Жанр: Драма
Брысь, крокодил (повести и рассказы)
...рники мерно размазывали воду по лобовому стеклу. То, что они
познакомились в
результате, а вернее, даже в процессе автокатастрофы (Олег уверял, что увидел
вдруг тетку,
несущуюся с закрытыми глазами и распахнутым ртом, - он сидел в "восьмерке"
своего
приятеля, на которую Саша выскочила в лоб, по неопытности и гололеду обгоняя
широкозадую
фуру), то, что все началось их обоюдным аффектом, ее шоком и вообще полнейшей
беспомощностью ("восьмерка" в последний миг вильнула вправо, Сашину же "волгу"
ударило
о фуру, снова швырнуло на встречную полосу, завертело и подставило под
тормозившую по
мере сил инвалидку, так что отделавшиеся испугом Олег и его приятель, выломав
заклинившую
дверь, вынимали Сашу, тревожно расспрашивали, ощупывали и тащили на одеяле к
своему
"жигуленку"), - все это с несомненностью свидетельствовало о том, что Олег хочет
вновь
воссоздать ситуацию их знакомства - в последней, быть может, тщетной надежде
возродить из
праха ее любовь.
Да. Но по какому праву - из маминого праха?! Саша всхлипнула, ощутила, что
больше
не может - до крика не может рывками ухватывать каждую новую пядь земли, вновь
замирать
на отвоеванном вонючем и гудящем пятачке, попробовала перестроиться в левый ряд,
он
двигался чуть резвее, но "мерседес", отливая металликом, выдавил ее оттуда. С
тем же отливом
ощетинившаяся морда была и у его владельца.
- Новый русский бультерьер! - она ударила по клаксону, однако его прижатые
к носу
глазки даже не дрогнули. - Чтоб ты до перекрестка не доехал!
Но он уже опередил ее на полный корпус и жирной складкой на стриженом
затылке
лыбился в ответ.
Всякий раз говоря очередной своей клиентке - какой-нибудь молодящейся
вдове,
неловко распродающей антиквариат: - Наше время - время интеллигентных людей
миновало, - Саша, сообразуясь с настроением и ситуацией, полновесным выдохом
добавляла:
- Представьте, ведь я уже докторскую начинала писать! - или: - Если бы меня
видели
сейчас мои аспиранты! - или: - Какое счастье, что хоть наши мужья не дожили до
дней
нашего позора!
Отарик - тот, к сожалению, в самом деле не дожил. Их брак был сначала
фиктивным,
потом дефективным...
А мама и дожила, и вволю успела поликовать. Потому что права оказалась в
кои-то веки:
настоящую профессию дочке дала. Чуть не пинками ее заталкивала в душный подвал
парикмахерской - и это в самое первое студенческое лето, когда до визга хотелось
и в
стройотряд, и в лагерь под Анапу. Нет, грязные головы мой. И ведь мыла, ревела,
а мыла. И уж
так от этих головомоек устала, что когда наконец ей доверили инструмент, снова
всплакнула и
стала разглядывать в зеркале - не клиента, конечно, а совершенно счастливую себя
- с
ножницами, за настоящей работой!
С ними и разъезжала теперь по клиенткам. Спасибо Отарику - не на своих
двоих. Шурик
с присущей ему глумливостью именовал этот брак Вторым Интернационалом (очевидно,
намекая на его нестойкость и скорый крах), свой же союз с буряткой гордо звал
Первым.
Народил узкоглазого сына, пристроил бурятку в Консерваторию читать историю
религий, то
есть тот же самый научный атеизм, но только без прежней аффектации. Зато
аффектирует сам:
- И ведь сумела, чертовка, перестроилась, овладела! - язык у него повернулся
такое ребенку
сказать.
"А ты, Женя, ему не ответила: уж если, папуля, она овладела у тебя одним
местом, то все
остальное?.." - "Ну мама!" - "Что мама?" - "Сначала ведь ты его увела. А потом
его у тебя
увели". - "А у тебя? У тебя отца не увели?" - "Ты же тоже его увела от Яси и
Тоси!" - "Не
хамить! Матери не хамят!" - "Значит, ты бабушке не хамишь, да? Ты ей только
дерзишь? Ты
ее всего-навсего с говном смешиваешь..." - "Не передергивай! И эту манеру взяла
от отца!"
