Жанр: Драма

Брысь, крокодил (повести и рассказы)

сторінка №2

вич ушел - отдохнуть
перед
спектаклем. И тогда они за ним следом на трамвае бросились.
Опасаясь опять ничего не запомнить и вернуться к мамаше ни с чем, А.И.
старался не на
Ирину Олеговну смотреть, а за окошко или же на других пассажиров: на девушку в
толстой,
будто насосом накачанной куртке, долизывающую палочку от эскимо, на голубеньких
попугайчиков в клетке у мальчика на коленях, на товарища майора, у компостера
стоящего и
всем-всем безотказно пробивающего талоны... Но стоило трамваю дернуться, как
запахи
жасмина и белой сирени вновь накрывали с головой. И, упрямо не поворачивая
короткой шеи,
он все-таки косился в ее глаза: они в городе почему-то стали светлее, словно в
крепкий чай
лимона выдавили.
Когда А.И. ей об этом с удивлением сказал, она улыбнулась:
- А сколько вам лет, если не секрет?
- Опять дурачком показался!
- Нет! Арнольд Иванович, нет!
- Альберт Иванович! - И он снова зашелся звонким, неостановимым смехом, но
тут за
окном вывеска показалась "1000 мелочей", и, схватив Ирину Олеговну за руку, он
бросился к
задней двери, так что она уже в магазине опомнилась:
- А как вы догадались, что мне нужен порошок?
Взрослая женщина, а точно ребенок!
Надфилей с мелкой насечкой не оказалось, зато тисочков миниатюрных - никак
их найти
не ожидал - на радостях две пары купил. Но чтоб мамашу транжирством не огорчать,
пока на
почте решил их припрятать.
Когда уже к двери подходили, спохватился:
- Стойте! А дихлофос? Я вам не показывал, как Чукча тараканов ловит?
Отдельный
номер!
- Вы не обижайтесь, но у Григория Львовича вы лучше ни о чем таком не
говорите. По
делу спросим и уйдем, ладно?
- Он что у вас - в эмпиреях летает?
- Не летает, а витает. Идите платить.
В трамвай садиться не стали - пешком оставшуюся остановку пошли, вместе с
другими
прохожими, деревьями и машинами в витринах отражаясь. Вот такая это была улица -
витрины рекой. И всё, буквально всё за ними есть! А чувства - противоречивые: и
радость, и
стыд - перед теми, кто бедствует на других континентах.
- А вы, Ирина Олеговна, не забыли, что такое эмпирей? - вдруг вспомнилось и
досадно
стало.
- Эмпирей? Наверно, что-то эмпирическое, конкретное...
- Самую высокую часть неба древние греки, по недомыслию, населяли богами.
Вот там,
в эмпиреях, боги греческие, если хотите - витали, а если хотите - летали.
И до самых дирижеровых дверей - двойных, дубовых - он ей свою любимую книгу
из
"Энеиды" читал - шестую: только не про эмпирей, а наоборот - про глубь
преисподней. С
тех пор как Мишка со Светкой ночью под ним матрас подожгли, память у него
уникальная
сделалась: два раза прочтет - и все запомнил. Ему это нисколько не трудно было,
а люди
вокруг поражались и ахали.

- Что ж, и об этом скажу, без ответа тебя не оставлю,-
Начал родитель Анхиз и все рассказал по порядку.-
Землю, небесную твердь и просторы водной равнины,
Лунный блистающий шар, и Титана светоч, и звезды,-
Все питает душа, и дух, по членам разлитый,
Движет весь мир, пронизав необъятное тело...

Обидно: как раз в этом месте страница в библиотечной книжке была вырвана, и
что же
дальше раскрыл покойный родитель Энею - самое-то главное - узнать Альберту
Ивановичу
не удалось. Будь подходящий момент, он у Ирины Олеговны бы спросил, но как раз в
этом
месте они уже из лифта вышли. И она, одною рукою шпильки в волосах пересчитывая,
другою
- в звонок звонить стала. А он бросился дерево выстукивать, потому что не
поверил сначала,
чтоб столько дуба зря ушло. Но с другой стороны, и не жалко: дуб ведь в музыке
бесполезен.

