Жанр: Драма

Брысь, крокодил (повести и рассказы)

сторінка №7

рники мерно размазывали воду по лобовому стеклу. То, что они
познакомились в
результате, а вернее, даже в процессе автокатастрофы (Олег уверял, что увидел
вдруг тетку,
несущуюся с закрытыми глазами и распахнутым ртом, - он сидел в "восьмерке"
своего
приятеля, на которую Саша выскочила в лоб, по неопытности и гололеду обгоняя
широкозадую
фуру), то, что все началось их обоюдным аффектом, ее шоком и вообще полнейшей
беспомощностью ("восьмерка" в последний миг вильнула вправо, Сашину же "волгу"
ударило
о фуру, снова швырнуло на встречную полосу, завертело и подставило под
тормозившую по
мере сил инвалидку, так что отделавшиеся испугом Олег и его приятель, выломав
заклинившую
дверь, вынимали Сашу, тревожно расспрашивали, ощупывали и тащили на одеяле к
своему
"жигуленку"), - все это с несомненностью свидетельствовало о том, что Олег хочет
вновь
воссоздать ситуацию их знакомства - в последней, быть может, тщетной надежде
возродить из
праха ее любовь.
Да. Но по какому праву - из маминого праха?! Саша всхлипнула, ощутила, что
больше
не может - до крика не может рывками ухватывать каждую новую пядь земли, вновь
замирать
на отвоеванном вонючем и гудящем пятачке, попробовала перестроиться в левый ряд,
он
двигался чуть резвее, но "мерседес", отливая металликом, выдавил ее оттуда. С
тем же отливом
ощетинившаяся морда была и у его владельца.
- Новый русский бультерьер! - она ударила по клаксону, однако его прижатые
к носу
глазки даже не дрогнули. - Чтоб ты до перекрестка не доехал!
Но он уже опередил ее на полный корпус и жирной складкой на стриженом
затылке
лыбился в ответ.
Всякий раз говоря очередной своей клиентке - какой-нибудь молодящейся
вдове,
неловко распродающей антиквариат: - Наше время - время интеллигентных людей
миновало, - Саша, сообразуясь с настроением и ситуацией, полновесным выдохом
добавляла:
- Представьте, ведь я уже докторскую начинала писать! - или: - Если бы меня
видели
сейчас мои аспиранты! - или: - Какое счастье, что хоть наши мужья не дожили до
дней
нашего позора!
Отарик - тот, к сожалению, в самом деле не дожил. Их брак был сначала
фиктивным,
потом дефективным...
А мама и дожила, и вволю успела поликовать. Потому что права оказалась в
кои-то веки:
настоящую профессию дочке дала. Чуть не пинками ее заталкивала в душный подвал
парикмахерской - и это в самое первое студенческое лето, когда до визга хотелось
и в
стройотряд, и в лагерь под Анапу. Нет, грязные головы мой. И ведь мыла, ревела,
а мыла. И уж
так от этих головомоек устала, что когда наконец ей доверили инструмент, снова
всплакнула и
стала разглядывать в зеркале - не клиента, конечно, а совершенно счастливую себя
- с
ножницами, за настоящей работой!
С ними и разъезжала теперь по клиенткам. Спасибо Отарику - не на своих
двоих. Шурик
с присущей ему глумливостью именовал этот брак Вторым Интернационалом (очевидно,
намекая на его нестойкость и скорый крах), свой же союз с буряткой гордо звал
Первым.
Народил узкоглазого сына, пристроил бурятку в Консерваторию читать историю
религий, то
есть тот же самый научный атеизм, но только без прежней аффектации. Зато
аффектирует сам:
- И ведь сумела, чертовка, перестроилась, овладела! - язык у него повернулся
такое ребенку
сказать.
"А ты, Женя, ему не ответила: уж если, папуля, она овладела у тебя одним
местом, то все
остальное?.." - "Ну мама!" - "Что мама?" - "Сначала ведь ты его увела. А потом
его у тебя
увели". - "А у тебя? У тебя отца не увели?" - "Ты же тоже его увела от Яси и
Тоси!" - "Не
хамить! Матери не хамят!" - "Значит, ты бабушке не хамишь, да? Ты ей только
дерзишь? Ты
ее всего-навсего с говном смешиваешь..." - "Не передергивай! И эту манеру взяла
от отца!"