- "Хорошо еще - не от заезжего молодца". - "Это он тебя научил?" - "Чему?" -
"Про
заезжего молодца?!" - "Остынь!" - "Он! Или бурятка нагундосила?" - "Когда ты
поймешь
наконец, что им вообще про тебя неинтересно?" - "Ах, скажите, пожалуйста! Про
что же им
интересно?" - "Про коммунистические идеи, которые стояли еще у колыбели
христианства,
как считает папа, и которые так просто, развалом какой-то империи не могут быть
отменены!"
- "А про меня ему, значит, неинтересно! В самом деле, какая-то парикмахерша,
содержащая
его дочку!" - "Ну мама! Что ты сравниваешь? Тут крах целой научной системы
воззрений,
может быть, крах развития всего человечества! А ты..." - "А я со своим
мелкотравчатым
крахом, да? Они украли мою диссертацию! Они сломали мою научную карьеру! И ты,
все это
зная! Ты!.." - "Ой, мам, но Вера - чума". - "А я тебе про что?" - "Ты совсем про
другое.
Вера говорит, что двадцать первый век будет определять собой желтая раса,
поэтому
христианство будет вытеснено буддизмом, который уже и сегодня является религией
интеллектуалов". - "Ты что - ходишь на ее лекции? В глаза мне смотри!" - "Это
она папу
загружает. А он ей: "Врешь, чмо юртовое!" Интересно, "чмо" - это что?" - "Не
знаю. Меня
он звал "чмо кукурузное". - "Хи-и-и-и! А похоже! Извини! Хиии-ии!"
С оскорбительной радостью, с тем же "хи-и-и" согласившись пожить у бабули,
пока Саша
устраивала свою с Отариком личную жизнь, Женька надолго у бабушки не задержалась
-
прибилась к Ясику и Тосику, своим сводным братьям, обитавшим в огромной квартире
на
Сивцевом Вражке. Не столько готовила, сколько кашеварила на всех, выпускные
экзамены
сдала кое-как, вступительные на юрфак провалила, получала копейки в юридической
консультации, воображая, что зарабатывает стаж, и радовалась жизни, как тысяча
канареек.
Впервые эта мысль пришла Саше, когда Женьке было года четыре: что у них с
Женькой
теперь один на двоих генератор, вырабатывающий радость жизни, что-то вроде
общего сердца
сиамских близнецов. И это открытие ее тогда почти не испугало. Однако сейчас,
когда
мучительное разделение их тел и судеб, по сути, было уже завершено, Саша с
пробуксовывающей, хлюпающей тоской ощущала, что источник когда-то жившей в ней
радости навсегда утрачен, унесен, похищен, спрятан в кулечке, в сверточке...
тесной, снова ей
тесной дубленки четвертого роста, сорок восьмого размера!
Единственное, что тебе не изменит, - магическая формула, с детства вбитая в
их
подкорку, удивительным образом выжившая и тогда, когда это единственное
скоропалительно
отменили: в листовках и комиксах, раздаваемых возле метро, этим единственным
отныне
именовался Христос - формула эта была некорректной по сути. Закурив, Саша с
удовольствием себе кивнула: в жизни есть только то, чему не изменишь ты, -
орущему на тебя
сверточку в турецкой дубленке, живущему с худосочным арабом...- Прекратите
сейчас!
Сейчас у тебя есть беда и покруче! - за рулем Саша запрещала себе думать об этом
Третьем,
можно сказать, Интернационале, о Коминтерне, можно сказать, потому что суставы и
мышцы
начинали от этого самопроизвольно подергиваться.