А Григорий Львович, будто желудь, на порожек выкатился - кругленький, в
трусах, а на
голове сетка. Очень А.И. понравилось, что главный дирижер их так запросто
встречает. А когда
он еще и запел "Ни сна, ни отдыха измученной душе" - чуть в ладоши не
зааплодировал.
Ирина же Олеговна вся почему-то напряглась, чаинки ресниц сблизила:
- Я не настаиваю на фрачной паре, но все-таки! Адольф Иванович приехал к
нам из
области!
- Погибло все: и честь моя, и слава, - совсем опечалился дирижер.
- Нет! Нет! Меня не стесняйтесь. Мы с мамашей, когда самая жара, еще и не
так!.. Вы
только одобрение дайте: язычки в волынку из бузины бы, а? Я в том году
замечательной
бузины насушил!
- А что - я похож на миллионера? Я могу за свой счет держать настройщика?
Для двух
тактов - как?
- Я сам! Я же понимаю, опера - храм! А час на автобусе мне нетрудно!
- Бессмысленно, хотя и трогательно, - и Григорий Львович в знак уважения и
прощания низко уронил плешивую, сеткой стянутую голову.
Не зная, что бы сделать приятного для такого известного, но все равно
простого человека,
А.И. вынул из авоськи аэрозоль с дихлофосом:
- Возьмите, я вас очень прошу - на память.
- Крайне признателен! И большой привет от меня вашей маме, которую, увы, не
имею
чести знать! - Прижав подарок к седой курчавой груди, дирижер еще раз поклонился
и
хлопнул дверью.
А.И. повернул к Ирине Олеговне свое рыхлое, обезображенное гримасой счастья
лицо.
- Такой человек! Забудьте, - почему-то велела она.
- Такого человека?! Никогда! - поклялся он и с удивлением обнаружил, с
какою
ласковою усмешкой гладят его лицо ее глаза.
С этой минуты и до самого момента завершения работы вдохновение уже совсем
не
покидало А.И. Он и к Таисьиному палисаду перестал делать круг, и почту в том
месяце
разносил, все путая, - домой спешил. Работал до рассвета. А по утрам видел
кошмары и
наваждения. Иной сон и начинался в бестревожных голубовато-желтых тонах, среди
чудесных,
сменяющих друг друга небесных явлений, но в конце концов он непременно
оказывался на
сцене - весь измазанный сажей. И тут-то выяснялось, что небесные явления - всего
только
декорации и что Отелло в антракте пропал, а потому весь зал и артисты смотрят на
него в
немом ожидании. И бежать некуда, а слов он не знал, но куда больше давил его
страх не
рассчитать силы и в самом деле задушить Дездемону. И тогда он бросался к
волынщику и
начинал душить козу, а она все равно кричала тоненьким женским голоском.
Кончался этот сон
по-разному... В то незабвенное утро, когда А.И. проснулся на полу, разгневанные
работники
театра бросились на него, чтобы спасти волынку. Каждый тянул инструмент на себя.
Сначала
лопнули мехи, потом хрустнула игровая трубка... А потом он увидел над собой лицо
мамаши:
- Чего орешь?
Думал, она наклонилась к нему, - нет. Думал, на колени встала, - нет.
Выходит, что же
это она - во весь рост?
- Мамаша, я проснулся?
- Проснулся.
- А вы почему маленькая такая?
- Заметил-таки!
- Мамаша! В вас ведь и метра не будет!
- Ну метр, положим, будет. Утром мерилась - метр двадцать было.
- Мамаша, щипните меня! Нет, шилко вон лежит. Лучше шилком!
- Не ори. Без тебя тошно.

