Жанр: Драма
Брысь, крокодил (повести и рассказы)
...вич ушел - отдохнуть
перед
спектаклем. И тогда они за ним следом на трамвае бросились.
Опасаясь опять ничего не запомнить и вернуться к мамаше ни с чем, А.И.
старался не на
Ирину Олеговну смотреть, а за окошко или же на других пассажиров: на девушку в
толстой,
будто насосом накачанной куртке, долизывающую палочку от эскимо, на голубеньких
попугайчиков в клетке у мальчика на коленях, на товарища майора, у компостера
стоящего и
всем-всем безотказно пробивающего талоны... Но стоило трамваю дернуться, как
запахи
жасмина и белой сирени вновь накрывали с головой. И, упрямо не поворачивая
короткой шеи,
он все-таки косился в ее глаза: они в городе почему-то стали светлее, словно в
крепкий чай
лимона выдавили.
Когда А.И. ей об этом с удивлением сказал, она улыбнулась:
- А сколько вам лет, если не секрет?
- Опять дурачком показался!
- Нет! Арнольд Иванович, нет!
- Альберт Иванович! - И он снова зашелся звонким, неостановимым смехом, но
тут за
окном вывеска показалась "1000 мелочей", и, схватив Ирину Олеговну за руку, он
бросился к
задней двери, так что она уже в магазине опомнилась:
- А как вы догадались, что мне нужен порошок?
Взрослая женщина, а точно ребенок!
Надфилей с мелкой насечкой не оказалось, зато тисочков миниатюрных - никак
их найти
не ожидал - на радостях две пары купил. Но чтоб мамашу транжирством не огорчать,
пока на
почте решил их припрятать.
Когда уже к двери подходили, спохватился:
- Стойте! А дихлофос? Я вам не показывал, как Чукча тараканов ловит?
Отдельный
номер!
- Вы не обижайтесь, но у Григория Львовича вы лучше ни о чем таком не
говорите. По
делу спросим и уйдем, ладно?
- Он что у вас - в эмпиреях летает?
- Не летает, а витает. Идите платить.
В трамвай садиться не стали - пешком оставшуюся остановку пошли, вместе с
другими
прохожими, деревьями и машинами в витринах отражаясь. Вот такая это была улица -
витрины рекой. И всё, буквально всё за ними есть! А чувства - противоречивые: и
радость, и
стыд - перед теми, кто бедствует на других континентах.
- А вы, Ирина Олеговна, не забыли, что такое эмпирей? - вдруг вспомнилось и
досадно
стало.
- Эмпирей? Наверно, что-то эмпирическое, конкретное...
- Самую высокую часть неба древние греки, по недомыслию, населяли богами.
Вот там,
в эмпиреях, боги греческие, если хотите - витали, а если хотите - летали.
И до самых дирижеровых дверей - двойных, дубовых - он ей свою любимую книгу
из
"Энеиды" читал - шестую: только не про эмпирей, а наоборот - про глубь
преисподней. С
тех пор как Мишка со Светкой ночью под ним матрас подожгли, память у него
уникальная
сделалась: два раза прочтет - и все запомнил. Ему это нисколько не трудно было,
а люди
вокруг поражались и ахали.
- Что ж, и об этом скажу, без ответа тебя не оставлю,-
Начал родитель Анхиз и все рассказал по порядку.-
Землю, небесную твердь и просторы водной равнины,
Лунный блистающий шар, и Титана светоч, и звезды,-
Все питает душа, и дух, по членам разлитый,
Движет весь мир, пронизав необъятное тело...
Обидно: как раз в этом месте страница в библиотечной книжке была вырвана, и
что же
дальше раскрыл покойный родитель Энею - самое-то главное - узнать Альберту
Ивановичу
не удалось. Будь подходящий момент, он у Ирины Олеговны бы спросил, но как раз в
этом
месте они уже из лифта вышли. И она, одною рукою шпильки в волосах пересчитывая,
другою
- в звонок звонить стала. А он бросился дерево выстукивать, потому что не
поверил сначала,
чтоб столько дуба зря ушло. Но с другой стороны, и не жалко: дуб ведь в музыке
бесполезен.
А Григорий Львович, будто желудь, на порожек выкатился - кругленький, в
трусах, а на
голове сетка. Очень А.И. понравилось, что главный дирижер их так запросто
встречает. А когда
он еще и запел "Ни сна, ни отдыха измученной душе" - чуть в ладоши не
зааплодировал.