А что, если Женьку огорошить тем, что бабушка-де не перенесла такого
известия, - а
сделать это было еще не поздно! недели три назад она укатила с бой-френдом на юг
и, стало
быть, все могло выясниться уже без нее (к сороковинам, то есть максимум -
завтра, Женя
обещала вернуться, но юность есть юность, родства не помнящая!)...- так вот,
если Женьке
сказать, что бабуля, узнав про сожительство внучки с арабом, упала и, не приходя
в сознание,
умерла - Саша наконец-таки вклинилась в соседний ряд, двигавшийся чуть бойчей, -
Я
молодец, у меня все получится! - это может возыметь редкое, более того - по
назидательности ни с чем не сравнимое воздействие. Рядом с мамой ведь в самом
деле нашли
на полу телефон. А то, что она намеревалась вызвать скорую, было только
гипотезой! Вина
Олега (пока до конца не доказанная, зато какая чудовищная... Саше вдруг
вспомнилась еще
одна косвенная, а впрочем, скорее всего и неопровержимая улика!) давала Саше
полное право
списать на него этот самый последний и роковой разговор: "Нина Федоровна, вы
прописали на
своей жилплощади Женю". - "Да, Олег. Это мой долг". - "А знаете ли вы, что на
вашей
жилплощади может оказаться прописанным и гражданин Ливана?" - "Я вас не понимаю,
Олег!.." - "Сейчас поймете!" - Ну и так далее, с присущей ему прямолинейностью.
Умереть точно так, как жила, без всякой цели и смысла, Саша ей не позволит.
Женьку
мама по-своему любила. Вот и пусть ей поможет, чем может. Даже странно, как это
раньше не
пришло Саше в голову! Просто нужен был этот аффект. Будь он трижды неладен!
В первые дни, когда вязкий, черный ужас забил все поры, глаза, рот, душу,
Саша лежала
на диване или сидела, привалившись к нему спиной, на ковре, коньяк заедала
табачным дымом,
сигареты давила яростно, точно клопов, и затягивалась, должно быть, так же
яростно:
барашковые папахи вырастали на сигаретках в доли секунды, и этим притягивали
взгляд и его
же ужасали, и все время осыпались на синий халат. В голове почему-то вертелось:
визави меня
Везувий, пока не поняла, верней, не ощутила себя вдруг там, внутри брюлловской
картины, в
левом нижнем углу - крупной женщиной в темном пеплуме. Только прижать к себе
было
некого, хотя руки подрагивали и суетливо искали, кого бы - но не Олега же!
Разговоры,
которые в этот период он пытался вести с ней, не проникали в сознание целиком:
"И через три года выкапывали". - "Кого?" - "Монахов, Сашанечка! Останки
афонских
монахов". - "Кто выкапывал?" - "Другие монахи". - "Уйди. Нет. Посиди тут.
Молча!" -
"Если по прошествии трех лет кости оказывались белыми..." - "Ты - чудовище!" -
"Сашаронька, дослушай!" - "Ее нет... Я не могу себе это втемяшить: вообще нет!"
- "Но
кремация еще больше усугубит твое непонимание". - "Больше некуда, животное!" -
"Если
кости оказывались белыми, что свидетельствовало о праведности умершего, их
складывали в
раку, где они и хранились, заметь, доступные для обозрения. А вот кости желтого
цвета
закапывались в землю вновь, до достижения белизны". - "Сходи в угловой за
коньяком". -
"Час ночи, Саша!" - "Сходи в киоск". - "Не стоит, хватит, у тебя же сердце". -
"А у тебя?
Одни белые-белые кости, да? Раскопать тебя после смерти? Ты на это нарываешься?"
- "Мы
лишены культуры переживания смерти. И я решил облегчить тебе, насколько это
возможно..."
- "Хватит по живому кромсать, вивисектор несчастный!" - "Просто меня это вдруг
поразило
- сейчас! Ты дослушай! Какой парадокс! Так презирать плоть и верить в то, что
белизна
костей свидетельствует о чистоте души! Тут есть, есть над чем подумать!" -
"Ненавижу! Твою
степень тупости, твою ученую степень тупости!" - "А впрочем, никакого парадокса
и нет!
Плоть ведь тварная, сотворенная Им! Потому и мышей всегда жаль..." - "А меня?!
Меня не
жаль? Ты бы сел и поплакал со мной! Что ты мне мозги компостируешь? Я же все
равно
лишена культуры!" - "Я так не сказал, неправда! Я сказал, что мы все лишены..."
-
"Обалдеть! Я и при жизни-то не помню, когда ее целовала. А там - я не смогу. Я
боюсь!" -
"Вот поэтому-то я и рассказываю тебе..." - "Ты харакири мне делаешь - это ты
понимаешь?" - "Харакири, Сашанечка, можно сделать только самому себе". - "Я
историк! Я
знаю не хуже тебя!.. Вон отсюда, ничтожество, идиота кусок!"
