Жанр: Драма
Брысь, крокодил (повести и рассказы)
...завтра мы не можем ждать.
Диана кричит:
- Сам туда сходи! Был? Еще раз сходи! - и опять хохочет вдруг: - Ну ты
меня, Фунт,
заколебал! Ты че? У парня дизентерия! Не, я невыездная.
Папа говорит:
- Вы не имеете морального права!
Диана говорит:
- Я больше с козлами не тусуюсь.
- Тогда порекомендуйте нам кого-нибудь... Ну то есть, конечно, не лишь бы
кого-нибудь.
- Пупок развяжется!
И тихо-тихо стало - оба молчат. У кого-то на плите картошка сгорела, как в
лесу, только
дыма не видно. Папа радостно:
- Пишу! От Мирзоева.
Диана ехидно:
- Так ему кто игрушку купил - тот и папа.
- Огромное вам спасибо!
- А ху-ху не хо-хо?
Душа - это и есть я сейчас. Всех слышу, а меня - никто. Они все есть:
ходят, говорят, а
я их потрогать не могу. Хотя, конечно, тело еще мешает немного. И мокрятина
липкая. А то бы
улететь к морю и жить там - всей душой. Днем под водой жить, среди водорослей,
рифов, а
всю ночь смотреть на звезды, как спутники между ними медленно-медленно плывут.
Это очень
сложно - сразу отличить звезду от спутника. Особенно, когда долго смотришь и уже
все
звезды тоже подрагивают. А ты все смотришь, смотришь и вдруг кричишь на весь
двор, нет, на
весь Афон - потому что явно же это падает наш корабль с нашими космонавтами. И
тетя
Айган и дядя Арсен сбегаются и над тобой смеются: "Э-э! Был бы корабл -
программа бы
"Врэмя" сказал!" А ты кричишь: "Это он сейчас, сейчас упал!" А тетя Айган
говорит: "Э-э!
"Врэмя" бы все равно сказал!" Шершавой ладонью по голове гладит и уходит. Цикады
же
позванивают в черноте, как электронный телефон за дверью директора: пилик, пилик
- а там
никого! Их в траве столько же, сколько звезд. И подрагивают они так же, просто
их не видно. А
звезды далеко, и их не слышно. Когда же папа с мамой наконец приходят из кино...
Дверь вдруг начинает хрустеть замком. Но подняться без рук, оказывается,
невозможно
почти.
- Я как почувствовал! - Это папа вышел на порог. - Мама уже не знает, куда
бежать! - под локти схватил и сразу на ноги поставил. - Ей мальчики во дворе
рассказали.
Бред какой-то! В самом деле! - и то ли руки Сереже разжать хочет, то ли ждет,
что все сейчас
шуткой обернется.
И снова железный лязг - Диана в щель лицо просунула, потом и плечи - в
своем
халатике скользком.
- Слышу мужской разговор - дай, думаю, разживусь сигареткой! - и носом
шмыгает, и
ускользающий атлас обратно на плечо тянет. - Вот только узнала: у подруги муж
час назад на
машине разбился. Мне бы хоть бычок!
Бычок по гороскопу - это папа. Стоит и смотрит исподлобья.
- Да. Большое несчастье. Он сам был за рулем?
- Слушай, дай закурить. Ну, что ты?.. - Диана то место ладонью трет, куда
при ангине
кладут горчичник. - Душа болит! Вина нет граммульки?
Папа принимается рыться в карманах, когда вдруг открывается лифт и из него
- мама:
- Мне Вейцман сказал... Покажи руки! Я этого гипнотизера посажу! Ты помнишь
его
фамилию?
Хлоп! И никакой Дианы! Она только участкового милиционера и маму боится.
- Он мне до конца своих дней будет пенсию платить! - Мама на нервной почве
кладет
свою сумку на плиту и тоже начинает Сережины руки дергать, как будто это
поломанный
шпингалет в уборной. - Ты до Мирзоева дозвонился?
- Он твоих Вербицких еле вспомнил.
- Ты сказал, что мы две таксы платим?
- А ты сказала так сказать?
- Идиота кусок! Ничего нельзя доверить!
- Можно. Я выпросил у него другого сенса. Не знаю уж, экстра или нет.
- Юмор твой, знаешь! Господи! Он же весь мокрый. Уписался? Чей он дал
телефон?
- Серебро. Фамилия сенса: Серебро.