- Это что же - болезнь такая? Вы к врачу ходили?
- Метр сорок девять во мне еще было - пошла.
- Ну?!
- Врачиха-то новая. Месяц с меня анализы снимала - здоровье, говорит, как у
молоденькой. А во мне к тому времени уж метр сорок осталось! Я говорю: неужели
разницы не
видите? А она говорит: если кажется всякое, могу к психиатру направление дать,
климакс -
все бывает.
- И такое?! Такое тоже?
- Послал бог недоумка.
- Я вас просил, мамаша.
- Симптомов нет - выходит, и болезни нет! Против науки не попрешь.
- Мамаша, мне страшно!
- Сейчас - что? Вот, думаю, к осени...
- А что к осени? Не молчите - ну?
- Разнюнился, балбешечка. И на кого тебя оставлю?
- А вы не оставляйте.
- Сморкайся, - вдруг больно за нос схватила, туда-сюда помотала и обратно
платок за
пазуху сунула. - Теперь запоминай. Светка как смекнет, что нет меня - Дуська же
ей
напишет, что мамаши твоей давно не видать, - сразу за кольцом бабкиным явится.
Она сюда
сколько лет носа не казала?
- Так с тех пор, как вы ее в раздевалке с физруком застукали.
- Ну, застукать не успела. А подозрений по сей день не сниму!
- Хороший был физрук. Хоть на протезе, а в волейбол с нами играл. Даже
плакали
некоторые, когда он увольнялся.
- Светке - шиш. Понял?
- Это нетрудно понять, а...
- За Светкой дядя твой явится. Мужик он глупый, нежадный, а жена - волчица.
Все
одно тебя облапошит. Так ты что ей отдашь, у дядьки в двойном размере обратно
проси. И
главное: на Таиське жениться не смей! Оттуда прокляну! Я с Кондратьевной
договорилась.
- О чем?
- Она на тебя согласна.
- Беззубая ведь она.
- На меньше объест.
- И глухая!
- Очень надо ей слушать, как ты дудки с утра до ночи строишь! Чистенькая
она и
бездетная. Но сначала убедись, что меня уже точно нет - вовсе.
- А-а-а...
- Не вой! Все понял?
- Все-о!
Только тут припомнил А.И., что уж месяц скоро, как не выходит мамаша из
дома. Еду ему
покупать велит. А ему по пути - вот он и не заметил особо. Людям сказала
говорить, что
уехала к тетке в Кандалакшу, и вдруг заболела тетка, и не на кого ее сбыть. Он и
говорил, ему
это тоже нетрудно было. А оказалось - вот что!
Вдоволь они в то утро поплакали. А уж Чукча, душа, вовсю рядышком
наскулилась. И что
особенно-то сердце рвало - мамаша теперь с нею и не спорила. Солнце уже до
буфета
добралось - зайчики из него в глаза запрыгали, а они так и сидели на половичке,
в кучу
сбившись. Будто полярники на льдине, будто необоримым течением их несло прочь от
людей и
спасения. И вдруг счастливая мысль в голову пришла! На колени А.И. усадил
мамашу, к себе
прижал:
- А ну дыхни на меня - ну! Была бы заразная у тебя болезнь, роднуля, дуся!
- И чтоб
гребенка не мешала по головке ее гладить, гребенку вынул и седые куделечки
расчесывать стал:
до того они нежные оказались - как у младенца. - Не прячь личико - дыхни! И я
тоже
маленьким сделаюсь. Летом с мальчишками мяч погоняю - ну, на прощание. А по
осени
заживем мы с тобой, как букашечки, на нашей гераньке. Зелено, солнце за окном.

Ты да я -
чего еще желать?
- А кинутся: пусто! И поселят черт-те кого! А жильцы гераньку с нами - и на
помойку!
- Ой, мамаша, я и не подумал.
- Круглый ты...
- Вы опять!
- Сирота круглый!
- Мамаша! Не оставляйте меня! Лучшая, добрейшая в мире мамаша!
- Прежде надо было меня любить. Прежде!
Так и начали друг за другом сбываться прозорливые мамашины слова.