- "Хорошо еще - не от заезжего молодца". - "Это он тебя научил?" - "Чему?" -
"Про
заезжего молодца?!" - "Остынь!" - "Он! Или бурятка нагундосила?" - "Когда ты
поймешь
наконец, что им вообще про тебя неинтересно?" - "Ах, скажите, пожалуйста! Про
что же им
интересно?" - "Про коммунистические идеи, которые стояли еще у колыбели
христианства,
как считает папа, и которые так просто, развалом какой-то империи не могут быть
отменены!"
- "А про меня ему, значит, неинтересно! В самом деле, какая-то парикмахерша,
содержащая
его дочку!" - "Ну мама! Что ты сравниваешь? Тут крах целой научной системы
воззрений,
может быть, крах развития всего человечества! А ты..." - "А я со своим
мелкотравчатым
крахом, да? Они украли мою диссертацию! Они сломали мою научную карьеру! И ты,
все это
зная! Ты!.." - "Ой, мам, но Вера - чума". - "А я тебе про что?" - "Ты совсем про
другое.

Вера говорит, что двадцать первый век будет определять собой желтая раса,
поэтому
христианство будет вытеснено буддизмом, который уже и сегодня является религией
интеллектуалов". - "Ты что - ходишь на ее лекции? В глаза мне смотри!" - "Это
она папу
загружает. А он ей: "Врешь, чмо юртовое!" Интересно, "чмо" - это что?" - "Не
знаю. Меня
он звал "чмо кукурузное". - "Хи-и-и-и! А похоже! Извини! Хиии-ии!"
С оскорбительной радостью, с тем же "хи-и-и" согласившись пожить у бабули,
пока Саша
устраивала свою с Отариком личную жизнь, Женька надолго у бабушки не задержалась
-
прибилась к Ясику и Тосику, своим сводным братьям, обитавшим в огромной квартире
на
Сивцевом Вражке. Не столько готовила, сколько кашеварила на всех, выпускные
экзамены
сдала кое-как, вступительные на юрфак провалила, получала копейки в юридической
консультации, воображая, что зарабатывает стаж, и радовалась жизни, как тысяча
канареек.
Впервые эта мысль пришла Саше, когда Женьке было года четыре: что у них с
Женькой
теперь один на двоих генератор, вырабатывающий радость жизни, что-то вроде
общего сердца
сиамских близнецов. И это открытие ее тогда почти не испугало. Однако сейчас,
когда
мучительное разделение их тел и судеб, по сути, было уже завершено, Саша с
пробуксовывающей, хлюпающей тоской ощущала, что источник когда-то жившей в ней
радости навсегда утрачен, унесен, похищен, спрятан в кулечке, в сверточке...
тесной, снова ей
тесной дубленки четвертого роста, сорок восьмого размера!
Единственное, что тебе не изменит, - магическая формула, с детства вбитая в
их
подкорку, удивительным образом выжившая и тогда, когда это единственное
скоропалительно
отменили: в листовках и комиксах, раздаваемых возле метро, этим единственным
отныне
именовался Христос - формула эта была некорректной по сути. Закурив, Саша с
удовольствием себе кивнула: в жизни есть только то, чему не изменишь ты, -
орущему на тебя
сверточку в турецкой дубленке, живущему с худосочным арабом...- Прекратите
сейчас!
Сейчас у тебя есть беда и покруче! - за рулем Саша запрещала себе думать об этом
Третьем,
можно сказать, Интернационале, о Коминтерне, можно сказать, потому что суставы и
мышцы
начинали от этого самопроизвольно подергиваться.