Быстрые мамины руки, как две мышки, бегают по пуговицам и молниям, стягивая
мокрое.
- Мирзоев - гений. Он нашей Нелечке ребенка сделал! Андрей! Не стой! Держи
его за
плечи. Сережик! Эй! Ты почему молчишь? Ты можешь говорить?
- Ты же видишь, что не может!
- Боже мой! Неси его лыжные брюки. И трусики. Сынуля, ручкам не больно?
Головка не
болит? Давай и носки снимем.
- Эти брюки?
- Лыжные! Теплые! Ну что за козел?
- Если взяла отгул - надо дома сидеть! За ребенком смотреть!
- Я взяла отгул?!
- Мне твой Кузнецов сказал...
- Он же меня сам отпустил к заказчику, он забыл!
- Он сказал, что ты пошла с сыном к врачу! Ты же у нас ведьма. Накаркала!
Они думают, что я не говорю. И что я не слышу. И что я даже не душа. У папы
руки
медленные, как две черепахи в панцирях.
- Когда ты брала отгул под мамин сердечный приступ...
- Уйди с моих глаз! Звони Серебру!
А сухие трусы - это, оказывается, еще и безумно тепло. И сухие брюки.
Всего-всего
обняли, как будто любят-любят! Я вас тоже, брюки, ужасно люблю!
- Пап.
- Что? Он что-то сказал, Тата! Мне показалось...
- Показалось - перекрестись! Вот мы и одеты. Раз плюс раз - бабушкин
звонок.
Мама кричит:
- Не вздумай ей говорить.
Папа уже от двери:
- Но она сама у...
- Не у!.. Сережа, иди в свою комнату!
Бедная бабушка опять звонит: раз плюс раз. Папа открывает.
- Зачем ты? Такая тяжесть!
Две полные сумки капусты - голова к голове. Бабушка их ставит на пол и
гордо
растирает разрумянившиеся руки:
- Можно ли было не взять? Два часа - и мы с капустой! Ой, какие люди в
очереди злые
стали! Сереженька, будем мириться?
- Ольга Сазоновна, мы все сейчас на пару часов уедем.
- Куда же на ночь глядя? Ему уроки делать! Сережа, скажи бабушке, что
случилось!
- Сережа, иди к себе. Я кому сказала? - Мама в спину подталкивает и в
темной комнате
оставляет. И нечем зажечь свет. Зато из темноты голоса слышней - лица же не
мешают.
Мама кричит:
- Нелечка! Как хорошо, что я тебя застала! Скажи мне честно: что такое этот
Серебро?
Да нет! Экстрасенс!
Папа считает:
- Раз, два, три, четыре, пять...
Бабушка говорит:
- Мне давно пора, как ты говоришь, андеграунд.
- Двенадцать, тринадцать, четырнадцать... Мама, это же в другом смысле!
- Ты сам мне объяснял: это - "под землю".
- Двадцать! Не под землю, а под землей. Течение такое. На выпей. Мама, пей!
- Я знаю, там река мертвых течет. Теперь опять в это стало модно верить! -
Бабушка
заплачет сейчас. - Только бы не лежать, чтоб от вас и часа не зависеть! Только
бы сразу!
Шкаф, кресло, стол выступают из темноты, как крупные звери из зарослей. Они
и пахнут
похоже с тех пор, как их в прошлом году сюда привезли. Но если Серебро - это тот
самый,
который в школу сегодня приезжал... Их, может быть, всего два или четыре. Ну
ясно, что не
больше! А-а, скажет, как же, как же! Давно тебя жду! Я ведь сразу тебя насквозь
увидел! Ну-ка,
говори при всех: для чего тебе руки? колено чесать или не колено? Позор! Позор и
грязь!
Микробы и позор! Все слышали? И обязательно бабушке его передайте, чтобы недолго
мучилась старушка в высоковольтных проводах. На полу лежал топор, весь от крови
розовый, - это сын играл с отцом в Павлика Морозова. Нет, вы послушайте! Если бы
Казя
сегодня испугалась машины и укусила его за ногу или лучше если бы Га-Вла в зал
его не
пустила: опоздал - сам виноват! Лучше если бы Серебро выступал бы в Индии,
заразился там
малярией и сейчас бы под тремя одеялами там дрожал!
- Серебро! Серебро! Я же знаю, ты меня слышишь! В моих руках - часть твоей
силы! Я
же унес ее с собой! Что - испугался? И сети расставил. И ловишь меня! Серебро, я
приказываю: замри, замри, умри!