А теперь он у нас не ничтожество, он теперь - бери выше - вандал!
По неспешной перегруппировке, которую Саша не столько различила, сколько
угадала
сквозь ливень, она поняла, что там, у перекрестка, - авария, слепившая в лепешку
пару-тройку
машин, судя по забитости трассы, минут сорок назад - может быть, как раз в то
мгновение,
когда один урод бил ее по ногам дубинкой, а другой помогал, выкручивая Саше
руку...
В глубине души Олег был романтик, и Сашей он пленился именно потому, что
она эту
сущность его не только разгадала, но и дала ей возможность раскрыться. В дни их
первых
свиданий, будто выхваченная из костра картофелина - с ладони на ладонь, - Олег
перепрыгивал с ноги на ногу, пытаясь попасть в штанину, когда Саша вдруг
вскрикивала: "Он
убьет меня!" - от любого, мало-мальски внятного шороха и прятала в подушку
прыгающее от
смеха лицо (Отарик был тогда еще жив, но вернуться из "командировки" никак не
мог, он
отдыхал со своей грузинской семьей то ли в Голландии, то ли в Греции - в силу
образа жизни
он менял адреса и маршруты). Однажды она даже умудрилась засунуть Олега в шкаф -
в дверь
позвонили - ну можно ли было этим пренебречь? - "Он убьет нас обоих!" - на
пороге
стояла побирушка, Саша протянула ей трешку, промурлыкала: - "Тут на хлеб и на
полкило
колбасы!" - громко хлопнула дверью, достала из антресоли чемодан и опрометью
бросилась
извлекать Олега из нафталинного удушья: "Я послала его в магазин! Больше мне не
звони! Я
сама тебя отыщу!" - И лизнула его пересохшие губы.
Отмазанный своим прежним тестем от армии, оделся Олег тем не менее ровно за
тридцать
секунд. Лифтом по инерции пренебрег и еще за тридцать сбежал с девятого этажа на
первый.
Это и было единственным в его жизни сафари.
Нет, конечно, не жажда мести, а тоска по природным, первозданным порывам
теплилась
все эти годы под его шелушащейся лысиной, так забавно отражающей кухонную
лампочку, так
отзывчиво сверкающей ей навстречу. Желание близости с ним, близости немедленной,
ошеломительно полной, вдруг растопило все Сашино тело, томительная немогота
переполнила
собой уже каждую клеточку - Не растекаться! Смотреть в оба! - горьковатый душок
его
дезодоранта каким-то чудом соткался из выхлопных дымов и буквально когтил
задрожавшие
ноздри - истома худосочных барышень, коленчатых, словно вал, словно первая
Олегова жена,
у Саши всегда вызывала усмешку: слишком мало в них было плоти, чтобы желать
столь же
яростно и неистово, - Бери вправо, кретинка! - с секундным опозданием вывернув
руль,
Саша едва не задела металлический барьер с прилипшей к нему красной тряпицей...
Пятна
крови размыло дождем. Но по меловому абрису, который с детским старанием наводил
на
асфальте молоденький лейтенант, она поняла, что стоявший чуть боком пустой и
целехонький
грузовик сбил кого-то, судя по малости контура - старушку или подростка, да и
вряд ли
перебегать дорогу в сотне метров от перекрестка взбрело бы в голову кому-то еще.
В
отрочестве - Саша отлично помнила это - все рисковое не только пугает, но и
влечет. А
иначе зачем бы им с Гриней было лазить по подвалам и чердакам, а в потемках
карабкаться
через скользкий каменный забор на кладбище, чтобы там целоваться?
В девятом классе его отбила у Саши одна гребчиха из института физкультуры.
Саша выла
от ревности, крутила хула-хуп, сидела на китайской диете-пытке, модно взбивала
волосы и
бежала в Гришанин двор - не подозревая о том, что у гребаной девушки с веслом
есть куда
более гребаный брат, - бежала так просто, подежурить с подругой и обрадоваться
до
поросячьего визга: "Гриня, познакомь!" - увидев его не с поджарой и мускулистой
кралей, а с
шикарным блондином в умопомрачительном плаще, названном в честь города Болонья.