2


А только странная вещь - счастье. Сразу никогда себя не даст различить.
Иные думают, будто счастье - это если все хорошо и идеалоподобно. И в
книжках так
пишут. А.И. читал, когда-то очень много читал. Он и сам так думал - всего
квартал, всего
месяц назад. А на самом деле, в буквальной жизни все как раз наоборот вышло.
Уж такое случилось лето - уж такое! Мало того, что к середине июня мамаша
под столом
свободно разгуливала, - еще один гром с тарарамом: Таисью из петли чуть живой
вынули. С
ребеночком к ней пришли, чтоб грыжу она ему заговорила, да едва того младенчика
и не
выронили насовсем - мамаша бедная громче младенчика заголосила.
Альберта Ивановича, конечно, в тот же час на маршруте нашли и с намеком ему
доложили: вот, дескать, что учиняют над собой покинутые одиночки. Будто это она
в первый
раз. Будто только вчера, а не год назад дружбе их полюбовной конец пришел. Тем
он себя
утешал всю дорогу. А когда на велосипеде в больничный коридор вкатил и не
пускать его
стали, как зарычал, сестру отпихнул, споткнулся и на колени как раз перед самой
койкой
рухнул:
- Таичка, свечечка моя! Не дам тебе истаять, не дам! - И лодыжечки ее
заледенелые
целовать стал. До слез она, бывало, умилялась, отчего-то особенно нравилось ей,
когда он
лодыжки ее вечно холодные лаской отогревает. - Ты гори, гори.
- Горю, - то ли шепнула, то ли почудилось, потому что уже в тот момент
истопник с
санитаром сзади бросились и вытаскивать его из палаты стали.
Вот так и началось лето - зеленое, буйное. Там, где фейерверк цветов был,
яблочки из
листвы торчат. Детвора в каждой канаве полощется - уток пугает. Рядом коровы
сопят, часами
от сладкого клевера головы не отнимая. А земляники уродило в тот год - ведрами
несли!
Мамаша все в лесок за нею просилась:
- Я маленькая теперь, проворная. Снеси! В последний раз витаминов сыну
насобираю.
Купил ей А.И. в отделе игрушек метр бумажный: возле каждого круглого числа
-
картинка, чтоб нескучно измеряться было, и говорит:
- До пятидесяти сантиметров дотянешь - в корзинке уместишься. А так?
А она погрустнела, но спорить не стала:
- Это уж, видно, когда грибы пойдут.
И хоть бы раз обругала или огород услала полоть - нет!
- Не уходи, сынок. Дома побудь, - и так заискивающе снизу глядит, вся в
единый
лоскутик обмотанная, как девочка индианская. А на ногах - сандалики его детские.
Выходит,
не зря хранила.
И как-то само собой получаться стало: то он ей с работы конфетку несет, то
высоконький
стульчик ей с перильцем мастерит, то в корыте купает и спеленутую спать несет...
А однажды
из-за пряника с повидлом до драки у нее с Чукчей дело дошло. Так А.И. собачку в
туалете
запер, мамашу в угол поставил, сел за волынку и ждет. Покапризничала в углу
мамаша, слюни
попускала, а убегать не стала - поняла, значит, что сын по справедливости
рассудил. Отложил
тогда А.И. работу - хоть на едином дыхании в тот день последние штрихи клал, -
на руки
мамашу взял и на целых полчаса к окошку понес. Больше хоккея обожала теперь
мамаша
сквозь гардину на улицу поглядеть: и как Верка с пункта стеклотары очередной
ковер выбивает
(специально похожей расцветки ковры скупала, чтоб соседи думали, будто один у
нее ковер,
будто соседи - идиоты), и как Юрок, поддавши, на мопеде зигзаги выписывает
ловко, и как
дед Андрей козу на общественном газоне пасет (потому что умными все сделались: и
с
удобствами в пятиэтажках желают жить, и с парным молоком расстаться боятся). Как
и прежде,
буквально на все свой острый взгляд имела!