Свет. Я не вижу ничего. Кто-то вбежал. Папа. И бабушка. И мама. Все стоят.
- Я - сам гипнотизер! Я не поеду! Не двигаться! Стоять!
- Сереженька, - это бабушка.
Бабушка не поддается. Крадется ближе.
- Бабушка, замри! Я - гипнотизер!
- Уже замерла, - а сама крадется.
- Ольга Сазоновна, стоять, - мама - сквозь зубы и глаза закрыла.
И папа прищурил. Но видно же: некрепко спят.
- Дети! Вы все - дети! Папа, собирай цветы! Тебе десять лет. Собирай! Их
тут целое
поле!
- Собирай, - мама шепчет.
- Но, Татуль...
- Собирай, прыгай, бегай! - Мама быстрей всех поддалась.
И папа нагнулся и воздух хватает.
- И тебе, мама, десять. Скажи, девочка, громко: сколько тебе лет?
- Десять, - говорит мама.
- Он же горит весь.
- Бабушка! А тебе как раз именно сегодня десять лет исполнилось!
- Почему сегодня? - Бабушка наполовину уже!
- Сегодня, сегодня! - кричит мама, брошку от себя отстегивает и, как
медалью,
бабушку награждает. - С днем рождения, Оленька! - и целует ее и обнимает, как
никогда, как
в детстве.
- Надо же! - Бабушка брошку рукавом трет. - Можешь ведь, Наташа, можешь!
- И цветы вот - я собрал! - Папа охапку воздуха держит, не знает, куда
деть.
- Расти большая! - Мама за края юбки берется и книксен делает.
- Ему надо ложиться спать в девять! - Ну опять ее в старость несет! - И
пить
натуральные соки, а не ваши полувитамины!
- Мы к девяти вернемся, - и все цветы на пол уронил.
Вот я сейчас! Вот я всех вас сейчас! Насквозь! Надо делать пассы! Вся же
сила - в руках!
Я - ОН! Пассы! Пассы-лаю!
- У нас - праздник! За руки! Всем! - Так не может кричать мальчик, я - ОН!
И
стрелы и молнии из рук: - Папа! Мама! За руки! Водим!
И мама вдруг больно левую хватает:
- Праздник-праздник-хоровод! - и правую тоже, но правая же - папе.
- Я вас! Я вас всех - вас сейчас! - Жаба в груди вздрагивает и клокочет.
- Сереженька, все уже хорошо!
Огромная - а хочет через горло!
- Мы никуда не едем, ну? - Мама тесно обняла всего.
- А-а-а! Гы-а! - Я Олег. Мне пчела горло жалит.
- Папа нам сейчас постель постелит.
И лицо жалит:
- А-а! Гы-а! А!
Теперь уже из окна весь двор виден. И как Вейцик с Ширявой войдут, сейчас
видно будет.
Если, конечно, Вейцик прямо из школы не свернет к Чебоксаре. Все лужи как в
медных
монетах. Потому что березам вот-вот умирать - они и бросают медь, чтобы весной
снова
вернуться.
Вот где эта муха! Надо же - ползает. Он ей утром крылья оторвал: любит - не
любит?
Вышло, что Маргоша его не любит. А еще ползает! Крылья были с прожилками, он
бросил их
рыбкам, но они и не заметили.
Как бабушка идет из школы, тоже видно будет сейчас. Как она куртку несет и
втык от
Маргоши: "Я же написала, чтобы пришел отец!" А бабушка: "Вот вам от него
записка. Я -
старый человек, и нечего на меня кричать!" Листья только на макушке березы
остались. Стоит
без ничего, а не стыдно: ни ей, ни кому. Как слониха в цирке. Хотя в цирке было
немного
стыдней. Я тебе, муха, сейчас и лапы оторву. Это лучше всего, когда ты уже душа.
Ты тогда
уже ничего плохого сделать не можешь. И все тебя любят. Как Ленина. Как Саманту.
Как Вику,
когда она умирала в халабуде.
- Вот, смотри! - Сережа посадил муху на ладонь. - Ты сейчас никому не
нужна. Вот,
теперь смотри! - он бросил ее в аквариум, она задергалась, заплавала - и сразу
три меченосца
бросились к ней с вытянутыми губами. Черный самец как будто бы ее целовал в
живот, а
отливающий зеленым - в щеки. - Вот как теперь все тебя любят!