А что, если Женьку огорошить тем, что бабушка-де не перенесла такого
известия, - а
сделать это было еще не поздно! недели три назад она укатила с бой-френдом на юг
и, стало
быть, все могло выясниться уже без нее (к сороковинам, то есть максимум -
завтра, Женя
обещала вернуться, но юность есть юность, родства не помнящая!)...- так вот,
если Женьке
сказать, что бабуля, узнав про сожительство внучки с арабом, упала и, не приходя
в сознание,
умерла - Саша наконец-таки вклинилась в соседний ряд, двигавшийся чуть бойчей, -
Я
молодец, у меня все получится! - это может возыметь редкое, более того - по
назидательности ни с чем не сравнимое воздействие. Рядом с мамой ведь в самом
деле нашли
на полу телефон. А то, что она намеревалась вызвать скорую, было только
гипотезой! Вина
Олега (пока до конца не доказанная, зато какая чудовищная... Саше вдруг
вспомнилась еще
одна косвенная, а впрочем, скорее всего и неопровержимая улика!) давала Саше
полное право
списать на него этот самый последний и роковой разговор: "Нина Федоровна, вы
прописали на
своей жилплощади Женю". - "Да, Олег. Это мой долг". - "А знаете ли вы, что на
вашей
жилплощади может оказаться прописанным и гражданин Ливана?" - "Я вас не понимаю,
Олег!.." - "Сейчас поймете!" - Ну и так далее, с присущей ему прямолинейностью.
Умереть точно так, как жила, без всякой цели и смысла, Саша ей не позволит.
Женьку
мама по-своему любила. Вот и пусть ей поможет, чем может. Даже странно, как это
раньше не
пришло Саше в голову! Просто нужен был этот аффект. Будь он трижды неладен!

В первые дни, когда вязкий, черный ужас забил все поры, глаза, рот, душу,
Саша лежала
на диване или сидела, привалившись к нему спиной, на ковре, коньяк заедала
табачным дымом,
сигареты давила яростно, точно клопов, и затягивалась, должно быть, так же
яростно:
барашковые папахи вырастали на сигаретках в доли секунды, и этим притягивали
взгляд и его
же ужасали, и все время осыпались на синий халат. В голове почему-то вертелось:
визави меня
Везувий, пока не поняла, верней, не ощутила себя вдруг там, внутри брюлловской
картины, в
левом нижнем углу - крупной женщиной в темном пеплуме. Только прижать к себе
было
некого, хотя руки подрагивали и суетливо искали, кого бы - но не Олега же!
Разговоры,
которые в этот период он пытался вести с ней, не проникали в сознание целиком:
"И через три года выкапывали". - "Кого?" - "Монахов, Сашанечка! Останки
афонских
монахов". - "Кто выкапывал?" - "Другие монахи". - "Уйди. Нет. Посиди тут.
Молча!" -
"Если по прошествии трех лет кости оказывались белыми..." - "Ты - чудовище!" -
"Сашаронька, дослушай!" - "Ее нет... Я не могу себе это втемяшить: вообще нет!"
- "Но
кремация еще больше усугубит твое непонимание". - "Больше некуда, животное!" -
"Если
кости оказывались белыми, что свидетельствовало о праведности умершего, их
складывали в
раку, где они и хранились, заметь, доступные для обозрения. А вот кости желтого
цвета
закапывались в землю вновь, до достижения белизны". - "Сходи в угловой за
коньяком". -
"Час ночи, Саша!" - "Сходи в киоск". - "Не стоит, хватит, у тебя же сердце". -
"А у тебя?
Одни белые-белые кости, да? Раскопать тебя после смерти? Ты на это нарываешься?"
- "Мы
лишены культуры переживания смерти. И я решил облегчить тебе, насколько это
возможно..."
- "Хватит по живому кромсать, вивисектор несчастный!" - "Просто меня это вдруг
поразило
- сейчас! Ты дослушай! Какой парадокс! Так презирать плоть и верить в то, что
белизна
костей свидетельствует о чистоте души! Тут есть, есть над чем подумать!" -
"Ненавижу! Твою
степень тупости, твою ученую степень тупости!" - "А впрочем, никакого парадокса
и нет!
Плоть ведь тварная, сотворенная Им! Потому и мышей всегда жаль..." - "А меня?!
Меня не
жаль? Ты бы сел и поплакал со мной! Что ты мне мозги компостируешь? Я же все
равно
лишена культуры!" - "Я так не сказал, неправда! Я сказал, что мы все лишены..."
-
"Обалдеть! Я и при жизни-то не помню, когда ее целовала. А там - я не смогу. Я
боюсь!" -
"Вот поэтому-то я и рассказываю тебе..." - "Ты харакири мне делаешь - это ты
понимаешь?" - "Харакири, Сашанечка, можно сделать только самому себе". - "Я
историк! Я
знаю не хуже тебя!.. Вон отсюда, ничтожество, идиота кусок!"