В их
окраинном районе в таком плаще не появлялся еще никто - это противоестественное
событие
Саша в тот миг и переживала, не имея ресурсов вообразить, что на свете случаются
явления
куда более далекие от естества - всего в семи-восьми метрах от нее, за окном с
лиловыми
занавесками, - а она, метя в приоткрытую форточку, камушки им с подругой
бросала: дескать,
если балдеете под магнитофон, так можно же вместе.
Свою доверчивость и неискушенность Саша до сих пор считала главным
препятствием на
пути к тому, что американцы называют prosperity. Стук в моторе, досаждавший ей с
той
минуты, когда она свернула на Большую Коммунистическую, - ей только не хватало
сейчас
сломаться! - был более чем излишним тому подтверждением. Изъяв недельный Сашин
заработок, но и провозившись ведь целый день, автосервисный Вова сказал ей
позавчера, что
больше так стучать не будет. Пожалуй, и в самом деле, сейчас стучало иначе. И
снова
споткнувшись о собственную наивность - тупость, глупость, клинический аутизм,
нельзя в
сорок три быть такой идиоткой! - Саша втянула и прикусила нижнюю губу. Так и
парковалась, так и шагала - стаскивая с губы полупрозрачные чешуйки - по
длинному,
словно школьному, коридору какого-то проектного НИИ, сдававшего под офисы свой
второй
этаж. Уже выдумав, с чем к Гришику войдет: "Ты хорошо сидишь? Не упади! Офигеть,
что мне
мой урод устроил!" - вдруг ощутила вкус крови, а с ним - что жива, что соков и
сил - через
край, как у грозди переспелой изабеллы, лопнувшая мякоть которой вот так же
сочится, обещая
еще бродить и бродить, - так что дверь распахнула решительно и без стука.
Пухленькая Света, Женькина одноклассница, работавшая у Гришика с Мишиком на
побегушках, отвела от компьютерной перестрелки разгоряченное личико и после
звонкого:
- Здрасте! У-у, стрижечка у вас хай-классная какая! - вдруг перешла на
шепот: -
Григорий Андреич просил... в общем, только по кардинальным вопросам. Или если
какая-то
новость про Михаила Романыча.
- И который же день мы ждем новостей?
- Я думаю, - Света виновато пожала плечами, - второй.
Это означало, что Гришик лежал сейчас на проваленном диване подсобки,
ежеминутно
принимая единственно правильное решение: вышвырнуть Мишика навсегда, с одной
тощей
спортивной сумкой, с которой он подобрал его четырнадцать лет назад в какой-то
случайной
компании, или все-таки выставить на неделю, пусть оголодает, пусть одичает -
денег при
Мишике было всегда лишь на завтрак и пачку сигарет, - пусть пораскинет мозгами,
чего он
без Гришика стоит, и приползет на брюхе, и будет униженно просить... но нет, нет
и нет,
Гришин ему ответит, что этот ад невыносим, он так решил и это - однозначно,
бесповоротно,
навсегда!.. При слове навсегда из Гришиковых смутных, точно необработанный
янтарь, глаз
начинали обычно сочиться слезы, а из узеньких губок - тягучей смолой - слова:
"Ладно,
ладно, вернется - а там разберемся! Пусть мне только вернется!" - Саша же, как
правило, к
этому весело прибавляла: "А остальное купим!" - желая вселить в него отвагу,
задор и веру в
то, что все будет так же, как и было. Конечно, когда Шурик среди ясного дня
вдруг грянул о
разводе, а Михуил (в дни его случек с противоположным - Гриненому пониманию -
полом
он именовался именно так) пропадал на даче у какой-то кордебалетной дивы, или
когда Отарик
заперся с двумя шлюхами и Саша полтора дня не могла попасть в свою родную
квартиру и
ночевала у Грини, тем более Мишик уже четвертые сутки колобродил неведомо где, -
им
нечем было утешить друг друга, разве что нестерпимостью собственной муки, но и
тогда этот
вой на два голоса: "Сука! Скотина!" - "Кобель! Я ему жизнь хотела отдать!