Но крупнее их была самка. Она сразу смогла всю муху губами обнять и
втянуть. Втянула
и дернулась, словно бы поперхнулась, но весь ее раздутый живот все равно сверкал
улыбкой.
- Серый! Серый! - это Ширява кричал со двора.
Улиточка же, которая спала на боковой стенке, вдруг высунулась и повела
рожком.
Потому что что-то случилось и она это поняла.
Сережа забрался на подоконник и высунулся в форточку.
Леха с Вейциком запрыгали на скамейке и затрясли над собой сплетенными
руками:
- Друж-ба! Друж-ба! - Как два гамадрила, смешно и нелепо.
И Сережа запрыгал, нельзя было не запрыгать:
- Друж-ба! Друж-ба! - и руками им замахал.
Подогнув задние ножки, у кустов тужилась Казя. Ее бабушка помогала ей
сморщившимся
лицом. Это тоже была дружба. И Сережа еще громче закричал:
- Я сейчас выйду! Я выйду! Не уходите!
Увидеть дерево
Когда девушка, сидящая за банальным, вполне сберкассовским окошком, в
третий раз
произнесла, что прах уже, уже, уже выдан, может быть, ваш муж получил или кто-то
еще из
семьи, дочь, сын, вспомните, кто это мог, - ведь квитанции у вас нет, а выдаем
мы прах по
квитанции об оплате наших услуг, а квитанции у вас нет, тем более, и у нас
значится, что прах
уже получен, - посмотрите внимательно, чья это подпись, - Саша заплакала.
Подпись в от руки разграфленном журнале была непонятно чья - крючок,
закорючка...
А она-то всю раздолбанную, жиденьким цементом залитую дорогу думала, что
заплачет в
тот миг, когда фарфоровая урна с маминым прахом вопьется в ладони - не тем,
поразившим
губы холодом, а здешним, обыденным, предметным. От этого и заплачет. Или - не
заплачет.
Ехала и гадала. С одной стороны, такое, можно сказать, одноразовое событие, на
целую жизнь
- одно. С другой стороны, и вся жизнь - сама по себе одноразовое событие - а
слиплась
ведь позабытой в холодильнике рисовой кашей. И уже не выхватить из этого месива
рисочки
дня. А если и выхватить, то вот - разве что ценой маминой смерти. Но все равно
хотелось
чего-то еще - разбить подфарник, пусть даже переехать кошку... И вот теперь она
рыдала,
слезы размазывала рукой - платка в сумочке не оказалось - и бормотала:
- Кому же он нужен, кроме меня? Никому он не нужен. Вы или кто-то, не знаю,
вы
перепутали прахи! Отдайте мне маму!
- Без квитанции нам с вами вообще не о чем говорить.
- Не хамить! - взвыла Саша. - Не сметь мне хамить! У меня горе! Я дойду до
угрозыска! Ты в суде мне будешь отвечать! - и бросила свое большое тело на
стойку и,
просунув руку в окошко, попыталась выхватить журнал, а из него вырвать лист с
закорючкой
- уликой.
Девица впилась в ее руку.
Потом обожгло ноги, под самыми коленями. Потом, заломив ей руку, амбал в
строгом
черном костюме и хлипкий милиционер потащили ее на улицу.
- Подонки! Уроды! - кричала или только хотела кричать.
Спустили с крыльца.
- Зачем же под дождь? Вы бы меня сразу в печку!
- Еще успеешь в печку! - и захлопнули дверь.
Шла к машине, почему-то хромая на обе ноги. Вдруг поняв, что ее, Сашеньку,
которую в
эти недели жалели и любили так, как жалели и любили один-единственный раз в ее
жизни,
много-много лет назад, когда она носила Женьку, - ее огрели по ногам дубинкой:
сейчас, ее,
скорбящую, - сирены не выключила, открыла дверцу и, обложив смиренный окоем
пронзительным воем, сидела и курила. Пока хиленький мент не выпрыгнул на крыльцо
кукушечкой.
- Который час, сука? Сколько ку-ку?! - и хлопнула дверцей, и газанула так,
что его,
маленького, накрыло с фуражкою грязной волной.
Потерять квитанцию она не могла, вытащить ее из конверта с рецептами,
кардиограммами
и прочим хламом было некому. Нынешний Сашин ученый муж - в отличие от второго,
покойного, и первого, запойного, - жизнью Сашиной не интересовался, просто
сбежал к ней
от первой жены, забаррикадировался в маленькой комнате, когда-то бывшей
Женькиной
детской, и выходил из нее по нужде и с вопросом: "Сашара, чего бы поесть?"