Ирина же Олеговна вся почему-то напряглась, чаинки ресниц сблизила:
- Я не настаиваю на фрачной паре, но все-таки! Адольф Иванович приехал к
нам из
области!
- Погибло все: и честь моя, и слава, - совсем опечалился дирижер.
- Нет! Нет! Меня не стесняйтесь. Мы с мамашей, когда самая жара, еще и не
так!.. Вы
только одобрение дайте: язычки в волынку из бузины бы, а? Я в том году
замечательной
бузины насушил!
- А что - я похож на миллионера? Я могу за свой счет держать настройщика?
Для двух
тактов - как?
- Я сам! Я же понимаю, опера - храм! А час на автобусе мне нетрудно!
- Бессмысленно, хотя и трогательно, - и Григорий Львович в знак уважения и
прощания низко уронил плешивую, сеткой стянутую голову.
Не зная, что бы сделать приятного для такого известного, но все равно
простого человека,
А.И. вынул из авоськи аэрозоль с дихлофосом:
- Возьмите, я вас очень прошу - на память.
- Крайне признателен! И большой привет от меня вашей маме, которую, увы, не
имею
чести знать! - Прижав подарок к седой курчавой груди, дирижер еще раз поклонился
и
хлопнул дверью.
А.И. повернул к Ирине Олеговне свое рыхлое, обезображенное гримасой счастья
лицо.
- Такой человек! Забудьте, - почему-то велела она.
- Такого человека?! Никогда! - поклялся он и с удивлением обнаружил, с
какою
ласковою усмешкой гладят его лицо ее глаза.
С этой минуты и до самого момента завершения работы вдохновение уже совсем
не
покидало А.И. Он и к Таисьиному палисаду перестал делать круг, и почту в том
месяце
разносил, все путая, - домой спешил. Работал до рассвета. А по утрам видел
кошмары и
наваждения. Иной сон и начинался в бестревожных голубовато-желтых тонах, среди
чудесных,
сменяющих друг друга небесных явлений, но в конце концов он непременно
оказывался на
сцене - весь измазанный сажей. И тут-то выяснялось, что небесные явления - всего
только
декорации и что Отелло в антракте пропал, а потому весь зал и артисты смотрят на
него в
немом ожидании. И бежать некуда, а слов он не знал, но куда больше давил его
страх не
рассчитать силы и в самом деле задушить Дездемону. И тогда он бросался к
волынщику и
начинал душить козу, а она все равно кричала тоненьким женским голоском.
Кончался этот сон
по-разному... В то незабвенное утро, когда А.И. проснулся на полу, разгневанные
работники
театра бросились на него, чтобы спасти волынку. Каждый тянул инструмент на себя.
Сначала
лопнули мехи, потом хрустнула игровая трубка... А потом он увидел над собой лицо
мамаши:
- Чего орешь?
Думал, она наклонилась к нему, - нет. Думал, на колени встала, - нет.
Выходит, что же
это она - во весь рост?
- Мамаша, я проснулся?
- Проснулся.
- А вы почему маленькая такая?
- Заметил-таки!
- Мамаша! В вас ведь и метра не будет!
- Ну метр, положим, будет. Утром мерилась - метр двадцать было.
- Мамаша, щипните меня! Нет, шилко вон лежит. Лучше шилком!
- Не ори. Без тебя тошно.
- Это что же - болезнь такая? Вы к врачу ходили?
- Метр сорок девять во мне еще было - пошла.
- Ну?!
- Врачиха-то новая. Месяц с меня анализы снимала - здоровье, говорит, как у
молоденькой. А во мне к тому времени уж метр сорок осталось! Я говорю: неужели
разницы не
видите? А она говорит: если кажется всякое, могу к психиатру направление дать,
климакс -
все бывает.
- И такое?! Такое тоже?
- Послал бог недоумка.
- Я вас просил, мамаша.
- Симптомов нет - выходит, и болезни нет! Против науки не попрешь.
- Мамаша, мне страшно!
- Сейчас - что? Вот, думаю, к осени...
- А что к осени? Не молчите - ну?
- Разнюнился, балбешечка. И на кого тебя оставлю?
- А вы не оставляйте.