Жизнь!" - "А я
уже ее отдал, жизнь, молодость - все, без остатка!" - "Думала, состаримся
красиво - как
люди!" - "Под забором издохнет! Ни копья не подам!" - даже этим они умудрялись
друг
друга ободрить: ведь не могло же все быть у обоих так безысходно и сходно!..
Светочкино мышиное "ой! вы куда?" проигнорировав, сосредоточившись на том,
что
сейчас ни о каком сходстве их ситуаций речи быть не может: столь невероятная,
умом не
постижимая напасть случается не то что один раз в жизни, вообще практически не
случается ни
у кого, а у нее, одной, может быть, во всей Москве, случилась - шагнула в
подсобку.
Гриня вздрогнул, отвел от калькулятора, как у кошки, расширенный желтый
взгляд:
- Михаил не звонил тебе? - и, предчувствуя Сашино "нет", судорожно потер
ладонью
свою подсветленную бородку. - А я его вычислил, фраера одноклеточного, - он за
деньгой
вчера рванул. За моей деньгой! К людям, которые удавятся, а не отдадут. Или сами
удавят! Или
уже удавили, - его быстрые пальцы добежали до вытравленного перекисью виска и
стали его
сердито ощипывать. - Разжиться он, понимаешь, решил втихаря! Нет, по моргам
пусть его
брательник ездит. Я - нет, я по моргам не ездок.
Саша присела на стул у двери и по его шаткому вздрогу - миллионеры хреновы
-
угадала в нем тот самый стул, который однажды уже развалился под ней двум
клиентам на
смех. Напрягла спину, пытаясь не шевелиться - пытаясь понять, чье же горе всетаки
горше:
может быть, еще не случившееся, может быть, вообще насквозь выдуманное Гришкино
или ее,
спазмом сдавившее горло, о котором вслух еще ни разу не говорила и вот теперь
сидела и слова
не могла сказать. Осмотрела его злые, проворные руки, крошечный, будто куриная
попка, рот
- в надежде немного взбодриться, что прежде ей почти всегда удавалось при мысли
о природе
противном, а его вот природе почему-то не противном ничуть... Поймала его
настороженный
взгляд:
- Я на завтра захоронение оформила, - и пошмыгала носом.
- В любом случае... да, я приду.
- Мамин прах кто-то выкрал. Его кто-то уже получил! По квитанции! Я сейчас
там была!
- То есть? - его голос отзывчиво дрогнул. - Когда?
- Я не знаю, мне не дали посмотреть. Они мне по икрам дубинкой, уроды!
- Кто, Александрина?
- Секьюрити - кто! Постсоветикус секьюрити.
- Давай-ка по порядку. По квитанции, которая хранилась дома, так? Кто-то
его получил.
Не Олег, не Евгения - они бы сказали... Следовательно?
- Так вот, чтоб ты знал: во-первых, Олег терпеть не мог моей мамы...
- Не надо ля-ля! - он бросил почти ей в лицо свои растопыренные ладони: -
Уж как ты
с ней могла по полгода не разговаривать! Не надо!
- Я могла? Или она могла?!
От пиликанья телефона Гриня вздрогнул, рот стянул точно резинку от трусов,
Светочкино
"Эпсилон ЛТД, да, малый опт, от пятисот, вы поедете на машине?" в его опустевшем
лице
ничего не изменило.
Повертев толстое обручальное кольцо на левом безымянном пальце - Саша
носила его в
память о первом своем феерическом, катастрофическом, гомерическом своем браке, -
судорожно ввинтив в правый безымянный тонюсенький золотой ободок, на который
только и
смог раскошелиться Олег, она закусила треснувшую губу и, стиснув ее, вновь
попробовала
взбодриться привкусом крови и тем еще, что в целом свете одна, горе -
беспрецедентное, а все
равно неважное, да просто неинтересное даже лучшему другу.
- Спит твой Мишик у какой-нибудь старой зазнобы. А завтра: здрасте,
проспамшись! -
и, в общем, хотела ведь успокоить, а он головой замотал:
- Нет! Он звонил тебе? Что ты несешь? - и ладонями стал глаза промокать. -
Это
совершенно исключено. Я же ей алименты плачу. Она мне ребенком клялась!