Похороны,
захоронение то есть, назначенное на завтра, Олег вписал в ежедневник, но
попросил позвонить
в институт и еще раз напомнить.
Муж, ставший почти соседом, - спать раз в неделю можно и с соседом, а потом
все
шесть дней изнывать от сосущей под ложечкой пустоты - муж, Олег, не просто же к
ней
сбежавший, а три года назад совершенно очарованный крупностью ее форм (мужики -
все в
подкорке охотники), но и крупностью личности тоже: вкусом, юмором, стряпней,
темпераментом, общими взглядами на семью как утес в бушующем мировом океане;
уверявший, что этот брак, третий в Сашиной жизни, станет тем самым спасительным
домиком
из камня, который построил себе Наф-Наф, - муж был вне подозрений. Впрочем,
стоп! Если
он решил отомстить ей, неважно за что, - объезжая рытвину, залитую жиденьким
цементом,
Саша куснула губу: всегда найдется за что! - лучшего способа выдумать было
невозможно.
Ведь мужчины не только охотники. Еще они мстители - так исторически
сложилось,
иногда - народные, вроде тех, что награффитили на заборе "Ельцин - иуда". Зол в
России
мужик. Зол от водки, от импотенции, от избытка потенции, от отсутствия водки -
зол как
сокол. Сначала зол и лишь как следствие - гол.
Хорошо! Это было уже что-то: Олег, стащивший мамочкин прах.
Олег, от которого она давно ничегошеньки не ждала: ни хорошего, ни плохого,
- Олег
вдруг масштабно заявил о себе, о своем праве на подлость, на месть, на
ненависть, наконец, на
акт вандализма. И поистине ведь с шекспировским размахом.
Олег, который полгода выклянчивал у первой жены свою собственную
библиотеку! И не
вмешайся в эту историю Саша: - Ой, Зоя, на грубость нарываешься. А вдруг не того
человечка
в подъезде встретишь? - он и по сей бы день к ней по книжке выклянчивать бегал.
Первый муж - Сашин тезка, и педагог, и кумир поначалу - вот кто спьяну бы
мог.
Человек-катастрофа, человек-камнепад, так полно подходивший ей своим
темпераментом! В
пору токования он посвятил ей целую поэму.
Визави меня Везувий.
От любви я обезумел!
И спустя несколько строф:
Визави меня Этна,
огнедышаща и кометна!
Оба крупные, точно лоси, они смотрелись рядом потрясающе.
В их первую ночь он ошеломил ее, четверокурсницу, срывающимся шепотом:
"Троцкий в конце концов пришел к идее многопартийности!" - "Не может быть!"
-
"Да, но никому не говори! Он построил совсем бы другой социализм, с человеческим
лицом!"
- "Шур, ты шутишь!" - "Нет, только это страшно конфиденциально!" - "Шур, поцелуй
меня". - "Ты поняла, что я тебе сказал?" - "Да. У меня до тебя был только один
Николаев,
его выперли еще со второго курса. А с тех пор никого. Честное комсомольское!" -
"Никому не
говори!" - "Про Николаева?" - "Про Троцкого, дуреха! Кстати, за Николаевым,
вероятней
всего, стоял сам!.." - "А с чего бы его выперли тогда?" - "За Николаевым,
который в Кирова
стрелял! Сашка, но если ты хоть где-нибудь пикнешь!" - "Шурушка! Я же обвально,
я
обморочно тебя люблю!"
Диплом про торжество колхозного строя в Сибири он написал уже вместо нее,
потому что
она рожала и откармливала Женьку.
Опять же в пору токования фантастический этот человек принес ей в подарок
золотые
коронки покойного тестя от брака, в котором тогда он еще состоял. Жена попросила
сдать
золотишко на лом, Шура же очень кстати ввязался в какую-то драку, принес домой
всамделишный фингал в пол-лица и страшно правдоподобную - на таком-то фоне -
весть о
том, что его обокрали. Из этого зубастого золотишка и были отлиты их обручальные
кольца.
Ей нравилось быть с ним подельницей, каждое утро, надевая кольцо, она
ощущала
бодрящий озноб. Доцент, замдекана, колосс, притащивший к ее ногам свою рисковую,
душком
тронутую добычу, точно кот - полупридушенную мышь, в знак верности и любви - по
молодости и глупости ей казалось: в знак вечной любви.