А теперь он у нас не ничтожество, он теперь - бери выше - вандал!
По неспешной перегруппировке, которую Саша не столько различила, сколько
угадала
сквозь ливень, она поняла, что там, у перекрестка, - авария, слепившая в лепешку
пару-тройку
машин, судя по забитости трассы, минут сорок назад - может быть, как раз в то
мгновение,
когда один урод бил ее по ногам дубинкой, а другой помогал, выкручивая Саше
руку...
В глубине души Олег был романтик, и Сашей он пленился именно потому, что
она эту
сущность его не только разгадала, но и дала ей возможность раскрыться. В дни их
первых
свиданий, будто выхваченная из костра картофелина - с ладони на ладонь, - Олег
перепрыгивал с ноги на ногу, пытаясь попасть в штанину, когда Саша вдруг
вскрикивала: "Он
убьет меня!" - от любого, мало-мальски внятного шороха и прятала в подушку
прыгающее от
смеха лицо (Отарик был тогда еще жив, но вернуться из "командировки" никак не
мог, он
отдыхал со своей грузинской семьей то ли в Голландии, то ли в Греции - в силу
образа жизни
он менял адреса и маршруты). Однажды она даже умудрилась засунуть Олега в шкаф -
в дверь
позвонили - ну можно ли было этим пренебречь? - "Он убьет нас обоих!" - на
пороге
стояла побирушка, Саша протянула ей трешку, промурлыкала: - "Тут на хлеб и на
полкило
колбасы!" - громко хлопнула дверью, достала из антресоли чемодан и опрометью
бросилась
извлекать Олега из нафталинного удушья: "Я послала его в магазин! Больше мне не
звони! Я
сама тебя отыщу!" - И лизнула его пересохшие губы.

Отмазанный своим прежним тестем от армии, оделся Олег тем не менее ровно за
тридцать
секунд. Лифтом по инерции пренебрег и еще за тридцать сбежал с девятого этажа на
первый.
Это и было единственным в его жизни сафари.
Нет, конечно, не жажда мести, а тоска по природным, первозданным порывам
теплилась
все эти годы под его шелушащейся лысиной, так забавно отражающей кухонную
лампочку, так
отзывчиво сверкающей ей навстречу. Желание близости с ним, близости немедленной,
ошеломительно полной, вдруг растопило все Сашино тело, томительная немогота
переполнила
собой уже каждую клеточку - Не растекаться! Смотреть в оба! - горьковатый душок
его
дезодоранта каким-то чудом соткался из выхлопных дымов и буквально когтил
задрожавшие
ноздри - истома худосочных барышень, коленчатых, словно вал, словно первая
Олегова жена,
у Саши всегда вызывала усмешку: слишком мало в них было плоти, чтобы желать
столь же
яростно и неистово, - Бери вправо, кретинка! - с секундным опозданием вывернув
руль,
Саша едва не задела металлический барьер с прилипшей к нему красной тряпицей...
Пятна
крови размыло дождем. Но по меловому абрису, который с детским старанием наводил
на
асфальте молоденький лейтенант, она поняла, что стоявший чуть боком пустой и
целехонький
грузовик сбил кого-то, судя по малости контура - старушку или подростка, да и
вряд ли
перебегать дорогу в сотне метров от перекрестка взбрело бы в голову кому-то еще.
В
отрочестве - Саша отлично помнила это - все рисковое не только пугает, но и
влечет. А
иначе зачем бы им с Гриней было лазить по подвалам и чердакам, а в потемках
карабкаться
через скользкий каменный забор на кладбище, чтобы там целоваться?
В девятом классе его отбила у Саши одна гребчиха из института физкультуры.
Саша выла
от ревности, крутила хула-хуп, сидела на китайской диете-пытке, модно взбивала
волосы и
бежала в Гришанин двор - не подозревая о том, что у гребаной девушки с веслом
есть куда
более гребаный брат, - бежала так просто, подежурить с подругой и обрадоваться
до
поросячьего визга: "Гриня, познакомь!" - увидев его не с поджарой и мускулистой
кралей, а с
шикарным блондином в умопомрачительном плаще, названном в честь города Болонья.