- Сморкайся, - вдруг больно за нос схватила, туда-сюда помотала и обратно
платок за
пазуху сунула. - Теперь запоминай. Светка как смекнет, что нет меня - Дуська же
ей
напишет, что мамаши твоей давно не видать, - сразу за кольцом бабкиным явится.
Она сюда
сколько лет носа не казала?
- Так с тех пор, как вы ее в раздевалке с физруком застукали.
- Ну, застукать не успела. А подозрений по сей день не сниму!
- Хороший был физрук. Хоть на протезе, а в волейбол с нами играл. Даже
плакали
некоторые, когда он увольнялся.
- Светке - шиш. Понял?
- Это нетрудно понять, а...
- За Светкой дядя твой явится. Мужик он глупый, нежадный, а жена - волчица.
Все
одно тебя облапошит. Так ты что ей отдашь, у дядьки в двойном размере обратно
проси. И
главное: на Таиське жениться не смей! Оттуда прокляну! Я с Кондратьевной
договорилась.
- О чем?
- Она на тебя согласна.
- Беззубая ведь она.
- На меньше объест.
- И глухая!
- Очень надо ей слушать, как ты дудки с утра до ночи строишь! Чистенькая
она и
бездетная. Но сначала убедись, что меня уже точно нет - вовсе.
- А-а-а...
- Не вой! Все понял?
- Все-о!
Только тут припомнил А.И., что уж месяц скоро, как не выходит мамаша из
дома. Еду ему
покупать велит. А ему по пути - вот он и не заметил особо. Людям сказала
говорить, что
уехала к тетке в Кандалакшу, и вдруг заболела тетка, и не на кого ее сбыть. Он и
говорил, ему
это тоже нетрудно было. А оказалось - вот что!
Вдоволь они в то утро поплакали. А уж Чукча, душа, вовсю рядышком
наскулилась. И что
особенно-то сердце рвало - мамаша теперь с нею и не спорила. Солнце уже до
буфета
добралось - зайчики из него в глаза запрыгали, а они так и сидели на половичке,
в кучу
сбившись. Будто полярники на льдине, будто необоримым течением их несло прочь от
людей и
спасения. И вдруг счастливая мысль в голову пришла! На колени А.И. усадил
мамашу, к себе
прижал:
- А ну дыхни на меня - ну! Была бы заразная у тебя болезнь, роднуля, дуся!
- И чтоб
гребенка не мешала по головке ее гладить, гребенку вынул и седые куделечки
расчесывать стал:
до того они нежные оказались - как у младенца. - Не прячь личико - дыхни! И я
тоже
маленьким сделаюсь. Летом с мальчишками мяч погоняю - ну, на прощание. А по
осени
заживем мы с тобой, как букашечки, на нашей гераньке. Зелено, солнце за окном.
Ты да я -
чего еще желать?
- А кинутся: пусто! И поселят черт-те кого! А жильцы гераньку с нами - и на
помойку!
- Ой, мамаша, я и не подумал.
- Круглый ты...
- Вы опять!
- Сирота круглый!
- Мамаша! Не оставляйте меня! Лучшая, добрейшая в мире мамаша!
- Прежде надо было меня любить. Прежде!
Так и начали друг за другом сбываться прозорливые мамашины слова.
2
А только странная вещь - счастье. Сразу никогда себя не даст различить.
Иные думают, будто счастье - это если все хорошо и идеалоподобно. И в
книжках так
пишут. А.И. читал, когда-то очень много читал. Он и сам так думал - всего
квартал, всего
месяц назад. А на самом деле, в буквальной жизни все как раз наоборот вышло.
Уж такое случилось лето - уж такое! Мало того, что к середине июня мамаша
под столом
свободно разгуливала, - еще один гром с тарарамом: Таисью из петли чуть живой
вынули. С
ребеночком к ней пришли, чтоб грыжу она ему заговорила, да едва того младенчика
и не
выронили насовсем - мамаша бедная громче младенчика заголосила.
Альберта Ивановича, конечно, в тот же час на маршруте нашли и с намеком ему
доложили: вот, дескать, что учиняют над собой покинутые одиночки. Будто это она
в первый
раз. Будто только вчера, а не год назад дружбе их полюбовной конец пришел. Тем
он себя
утешал всю дорогу. А когда на велосипеде в больничный коридор вкатил и не
пускать его
стали, как зарычал, сестру отпихнул, споткнулся и на колени как раз перед самой
койкой
рухнул:
- Таичка, свечечка моя! Не дам тебе истаять, не дам! - И лодыжечки ее
заледенелые
целовать стал. До слез она, бывало, умилялась, отчего-то особенно нравилось ей,
когда он
лодыжки ее вечно холодные лаской отогревает. - Ты гори, гори.