В их медовом году ей нравились даже его пьяные эскапады. Они так пряно
приправляли
жизнь. Протрезвев, Шурик ничего не помнил, требовал все новых подробностей,
каждую
малость встречал прокуренным гоготанием: "Врешь, зараза!", и страшно гордился
тем, что еще
способен глупить и куролесить.
То, что все это с мамочкиным прахом учинил Олег, в голове не укладывалось.
Саша
сунула сигарету в губы, ткнулась с ней в раскаленную пасть зажигалки... Фильтр
задымился -
Только спокойно, переверни и зажги по-человечески. Умница! Из первого же
автомата позвони
Гришику. - Саша подъезжала к кольцевой. - У Гришика - женская интуиция и мужские
мозги. Гришик один это в силах понять и раскрутить. Тормози, идиотка! - И это
она сделала
вовремя. Она - молодец. У нее все получится. Через час они загрузят Олегову
библиотеку в
Гришкин "рафик", после чего вопрос будет поставлен так: ты нам урну, мы тебе
книжки,
кандидат неврастенических наук!
Сашину диссертацию Шурик унес с собой - в виде приданого. И ничего - ведь
осталась
жива. Родедорм запивала водкой - добрые люди научили... После этого ей уже
ничего не
страшно.
Шесть лет Саша прокакала в старших лаборантах - то есть девочкой на
телефоне, -
уговаривая Шуру зашиться. Еще два года, втюрившись в Михаила Сергеевича, точно в
девушку
("Он открыт, Сашка! И он отмечен! А какая у подлеца светлая улыбка?"), Шурик
ждал
принципиально иных установок, он, видите ли, хотел, чтобы о ее диссертации
говорили даже в
Париже. Наконец им и в самом деле утвердили по тем временам страшно дерзкую тему
-
что-то про искривление Сталиным ленинской национальной политики, причем еще в
начале
двадцатых - кто бы мог такое вообразить? Но Шура уверял, что все именно так и
было,
притаскивал из архивов исписанные своим вихляющим почерком карточки, читал ей их
на
ночь: - Только послушай!.. - И вот тут-то чертом из табакерки выскочила
узкоглазая и
гундосая стажерка из Улан-Удэ.
Апрель стоял как июль, сухой и душный. Мама лежала с первым инфарктом, у
Женьки
оказались глисты, разбухшие гланды и анализ крови, с которым Сашу отправили
прямиком к
онкологу. Шурик же цвел, благоухал, с подозрительным прилежанием наведывался к
своей
старенькой маме, оставался там на ночь, горячо хлопотал о зачислении гундосой
стажерки в
аспирантуру и, запершись в туалете, учил бурятский язык - а Саша ему по
наивности свеколку
от запоров терла!
Наконец, случайно наткнувшись на тарабарский учебник, спрятанный за банками
с
белилами, Саша разом все поняла, брезгливо, точно за крысиный хвост, держась за
кончик
страницы, вынесла его из ватерклозета... Это и было ее Ватерлоо.
"Сашенька, Вера - одинокий, несчастный человек, страдающий от расовых
предрассудков, а микроклимат на кафедре и в общежитии..." - "Ты, что ли, с ней
теперь
по-бурятски калякаешь?" - "Кроме того, Вера неполноценный человек!" - "Так, это
уже
интересней!" - "Да, представь себе! Она не чувствует запахов! У нее повреждена
носовая
перегородка!" - "А нижнюю перегородку повредил ей ты? Или тебя опять опередили?"
-
"Бесчувственная ты скотина! Цветет черемуха, благоухает сирень, а молодая,
красивая
женщина ничего этого не ощущает". - "Так! Значит, все-таки женщина. Значит, как
всегда,
опередили!" - "Где ты - там пошлость, Содом и Гоморра!" (Под этим кодовым
названием у
Шурика проходили Гриша и Миша, к которым Саша и ехала сейчас, а больше ей не к
кому
было ехать!) "Можно подумать, где ты с этой курвой, там Ленин и партия,
близнецы-братья". - "Так вот, чтоб ты знала: письма Арманд к Ильичу в ближайшее
время
сделаются достоянием гласности!" - "Никогда! Никогда! Никогда!" - "Я видел
верстку, это
- потрясающе!" - "Почему? Например?!" - "Расстались, расстались мы, дорогой, с
тобой. И
это так больно", - он вдруг сгреб ее, стал целовать, мять, расстегивать пуговки
и крючки...