В их
окраинном районе в таком плаще не появлялся еще никто - это противоестественное
событие
Саша в тот миг и переживала, не имея ресурсов вообразить, что на свете случаются
явления
куда более далекие от естества - всего в семи-восьми метрах от нее, за окном с
лиловыми
занавесками, - а она, метя в приоткрытую форточку, камушки им с подругой
бросала: дескать,
если балдеете под магнитофон, так можно же вместе.
Свою доверчивость и неискушенность Саша до сих пор считала главным
препятствием на
пути к тому, что американцы называют prosperity. Стук в моторе, досаждавший ей с
той
минуты, когда она свернула на Большую Коммунистическую, - ей только не хватало
сейчас
сломаться! - был более чем излишним тому подтверждением. Изъяв недельный Сашин
заработок, но и провозившись ведь целый день, автосервисный Вова сказал ей
позавчера, что
больше так стучать не будет. Пожалуй, и в самом деле, сейчас стучало иначе. И
снова
споткнувшись о собственную наивность - тупость, глупость, клинический аутизм,
нельзя в
сорок три быть такой идиоткой! - Саша втянула и прикусила нижнюю губу. Так и
парковалась, так и шагала - стаскивая с губы полупрозрачные чешуйки - по
длинному,
словно школьному, коридору какого-то проектного НИИ, сдававшего под офисы свой
второй
этаж. Уже выдумав, с чем к Гришику войдет: "Ты хорошо сидишь? Не упади! Офигеть,
что мне
мой урод устроил!" - вдруг ощутила вкус крови, а с ним - что жива, что соков и
сил - через
край, как у грозди переспелой изабеллы, лопнувшая мякоть которой вот так же
сочится, обещая
еще бродить и бродить, - так что дверь распахнула решительно и без стука.

Пухленькая Света, Женькина одноклассница, работавшая у Гришика с Мишиком на
побегушках, отвела от компьютерной перестрелки разгоряченное личико и после
звонкого:
- Здрасте! У-у, стрижечка у вас хай-классная какая! - вдруг перешла на
шепот: -
Григорий Андреич просил... в общем, только по кардинальным вопросам. Или если
какая-то
новость про Михаила Романыча.
- И который же день мы ждем новостей?
- Я думаю, - Света виновато пожала плечами, - второй.
Это означало, что Гришик лежал сейчас на проваленном диване подсобки,
ежеминутно
принимая единственно правильное решение: вышвырнуть Мишика навсегда, с одной
тощей
спортивной сумкой, с которой он подобрал его четырнадцать лет назад в какой-то
случайной
компании, или все-таки выставить на неделю, пусть оголодает, пусть одичает -
денег при
Мишике было всегда лишь на завтрак и пачку сигарет, - пусть пораскинет мозгами,
чего он
без Гришика стоит, и приползет на брюхе, и будет униженно просить... но нет, нет
и нет,
Гришин ему ответит, что этот ад невыносим, он так решил и это - однозначно,
бесповоротно,
навсегда!.. При слове навсегда из Гришиковых смутных, точно необработанный
янтарь, глаз
начинали обычно сочиться слезы, а из узеньких губок - тягучей смолой - слова:
"Ладно,
ладно, вернется - а там разберемся! Пусть мне только вернется!" - Саша же, как
правило, к
этому весело прибавляла: "А остальное купим!" - желая вселить в него отвагу,
задор и веру в
то, что все будет так же, как и было. Конечно, когда Шурик среди ясного дня
вдруг грянул о
разводе, а Михуил (в дни его случек с противоположным - Гриненому пониманию -
полом
он именовался именно так) пропадал на даче у какой-то кордебалетной дивы, или
когда Отарик
заперся с двумя шлюхами и Саша полтора дня не могла попасть в свою родную
квартиру и
ночевала у Грини, тем более Мишик уже четвертые сутки колобродил неведомо где, -
им
нечем было утешить друг друга, разве что нестерпимостью собственной муки, но и
тогда этот
вой на два голоса: "Сука! Скотина!" - "Кобель! Я ему жизнь хотела отдать!