- Горю, - то ли шепнула, то ли почудилось, потому что уже в тот момент
истопник с
санитаром сзади бросились и вытаскивать его из палаты стали.
Вот так и началось лето - зеленое, буйное. Там, где фейерверк цветов был,
яблочки из
листвы торчат. Детвора в каждой канаве полощется - уток пугает. Рядом коровы
сопят, часами
от сладкого клевера головы не отнимая. А земляники уродило в тот год - ведрами
несли!
Мамаша все в лесок за нею просилась:
- Я маленькая теперь, проворная. Снеси! В последний раз витаминов сыну
насобираю.
Купил ей А.И. в отделе игрушек метр бумажный: возле каждого круглого числа
-
картинка, чтоб нескучно измеряться было, и говорит:
- До пятидесяти сантиметров дотянешь - в корзинке уместишься. А так?
А она погрустнела, но спорить не стала:
- Это уж, видно, когда грибы пойдут.
И хоть бы раз обругала или огород услала полоть - нет!
- Не уходи, сынок. Дома побудь, - и так заискивающе снизу глядит, вся в
единый
лоскутик обмотанная, как девочка индианская. А на ногах - сандалики его детские.
Выходит,
не зря хранила.
И как-то само собой получаться стало: то он ей с работы конфетку несет, то
высоконький
стульчик ей с перильцем мастерит, то в корыте купает и спеленутую спать несет...
А однажды
из-за пряника с повидлом до драки у нее с Чукчей дело дошло. Так А.И. собачку в
туалете
запер, мамашу в угол поставил, сел за волынку и ждет. Покапризничала в углу
мамаша, слюни
попускала, а убегать не стала - поняла, значит, что сын по справедливости
рассудил. Отложил
тогда А.И. работу - хоть на едином дыхании в тот день последние штрихи клал, -
на руки
мамашу взял и на целых полчаса к окошку понес. Больше хоккея обожала теперь
мамаша
сквозь гардину на улицу поглядеть: и как Верка с пункта стеклотары очередной
ковер выбивает
(специально похожей расцветки ковры скупала, чтоб соседи думали, будто один у
нее ковер,
будто соседи - идиоты), и как Юрок, поддавши, на мопеде зигзаги выписывает
ловко, и как
дед Андрей козу на общественном газоне пасет (потому что умными все сделались: и
с
удобствами в пятиэтажках желают жить, и с парным молоком расстаться боятся). Как
и прежде,
буквально на все свой острый взгляд имела!
Только опускать ее хотел - захныкала:
- Еще! Еще!
- Нельзя больше. Альбертику на работу пора.
Лишний раз мамашу одну бросать, конечно, постыдно было. Да уж таким
неблагодарным
сыном он уродился: безнаказанностью своей пользоваться стал, врать обучился, а
приврав -
жалейку незаметно в карман совал и к Таисье шел. Как только из лечебницы Таисья
освободилась, вернулась к ним их прежняя негасимая дружба.
"Присушила", "опоила" - разные несознательные слова про них за спиною
шептали. Да
разве знали они ее?
Конечно, жила Тая таборно, бестолково: хоть и свой дом имела, а будто
вокзал - лежанка
в углу, табуретка и три кошки то на печь, то обратно с печи на пол скачут.
Конечно, теперь с
ней стало куда трудней. Но это только поначалу. А уж зато после - после!..
Однако поначалу и вправду не рад бывал, что пришел. Сидит его королевна на
постели
неприбранной, острые колени руками обхвачены - вся точно ножик складной.
- Таичка, это - я.
Ничего не ответит.
- Таичка, это я пришел.