Всю жизнь - пожалуй, что даже еще и сейчас, - всегда ей хотелось одного -
преподавать. Не так уж и важно, что именно, важно кому - студентам. Преподаешь
ведь
прежде всего себя. Весь свой пафос, задор, артистизм, ум, иронию, пыл, жест
вспорхнувшей с
насиженного колена руки ей хотелось являть. Являть всякий день перед
взволнованными,
по-детски изумленными и чего-то всегда побаивающимися глазами. Эту смесь
обожания и
трепета она вдохнула - будто белейшую кокаиновую взвесь - единственный раз,
когда Шура
позволил ей принимать с ним экзамен. Выбирая дополнительный вопрос для какойнибудь
бледной, прокуренной нимфетки, еще только выбирая - между чем-то малышке,
безусловно,
неведомым и крайне простеньким, почти газетным, что горохом сейчас отскочит от
этих
остреньких зубок, - Саша ощущала, как разглаживается кожа на ее лице, как скулы
сами собой
чуть утягивают уголки губ и вся она, будто Джоконда, лучит силу, умиротворение и
тайну.
Позволяя в тот вечер Шурику все, чего ей ничуть не хотелось ему позволять,
обнажив всю
насыщенность и протяженность собственного ландшафта - знай наших, чай, не
бурятское
плоскогорье, - она влекла его на себе, точно раненого бойца, - к спасительному
восторгу... А
он, недобиток, уже тайком перетащивший в общагу половину заготовленных для ее
диссертации карточек, уже сдавший в печать под своей и бурятской фамилией две
статьи, ей,
Саше, законной жене, обещанные, - он бился в ней, будто рыба, попавшая в сети.
Ей так
казалось. Нет же, рыбкой на вертеле вертелась она сама, дым потроха уже выедал -
а вот не
чаяла, не чуяла. Выводила Женьке глисты, радовалась ее на спад идущим
лейкоцитам, таскала
электричкой и автобусом сумки со снедью - в реабилитационный мамин санаторий,
зубрила
английский и видела, видела, видела свои роящиеся в воздухе руки: девичья часть
аудитории
следила, конечно, за одним многоцветьем колец, а юноши - те успевали фиксировать
и
плавность голоса, и налитую округлость плеча, и всполохи коротеньких пухлых
пальцев...-
Мои сардельки, жалко, кушать нельзя! Все десять кушать хочу! - как говорил
покойный
Отарик, и целовал их, и в рот их засовывал.
На Волгоградке угодив в то самое, что англичане называют "heavy traffic", -
хорошо
еще, что сдавать кандидатский минимум Саша начала с английского, я не с
марксистско-ленинской философии, ревизию которой уже затевали высоколобые дяди,
в то
время их было и не оспорить, и не постичь, но Саша пыталась, обложилась
журналами, где эти
самые дяди, будто старое дедушкино пальто, перелицовывали незыблемое, вырывали
друг у
друга лоскуты цитат... Кстати, все эти журналы Шурик сам приносил ей из
института, ведь сам
приносил и корчи ее видел, но, поднабравшись уже азиатской хитрости, не
препятствовал:
занимаешься - занимайся; вот она и сажала мозги, он же тем временем, застолбив
за буряткой
тему с совершенно резиновой формулировкой, спешно дописывал последнюю главу, а
чтобы
никто, так сказать, не мешал, перебрался на месяц к мамаше - объезжать
Волгоградский Саша
не стала и теперь залипла между бензовозом и КамАЗом, груженным углем. Задраила
окна -
гарь в салоне сгустилась и только.
Диссертацию Шурик украл потому, что гундосой бурятке без нее был не нужен.
Но пpax?
Что Олег доказал этой кражей? Что - вандал! Что и требовалось доказать!
Требовалось прежде
всего ему самому: я не задохлик, я монстр, я моральный урод, я чудовище, я
извращенец,
садист, пусть даже некрофил, но только не шибзик с зарплаткой через дефис
заплаткой в
семейном бюджете. Саша почувствовала, как увлажняются глаза. Олег жаждал
ненависти и
гнева, омерзения, содрогания, чего угодно - Саша шмыгнула носом, - но только не
презрения. Олег жаждал ее страсти. И он отчаялся добыть ее иным путем.
Дво
...Поділитися у соцмережах