И пока он сморкался и кутал лицо в носовой платок, Саша думала сразу о том,
что же ей
теперь делать, и о том, что ее никогда и никто не любил за массу достоинств так,
как этот
отягощенный двумя образованиями дурак любил Михаила - за наглость и пьяный
кураж, за
бедность, никчемность, порочность - любил без памяти, а любить только и можно
без памяти
о немереном разнообразии лиц, дней, лет, клятв, мук, соитий - всего, что было и
есть на свете,
вплоть до прижитого Мишкой ребенка, слух о котором года полтора назад
прошвырнулся среди
общих знакомых, но, в общем-то, никого не убедил. И, следовательно, теперь Саше
придется с
деланным изумлением вопрошать: алименты? - Ни за что! Пусть маленечко отольет! -
как
говорила ей в детстве мама-покойница: больше поплачешь, меньше пописаешь.
Говорила
трехлетней рыдающей девочке, обеими ручонками ловившей ее ускользающий подол!..
Спустя
целую жизнь, когда подол этот стал просто тряпкой, - мама никогда ничего не
выбрасывала,
бедным не отдавала, складировала, - Саша увидела на полу ее ванной что-то
застиранное, но в
детстве - пестрое, и, еще до конца не узнав, ребрами почувствовала пустоту, а
потом под ними
стало жутковато, обморочно и сладко, как на диване-кровати, на котором,
наверное, позже,
очевидно, лет в семь, Саша пристрастилась под вечер засыпать, хотя чаще всего
была за это
бита звонкими, обидными шлепками, зато до шлепков было чудо перетекания туда и
обратно,
из пятна желтого торшера в густой, словно кисель, полусон и снова в тягучемедовую
явь -
под мамино: "Не спи! Я кому сказала! Дрянь такая! Теперь тебя некому нести!" -
потому что
отец от них уже ушел. И хотя мамины версии часто менялись: "Хуже вождя
краснокожих, кто
тебя выдержит, кроме меня? Потому что он сына хотел, а выродилась ты! Купи тебе
то, купи
тебе это - зачем, он свои денежки лучше на книжку снесет!" - от них одинаково
было некуда
деться, как внутри дивана, где Саша однажды едва не задохнулась, потому что
соседская
девочка Леля, уже начавшая было играть с нею в прятки, вдруг увидела из окна
кошку с
семенившими за нею котятами и убежала во двор.
- Я все понял. Доказать будет трудно, но при наличии хорошего следователя
возможно.
На адвоката выведу, - он массировал пальцами виски, в глаза не смотрел, блуждал
по
захламленному столу. - Отсудишь на перезахоронение и пару лимонов за моральный
вред.
- У кого?
- У крематория. Раз они выдали прах по ошибке, а те уже наверняка его
захоронили как
свой. И надпись написали.
- У попа была собака... Нет! - Саша замотала головой. - Только не это!
Этого не
может быть! Это - Олег! Я тебе говорю!
- На фига это Олегу, мать, ты что?
Под его выпученным взглядом прежние доводы на ум не пришли, просто помнила,
что
они были, и достаточно веские, а сейчас зароились другие - еще более
убедительные:
- Я прошу тебя, позвони ему.
- Я?!
- Скажи: Александра готова заплатить выкуп. Пусть скажет, сколько.
- Ты охренела?
- Я? Или он?! Он от Зои ко мне ушел - как не уходил! Перестал к ней за
книжками
бегать - теперь они сына с иглы снимают. Может, Алешеньке на наркотики остро
приспичило,
может, наоборот, на лечение? Может, им дачу не на что снять, у Зои астма
открылась с его
уходом, если, конечно, она все не врет? - И на ухмылочку его узкоротую
сорвалась: - Ты не
знаешь этого человека! Он способен на все! - И оттого, что вдруг поплыла вместе
с
поехавшим набекрень стулом, закричала: - Мне назло! От него даже мыши
разбежались! - и,
согнувшись, словно в радикулитной боли, отлепилась от стула, привалилась к окну
- лбом,
потом щекой. - А на новых мышей денег нет. Может быть, ему на мышей! - Стекло
источало
едва уловимую прохладу. И струилось вниз вместе с дождем.
- На то ты и овен, Александрина.
- На что?
Он ответил уже от двери:
- На то, чтобы верить в то, что вся галактика вертится вокруг тебя.
- Значит, ты
...Поділитися у соцмережах