Только глаза вскинет, незнакомые, стеклянно-оранжевые, как у голубей, и с
такою же
мыслью неразборчивой: то ли к земле сломя голову кинуться, то ли размахнуться и
на крышу
взлететь. И долго надо было с ней разговоры разговаривать, чулочки с нее снять,
лодыжечки
гладить, чтоб уж после сквозь это стеклянно-оранжевое проступило теплое,
грустное -
собачье, - как бы на последующую ступень эволюции взгляд ее переманить: от
вздорных птиц
к чутким млекопитающим. Зато уж когда долгожданное это, тоскливое и ласковое,
глаза
Таисьины застилало - рассудка от глаз ее лишиться было можно. И любовь-то у них
с ней,
наверно, потому редко выходила, что от взгляда этого А.И. вдруг слабел и сквозь
собственную
кожу весь вовне просачивался. И она, Таисья, словно бы тоже растекалась в
безграничную
амебу - вот такой шаг на всю эволюцию назад! - и ничего в природе уже не
оставалось,
только плавали в туманном облаке ее мучительные глаза.
Когда надрывная эта услада уже совсем нестерпимой делалась, он прикрывал их
губами:
- Голубушка моя! Чистый ангел.
А она иной раз смолчит, только голову назад закинет, глаза сузит - режут
без ножа! А
иной раз и того слаще: вся затрепещет, взовьется: "Ты Коленьке это пойди скажи!
Ведьма у
него мать! Ведьма патентованная!"
Сгребет он ее тогда в охапку, а она в руках, как рыба свежая, бьется,
бьется, а он ее
целует, целует, исцелует всю - покуда не затихнет, покуда не улягутся они на
лежаночке -
щека к щеке. Хорошо. Тихо.
- Полола сегодня?
- В совхозе. Как узнал?
- Сурепкой пахнешь.
- Припоздалый ты мой. Ты мой ласковый.
- А Николая, Таинька, тоже понять надо. Он детям историческое знание несет.
А мать
его - два шага назад. Ну это на его взгляд, конечно.
- Деньги так берет. Что обидно? Вороженые, а берет!
- На здоровье. Ему и деткам его на здоровье, на витамины. А как же?
- Младшенькую так и не показывали ни разу! Сноха говорит: сглазишь, бабка.
- Суеверие нам досталось от капиталистического застоя. И до сей поры
необоримо!
- Два шкафа Колька книжек прочел. А ты все одно умней!
- Так и я, Таюшка, читал. Я много читал.
- Ей уж четвертый месяц. Аукает, поди, вовсю. Улыбается.
- Я, было время, думал: хоть пешком в Москву уйду, как Ломоносов. А мамаша
говорит:
Мишка тебя умней, давай лучше Мишку выучим. Пять лет деньги слали. Его уж
выперли из
студентов давно, а мы знай шлем. Это после мамаша спохватилась: не на ту лошадь,
говорит,
поставила - да кто ж знал?
- Я говорю Коле: сынок, ведь от сглаза верное средство есть - я научу и
слова напишу
на бумажке. Вы только внученьку мне покажите!
- А я, Таюшка, на ветеринара хотел. Парнишкой был, а понял: животные - они
больше
нашего мучаются. Больше! Человек надеждой силен, спасение у него впереди маячит,
причины,
следствия, способы разные... А у зверя что? Одна нынешняя мука без конца и края.
- И у человека так бывает. Я знаю, бывает.
- Не бывает, Таюшка. Не должно бывать.
- А если не должно, отчего ж бывает?
- Слушай, я ведь волынку в город вчера возил! Срочно, торопили, срочно. А
сами на
гастроли уехали.
- Сволочи.
- Нет, они отрешенные. Я сам такой. Я понимаю.
- Ты их лучше. Ты всех лучше!
- Нет, что всего обидней? Вот если бы меня Эдуардом звали, ты бы меня как
звала?
- Эдуардом.
- А они бы: Эдгаром, Эльбрусом или Эверестом! Им разницы нет.
- Дураки.
- А ну их! Любушка, обними меня тесней!
- Припоздалый ты мой!
И даже если, уткнувшись в него холодным носом, она принималась тихонько
всхлипывать, что-то возвышенное и непоправимое (должно быть, это и было счастье)
полнило
душу через край. Оттого ли, что дома, глаз с двери не сводя, ждала его лучшая,
добрейшая в
мире мамаша? Потому ли, что Таюшка, только шагнет он на крыльцо, тоже примется
нежно
думать о нем и ждать? Потому ли, что утром детки из музыкальной школы приходили,
салют
ему отдали, на отчетный концерт позвали - на его рожках обещали экзамен играть?