Только опускать ее хотел - захныкала:
- Еще! Еще!
- Нельзя больше. Альбертику на работу пора.
Лишний раз мамашу одну бросать, конечно, постыдно было. Да уж таким
неблагодарным
сыном он уродился: безнаказанностью своей пользоваться стал, врать обучился, а
приврав -
жалейку незаметно в карман совал и к Таисье шел. Как только из лечебницы Таисья
освободилась, вернулась к ним их прежняя негасимая дружба.
"Присушила", "опоила" - разные несознательные слова про них за спиною
шептали. Да
разве знали они ее?
Конечно, жила Тая таборно, бестолково: хоть и свой дом имела, а будто
вокзал - лежанка
в углу, табуретка и три кошки то на печь, то обратно с печи на пол скачут.
Конечно, теперь с
ней стало куда трудней. Но это только поначалу. А уж зато после - после!..
Однако поначалу и вправду не рад бывал, что пришел. Сидит его королевна на
постели
неприбранной, острые колени руками обхвачены - вся точно ножик складной.
- Таичка, это - я.
Ничего не ответит.
- Таичка, это я пришел.
Только глаза вскинет, незнакомые, стеклянно-оранжевые, как у голубей, и с
такою же
мыслью неразборчивой: то ли к земле сломя голову кинуться, то ли размахнуться и
на крышу
взлететь. И долго надо было с ней разговоры разговаривать, чулочки с нее снять,
лодыжечки
гладить, чтоб уж после сквозь это стеклянно-оранжевое проступило теплое,
грустное -
собачье, - как бы на последующую ступень эволюции взгляд ее переманить: от
вздорных птиц
к чутким млекопитающим. Зато уж когда долгожданное это, тоскливое и ласковое,
глаза
Таисьины застилало - рассудка от глаз ее лишиться было можно. И любовь-то у них
с ней,
наверно, потому редко выходила, что от взгляда этого А.И. вдруг слабел и сквозь
собственную
кожу весь вовне просачивался. И она, Таисья, словно бы тоже растекалась в
безграничную
амебу - вот такой шаг на всю эволюцию назад! - и ничего в природе уже не
оставалось,
только плавали в туманном облаке ее мучительные глаза.
Когда надрывная эта услада уже совсем нестерпимой делалась, он прикрывал их
губами:
- Голубушка моя! Чистый ангел.
А она иной раз смолчит, только голову назад закинет, глаза сузит - режут
без ножа! А
иной раз и того слаще: вся затрепещет, взовьется: "Ты Коленьке это пойди скажи!
Ведьма у
него мать! Ведьма патентованная!"
Сгребет он ее тогда в охапку, а она в руках, как рыба свежая, бьется,
бьется, а он ее
целует, целует, исцелует всю - покуда не затихнет, покуда не улягутся они на
лежаночке -
щека к щеке. Хорошо. Тихо.
- Полола сегодня?
- В совхозе. Как узнал?
- Сурепкой пахнешь.
- Припоздалый ты мой. Ты мой ласковый.
- А Николая, Таинька, тоже понять надо. Он детям историческое знание несет.
А мать
его - два шага назад. Ну это на его взгляд, конечно.
- Деньги так берет. Что обидно? Вороженые, а берет!
- На здоровье. Ему и деткам его на здоровье, на витамины. А как же?
- Младшенькую так и не показывали ни разу! Сноха говорит: сглазишь, бабка.
- Суеверие нам досталось от капиталистического застоя. И до сей поры
необоримо!
- Два шкафа Колька книжек прочел. А ты все одно умней!
- Так и я, Таюшка, читал. Я много читал.
- Ей уж четвертый месяц. Аукает, поди, вовсю. Улыбается.
- Я, было время, думал: хоть пешком в Москву уйду, как Ломоносов. А мамаша
говорит:
Мишка тебя умней, давай лучше Мишку выучим. Пять лет деньги слали. Его уж
выперли из
студентов давно, а мы знай шлем. Это после мамаша спохватилась: не на ту лошадь,
говорит,
поставила - да кто ж знал?