Жизнь!" - "А я
уже ее отдал, жизнь, молодость - все, без остатка!" - "Думала, состаримся
красиво - как
люди!" - "Под забором издохнет! Ни копья не подам!" - даже этим они умудрялись
друг
друга ободрить: ведь не могло же все быть у обоих так безысходно и сходно!..
Светочкино мышиное "ой! вы куда?" проигнорировав, сосредоточившись на том,
что
сейчас ни о каком сходстве их ситуаций речи быть не может: столь невероятная,
умом не
постижимая напасть случается не то что один раз в жизни, вообще практически не
случается ни
у кого, а у нее, одной, может быть, во всей Москве, случилась - шагнула в
подсобку.
Гриня вздрогнул, отвел от калькулятора, как у кошки, расширенный желтый
взгляд:
- Михаил не звонил тебе? - и, предчувствуя Сашино "нет", судорожно потер
ладонью
свою подсветленную бородку. - А я его вычислил, фраера одноклеточного, - он за
деньгой
вчера рванул. За моей деньгой! К людям, которые удавятся, а не отдадут. Или сами
удавят! Или
уже удавили, - его быстрые пальцы добежали до вытравленного перекисью виска и
стали его
сердито ощипывать. - Разжиться он, понимаешь, решил втихаря! Нет, по моргам
пусть его
брательник ездит. Я - нет, я по моргам не ездок.
Саша присела на стул у двери и по его шаткому вздрогу - миллионеры хреновы
-
угадала в нем тот самый стул, который однажды уже развалился под ней двум
клиентам на
смех. Напрягла спину, пытаясь не шевелиться - пытаясь понять, чье же горе всетаки
горше:
может быть, еще не случившееся, может быть, вообще насквозь выдуманное Гришкино
или ее,
спазмом сдавившее горло, о котором вслух еще ни разу не говорила и вот теперь
сидела и слова
не могла сказать. Осмотрела его злые, проворные руки, крошечный, будто куриная
попка, рот
- в надежде немного взбодриться, что прежде ей почти всегда удавалось при мысли
о природе
противном, а его вот природе почему-то не противном ничуть... Поймала его
настороженный
взгляд:
- Я на завтра захоронение оформила, - и пошмыгала носом.

- В любом случае... да, я приду.
- Мамин прах кто-то выкрал. Его кто-то уже получил! По квитанции! Я сейчас
там была!
- То есть? - его голос отзывчиво дрогнул. - Когда?
- Я не знаю, мне не дали посмотреть. Они мне по икрам дубинкой, уроды!
- Кто, Александрина?
- Секьюрити - кто! Постсоветикус секьюрити.
- Давай-ка по порядку. По квитанции, которая хранилась дома, так? Кто-то
его получил.
Не Олег, не Евгения - они бы сказали... Следовательно?
- Так вот, чтоб ты знал: во-первых, Олег терпеть не мог моей мамы...
- Не надо ля-ля! - он бросил почти ей в лицо свои растопыренные ладони: -
Уж как ты
с ней могла по полгода не разговаривать! Не надо!
- Я могла? Или она могла?!
От пиликанья телефона Гриня вздрогнул, рот стянул точно резинку от трусов,
Светочкино
"Эпсилон ЛТД, да, малый опт, от пятисот, вы поедете на машине?" в его опустевшем
лице
ничего не изменило.
Повертев толстое обручальное кольцо на левом безымянном пальце - Саша
носила его в
память о первом своем феерическом, катастрофическом, гомерическом своем браке, -
судорожно ввинтив в правый безымянный тонюсенький золотой ободок, на который
только и
смог раскошелиться Олег, она закусила треснувшую губу и, стиснув ее, вновь
попробовала
взбодриться привкусом крови и тем еще, что в целом свете одна, горе -
беспрецедентное, а все
равно неважное, да просто неинтересное даже лучшему другу.
- Спит твой Мишик у какой-нибудь старой зазнобы. А завтра: здрасте,
проспамшись! -
и, в общем, хотела ведь успокоить, а он головой замотал:
- Нет! Он звонил тебе? Что ты несешь? - и ладонями стал глаза промокать. -
Это
совершенно исключено. Я же ей алименты плачу. Она мне ребенком клялась!