А может, и
потому, что от пыли лохматая лампочка на крученом шнуре, и обвисшие занавески
под ней
(еще бабка Тайна лет сто назад чудной узор вышила - на весь уезд была первая
ворожея!), и
черная слива за ними, вдруг трепетнувшая от ветра или птицы, и спелая луна
сквозь нее, и
тонкий - поверх всего - сигнал московского точного времени, будто кто из сарая
вышел и от
избытка чувств на пиле заиграл, - все это вдруг насыщало мир, каждую его пору,
каждую его
нишу значением и тайной. Но словами объяснить это Таюшке было никак нельзя. Да и
улежать
с нею рядом уже не представлялось возможным. И он спускал ноги на пол, с
волнением и
тоскою вглядываясь в сгущающуюся за окном тьму.
- Вот голова садовая! А картошка? Я вчера гору наварила.
- Пора мне, Таюшка...
- Уехала ведь она!
- А Дусе с Кондратьевной следить велела.
- Нет. Нет! - И прыткою кошкой к печи, а от нее обратно - к лежанке, с
чугунком в
обнимку. - Кто тебе поднесет? Уехала ведь?
- Конечно, уехала.
- А будто дома под столом сидит.
- Почему под столом?
- Не знаю. Вижу. Находит на меня опять. И все кажется, что я виновата перед
ней.
- Ты? Перед ней? Глупости какие.
- Ведьма я все же. И уж такое про нее примерещится вдруг.
- Какое? Нет, ты скажи: какое?
- Я - тебе. Ты - Коле. А он меня обратно упечет! - И чугунок - на пол, и от
сажи
сумрачными ладошками - его за рукав. - А они там дерутся. Знаешь, как больно?
- Шизики?
- Санитары! Шизики тихие. Коленька опять вчера приходил - сдать грозился,
если
пропаганду религиозную не прекращу. А я - что? Они же сами с младенчиками идут.
- А я тогда тоже какой-нибудь крендель выкину, и меня к тебе посадят.
- Ой, накличешь!
- Руки белой рубахой свяжут. И станем мы с тобой день до вечера, будто по
облаку,
туда-сюда похаживать - как в раю. И одна у нас будет забота - радоваться друг на
друга.
- Они там дерутся.
- Да... А я и позабыл. Таюшка - ну? Отпусти руку.
- Днем еще ничего. А ночью при лампочке сплю. Видения - они ночью находят.
- Тихо, тихо, мне больно ведь. Руку-то отпусти.
- А ты с собою меня возьми!
- Заметят, Таюшка. Потерпи. Недолго, может, осталось. Может, только до
зимы.
- Нет! Нет.
- Близко же до зимы.
- Я тебя еще девушкой привидела. Я тебя всю жизнь ждала.
- Я знаю. А теперь, может, чуть осталось.
- Нет, нет, нет!
Ну никакой возможности не было угомонить ее словами. Только жалейку вынуть
и, будто
крысу из всем известной сказки, околдовать, увести прочь - от вредоносности
собственной
души.
Не сразу, мотив за мотивом - главное было с умом мелодии подобрать: чтоб
новая
выходила еще заунывней прежней, - глаза ее делались голубиными, остекленелыми.
Обычно
после попурри из турецких народных песен А.И. наконец вставал, виновато
подмигивая всем
мясистым лицом, кланялся и на цыпочках шел к двери. Тихонько приоткрыв ее,
оборачивался:
Таисья оцепенело сидела на лежанке, прижав к груди высокие колени и чему-то
бессмысленно
кивая.
- Таюшка, я пошел?
И новый ее размеренный кивок вроде как наполнялся смыслом.
В непроглядных сенях знакомо пробиваясь сквозь перепутанность испарений
кислой
капусты, японского гриба, прелого картофеля и яблочной падалицы, и еще во дворе
под
фырканье свинки, из удушливого хлева подкоп организующей, А.И. воображал, как
радостно
кинувшаяся к нему мамаша все эти запахи моментально учует, и сажу на рукаве
приметит, и
заревнует, и зарычит - тут он и расхрабрится, тут он и выкажет всю свою насчет
Таюшки
решимость! Но уже с улицы перегнувшись через калитку и обратно шпингалет
всовывая, он
понимал, что всеобщее, троекратное, так сказать, счастье требует все-таки
некоторой отсрочки.