- Я говорю Коле: сынок, ведь от сглаза верное средство есть - я научу и
слова напишу
на бумажке. Вы только внученьку мне покажите!
- А я, Таюшка, на ветеринара хотел. Парнишкой был, а понял: животные - они
больше
нашего мучаются. Больше! Человек надеждой силен, спасение у него впереди маячит,
причины,
следствия, способы разные... А у зверя что? Одна нынешняя мука без конца и края.
- И у человека так бывает. Я знаю, бывает.
- Не бывает, Таюшка. Не должно бывать.
- А если не должно, отчего ж бывает?
- Слушай, я ведь волынку в город вчера возил! Срочно, торопили, срочно. А
сами на
гастроли уехали.
- Сволочи.
- Нет, они отрешенные. Я сам такой. Я понимаю.
- Ты их лучше. Ты всех лучше!
- Нет, что всего обидней? Вот если бы меня Эдуардом звали, ты бы меня как
звала?
- Эдуардом.
- А они бы: Эдгаром, Эльбрусом или Эверестом! Им разницы нет.
- Дураки.
- А ну их! Любушка, обними меня тесней!
- Припоздалый ты мой!
И даже если, уткнувшись в него холодным носом, она принималась тихонько
всхлипывать, что-то возвышенное и непоправимое (должно быть, это и было счастье)
полнило
душу через край. Оттого ли, что дома, глаз с двери не сводя, ждала его лучшая,
добрейшая в
мире мамаша? Потому ли, что Таюшка, только шагнет он на крыльцо, тоже примется
нежно
думать о нем и ждать? Потому ли, что утром детки из музыкальной школы приходили,
салют
ему отдали, на отчетный концерт позвали - на его рожках обещали экзамен играть?
А может, и
потому, что от пыли лохматая лампочка на крученом шнуре, и обвисшие занавески
под ней
(еще бабка Тайна лет сто назад чудной узор вышила - на весь уезд была первая
ворожея!), и
черная слива за ними, вдруг трепетнувшая от ветра или птицы, и спелая луна
сквозь нее, и
тонкий - поверх всего - сигнал московского точного времени, будто кто из сарая
вышел и от
избытка чувств на пиле заиграл, - все это вдруг насыщало мир, каждую его пору,
каждую его
нишу значением и тайной. Но словами объяснить это Таюшке было никак нельзя. Да и
улежать
с нею рядом уже не представлялось возможным. И он спускал ноги на пол, с
волнением и
тоскою вглядываясь в сгущающуюся за окном тьму.
- Вот голова садовая! А картошка? Я вчера гору наварила.
- Пора мне, Таюшка...
- Уехала ведь она!
- А Дусе с Кондратьевной следить велела.
- Нет. Нет! - И прыткою кошкой к печи, а от нее обратно - к лежанке, с
чугунком в
обнимку. - Кто тебе поднесет? Уехала ведь?
- Конечно, уехала.
- А будто дома под столом сидит.
- Почему под столом?
- Не знаю. Вижу. Находит на меня опять. И все кажется, что я виновата перед
ней.
- Ты? Перед ней? Глупости какие.
- Ведьма я все же. И уж такое про нее примерещится вдруг.
- Какое? Нет, ты скажи: какое?
- Я - тебе. Ты - Коле. А он меня обратно упечет! - И чугунок - на пол, и от
сажи
сумрачными ладошками - его за рукав. - А они там дерутся. Знаешь, как больно?
- Шизики?
- Санитары! Шизики тихие. Коленька опять вчера приходил - сдать грозился,
если
пропаганду религиозную не прекращу. А я - что? Они же сами с младенчиками идут.
- А я тогда тоже какой-нибудь крендель выкину, и меня к тебе посадят.
- Ой, накличешь!
- Руки белой рубахой свяжут. И станем мы с тобой день до вечера, будто по
облаку,
туда-сюда похаживать - как в раю. И одна у нас будет забота - радоваться друг на
друга.

- Они там дерутся.
- Да... А я и позабыл. Таюшка - ну? Отпусти руку.
- Днем еще ничего. А ночью при лампочке сплю. Видения - они ночью находят.
- Тихо, тихо, мне больно ведь. Руку-то отпусти.
- А ты с собою меня возьми!
- Заметят, Таюшка. Потерпи. Недолго, может, осталось. Может, только до
зимы.
- Нет! Нет.
- Близко же до зимы.
- Я тебя еще девушкой привидела. Я тебя всю жизнь ждала.
- Я знаю. А теперь, может, чуть осталось.
- Нет, нет, нет!
Ну никакой возможности не было угомонить ее словами. Только жалейку вынуть
и, будто
крысу из всем известной сказки, околдовать, увести прочь - от вредоносности
собственной
души.
Не сразу, мотив за мотивом - главное было с умом мелодии подобрать: чтоб
новая
выходила еще заунывней прежней, - глаза ее делались голубиными, остекленелыми.
Обычно
после попурри из турецких народных песен А.И. наконец вставал, виновато
подмигивая всем
мясистым лицом, кланялся и на цыпочках шел к двери. Тихонько приоткрыв ее,
оборачивался:
Таисья оцепенело сидела на лежанке, прижав к груди высокие колени и чему-то
бессмысленно
кивая.
- Таюшка, я пошел?
И новый ее размеренный кивок вроде как наполнялся смыслом.
В непроглядных сенях знакомо пробиваясь сквозь перепутанность испарений
кислой
капусты, японского гриба, прелого картофеля и яблочной падалицы, и еще во дворе
под
фырканье свинки, из удушливого хлева подкоп организующей, А.И. воображал, как
радостно
кинувшаяся к нему мамаша все эти запахи моментально учует, и сажу на рукаве
приметит, и
заревнует, и зарычит - тут он и расхрабрится, тут он и выкажет всю свою насчет
Таюшки
решимость! Но уже с улицы перегнувшись через калитку и обратно шпингалет
всовывая, он
понимал, что всеобщее, троекратное, так сказать, счастье требует все-таки
некоторой отсрочки.
Однако и сейчас, находясь всего только в его предвкушении, будто нота в
сумрачном жерле
свирельки, еще не выдохнутая, выдоха и полета дожидающаяся, Альберт Иванович,
стряхнув
сажу с рукава и усевшись на свой велосипед, доверчиво улыбался шелестящему синей
листвой
переулку.
А предвкушение счастья счастьем и оказалось!