И пока он сморкался и кутал лицо в носовой платок, Саша думала сразу о том,
что же ей
теперь делать, и о том, что ее никогда и никто не любил за массу достоинств так,
как этот
отягощенный двумя образованиями дурак любил Михаила - за наглость и пьяный
кураж, за
бедность, никчемность, порочность - любил без памяти, а любить только и можно
без памяти
о немереном разнообразии лиц, дней, лет, клятв, мук, соитий - всего, что было и
есть на свете,
вплоть до прижитого Мишкой ребенка, слух о котором года полтора назад
прошвырнулся среди
общих знакомых, но, в общем-то, никого не убедил. И, следовательно, теперь Саше
придется с
деланным изумлением вопрошать: алименты? - Ни за что! Пусть маленечко отольет! -
как
говорила ей в детстве мама-покойница: больше поплачешь, меньше пописаешь.
Говорила
трехлетней рыдающей девочке, обеими ручонками ловившей ее ускользающий подол!..
Спустя
целую жизнь, когда подол этот стал просто тряпкой, - мама никогда ничего не
выбрасывала,
бедным не отдавала, складировала, - Саша увидела на полу ее ванной что-то
застиранное, но в
детстве - пестрое, и, еще до конца не узнав, ребрами почувствовала пустоту, а
потом под ними
стало жутковато, обморочно и сладко, как на диване-кровати, на котором,
наверное, позже,
очевидно, лет в семь, Саша пристрастилась под вечер засыпать, хотя чаще всего
была за это
бита звонкими, обидными шлепками, зато до шлепков было чудо перетекания туда и
обратно,
из пятна желтого торшера в густой, словно кисель, полусон и снова в тягучемедовую
явь -
под мамино: "Не спи! Я кому сказала! Дрянь такая! Теперь тебя некому нести!" -
потому что
отец от них уже ушел. И хотя мамины версии часто менялись: "Хуже вождя
краснокожих, кто
тебя выдержит, кроме меня? Потому что он сына хотел, а выродилась ты! Купи тебе
то, купи
тебе это - зачем, он свои денежки лучше на книжку снесет!" - от них одинаково
было некуда
деться, как внутри дивана, где Саша однажды едва не задохнулась, потому что
соседская
девочка Леля, уже начавшая было играть с нею в прятки, вдруг увидела из окна
кошку с
семенившими за нею котятами и убежала во двор.

- Я все понял. Доказать будет трудно, но при наличии хорошего следователя
возможно.
На адвоката выведу, - он массировал пальцами виски, в глаза не смотрел, блуждал
по
захламленному столу. - Отсудишь на перезахоронение и пару лимонов за моральный
вред.
- У кого?
- У крематория. Раз они выдали прах по ошибке, а те уже наверняка его
захоронили как
свой. И надпись написали.
- У попа была собака... Нет! - Саша замотала головой. - Только не это!
Этого не
может быть! Это - Олег! Я тебе говорю!
- На фига это Олегу, мать, ты что?
Под его выпученным взглядом прежние доводы на ум не пришли, просто помнила,
что
они были, и достаточно веские, а сейчас зароились другие - еще более
убедительные:
- Я прошу тебя, позвони ему.
- Я?!
- Скажи: Александра готова заплатить выкуп. Пусть скажет, сколько.
- Ты охренела?
- Я? Или он?! Он от Зои ко мне ушел - как не уходил! Перестал к ней за
книжками
бегать - теперь они сына с иглы снимают. Может, Алешеньке на наркотики остро
приспичило,
может, наоборот, на лечение? Может, им дачу не на что снять, у Зои астма
открылась с его
уходом, если, конечно, она все не врет? - И на ухмылочку его узкоротую
сорвалась: - Ты не
знаешь этого человека! Он способен на все! - И оттого, что вдруг поплыла вместе
с
поехавшим набекрень стулом, закричала: - Мне назло! От него даже мыши
разбежались! - и,
согнувшись, словно в радикулитной боли, отлепилась от стула, привалилась к окну
- лбом,
потом щекой. - А на новых мышей денег нет. Может быть, ему на мышей! - Стекло
источало
едва уловимую прохладу. И струилось вниз вместе с дождем.
- На то ты и овен, Александрина.
- На что?
Он ответил уже от двери:
- На то, чтобы верить в то, что вся галактика вертится вокруг тебя.
- Значит, ты

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.