Однако и сейчас, находясь всего только в его предвкушении, будто нота в
сумрачном жерле
свирельки, еще не выдохнутая, выдоха и полета дожидающаяся, Альберт Иванович,
стряхнув
сажу с рукава и усевшись на свой велосипед, доверчиво улыбался шелестящему синей
листвой
переулку.
А предвкушение счастья счастьем и оказалось!
К началу сентября - осень, не осень, - а все кругом уже ссохлось,
скукожилось. Ни
единого дождика, ни единого грибка. Только травок и подсобрали они с мамашей. У
А.И.,
конечно, главная забота была - по сторонам глядеть: людей избегать, случайных
собак
отпугивать. Зато мамаша проявила ловкость и рвение беспримерные. Ну что тебе
муравей,
охапками - и все себя больше - душицу к корзине несла. А уж когда на лопухи
набрели и
стала она детской лопаткой их корни раскапывать, даже Чукча от восхищения рот
открыла, ухо
вскинула: хоть и четырьмя конечностями землю взрывать умела, а только у мамаши
это все
равно куда быстрей выходило. Был момент - А.И. едва заведующего клубом не
окликнул, в
березняке его фигура мелькнула - до того свой гордый восторг хоть с кем-нибудь
захотелось
разделить. В последний миг спохватился - сам в пожухлую траву прятаться полез:
- Отдохнула бы, роднуся?
- Отдохну! Теперь уж совсем скоро.
Не возразил. Смолчал. В бессовестности своей и пота ей не отер, и совочка
не отнял.
Потому что уже после, уже всего после вдруг в голову пришло: а ведь таяла мамаша
на глазах
не от болезней (зря, что ли, все анализы на пять с плюсом сдавала?) - от
излишних трудов она
таяла и волнений. Как шагреневая кожа в одноименном произведении Оноре де
Бальзака! Вот
чего потом не мог А.И. себе простить. Вот за что уже и тогда справедливо называл
себя
жестокосердным и вампироподобным. А только все равно усадит он, бывало, мамашу
на
высоконький стульчик, кашу из ложечки в рот ей опрокинет и чувствует, как
странная
выспренность проникает в душу. И даже стихами говорить хочется. И в стихах этих
яростное
недоумение выразить: зачем не все люди сиамскими близнецами рождаются или, даже
лучше,
кактусами - чтоб друг из друга расти и уже вовек не разлучаться?! А порою целую
поэму
написать хотелось и в ней мамашино убывание сравнить с солнышком на закате: лишь
в этот
недолгий час неяркое и нежаркое, оно наконец дает разглядеть себя и, кажется,
впервые
ласково глядит само - для трав и деревьев, может, уже бесполезно, но для души
человеческой
нет тревожней и слаще этих минут.
Вот до чего в бестрепетности своей докатиться он мог! И непременно бы
докатился -
когда б не заботы, прибавлявшиеся день ото дня.
Достигнув размеров крупной мыши, мамаша стала возбуждать в Чукче нездоровый
интерес. Сначала собачка, вроде как играючи, бегала за нею по комнате и кухне -
А.И. уверен
был, что обеим от этого весело и хорошо. А однажды рубаху себе стирает и слышит
вдруг
дикий писк, словно комар в самое ухо на пикировку идет. Глядит, а это Чукча к
нему, к хозяину
своему, мамашу в зубах тащит. Зверь, инстинкты у ней - чем она виновата? А
только и
мамашу понять надо: кому - собачка, а кому - уссурийский тигр.
Отобрал он мамашу, глаза зажмурил и - ногой Чукчу пнул. А мамаша в руке
сипит
охрипло:
- Нет, ты убей ее! Убей!
А Чукча не тявкнула даже: стоит, самой себе не верит - с малолетства ведь в
сплошной
ласке росла. А мамаша свое:
- Турок! Тебе собака лучше матери!
- Кто ж знал?
- Зубья ей по одному выдергать! Думает, если у ней кровя голубые!..
- А вот я сейчас вас помирю! Чукча, поди сюда. А ты погладь ее, не бойся,
гладь.
Но только мамаша Чукчину физиономию вблизи завидела - моментально в рукав
Альбертиков рванулась, до локтя, бедняга, доползла. Еле выудил.
- Дихлофосом уморю! Жизнью рискну, а и ей жить не дам! - По столу между
грязной
посуды ходит, ручонками
...Поділитися у соцмережах