3


К началу сентября - осень, не осень, - а все кругом уже ссохлось,
скукожилось. Ни
единого дождика, ни единого грибка. Только травок и подсобрали они с мамашей. У
А.И.,
конечно, главная забота была - по сторонам глядеть: людей избегать, случайных
собак
отпугивать. Зато мамаша проявила ловкость и рвение беспримерные. Ну что тебе
муравей,
охапками - и все себя больше - душицу к корзине несла. А уж когда на лопухи
набрели и
стала она детской лопаткой их корни раскапывать, даже Чукча от восхищения рот
открыла, ухо
вскинула: хоть и четырьмя конечностями землю взрывать умела, а только у мамаши
это все
равно куда быстрей выходило. Был момент - А.И. едва заведующего клубом не
окликнул, в
березняке его фигура мелькнула - до того свой гордый восторг хоть с кем-нибудь
захотелось
разделить. В последний миг спохватился - сам в пожухлую траву прятаться полез:
- Отдохнула бы, роднуся?
- Отдохну! Теперь уж совсем скоро.

Не возразил. Смолчал. В бессовестности своей и пота ей не отер, и совочка
не отнял.
Потому что уже после, уже всего после вдруг в голову пришло: а ведь таяла мамаша
на глазах
не от болезней (зря, что ли, все анализы на пять с плюсом сдавала?) - от
излишних трудов она
таяла и волнений. Как шагреневая кожа в одноименном произведении Оноре де
Бальзака! Вот
чего потом не мог А.И. себе простить. Вот за что уже и тогда справедливо называл
себя
жестокосердным и вампироподобным. А только все равно усадит он, бывало, мамашу
на
высоконький стульчик, кашу из ложечки в рот ей опрокинет и чувствует, как
странная
выспренность проникает в душу. И даже стихами говорить хочется. И в стихах этих
яростное
недоумение выразить: зачем не все люди сиамскими близнецами рождаются или, даже
лучше,
кактусами - чтоб друг из друга расти и уже вовек не разлучаться?! А порою целую
поэму
написать хотелось и в ней мамашино убывание сравнить с солнышком на закате: лишь
в этот
недолгий час неяркое и нежаркое, оно наконец дает разглядеть себя и, кажется,
впервые
ласково глядит само - для трав и деревьев, может, уже бесполезно, но для души
человеческой
нет тревожней и слаще этих минут.
Вот до чего в бестрепетности своей докатиться он мог! И непременно бы
докатился -
когда б не заботы, прибавлявшиеся день ото дня.
Достигнув размеров крупной мыши, мамаша стала возбуждать в Чукче нездоровый
интерес. Сначала собачка, вроде как играючи, бегала за нею по комнате и кухне -
А.И. уверен
был, что обеим от этого весело и хорошо. А однажды рубаху себе стирает и слышит
вдруг
дикий писк, словно комар в самое ухо на пикировку идет. Глядит, а это Чукча к
нему, к хозяину
своему, мамашу в зубах тащит. Зверь, инстинкты у ней - чем она виновата? А
только и
мамашу понять надо: кому - собачка, а кому - уссурийский тигр.
Отобрал он мамашу, глаза зажмурил и - ногой Чукчу пнул. А мамаша в руке
сипит
охрипло:
- Нет, ты убей ее! Убей!
А Чукча не тявкнула даже: стоит, самой себе не верит - с малолетства ведь в
сплошной
ласке росла. А мамаша свое:
- Турок! Тебе собака лучше матери!
- Кто ж знал?
- Зубья ей по одному выдергать! Думает, если у ней кровя голубые!..
- А вот я сейчас вас помирю! Чукча, поди сюда. А ты погладь ее, не бойся,
гладь.
Но только мамаша Чукчину физиономию вблизи завидела - моментально в рукав
Альбертиков рванулась, до локтя, бедняга, доползла. Еле выудил.
- Дихлофосом уморю! Жизнью рискну, а и ей жить не дам! - По столу между
грязной
посуды ходит, ручонками

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.