Жанр: Драма

Брысь, крокодил (повести и рассказы)

сторінка №6

завтра мы не можем ждать.
Диана кричит:
- Сам туда сходи! Был? Еще раз сходи! - и опять хохочет вдруг: - Ну ты
меня, Фунт,
заколебал! Ты че? У парня дизентерия! Не, я невыездная.
Папа говорит:
- Вы не имеете морального права!
Диана говорит:
- Я больше с козлами не тусуюсь.
- Тогда порекомендуйте нам кого-нибудь... Ну то есть, конечно, не лишь бы
кого-нибудь.
- Пупок развяжется!
И тихо-тихо стало - оба молчат. У кого-то на плите картошка сгорела, как в
лесу, только
дыма не видно. Папа радостно:
- Пишу! От Мирзоева.
Диана ехидно:
- Так ему кто игрушку купил - тот и папа.
- Огромное вам спасибо!
- А ху-ху не хо-хо?
Душа - это и есть я сейчас. Всех слышу, а меня - никто. Они все есть:
ходят, говорят, а
я их потрогать не могу. Хотя, конечно, тело еще мешает немного. И мокрятина
липкая. А то бы
улететь к морю и жить там - всей душой. Днем под водой жить, среди водорослей,
рифов, а
всю ночь смотреть на звезды, как спутники между ними медленно-медленно плывут.
Это очень
сложно - сразу отличить звезду от спутника. Особенно, когда долго смотришь и уже
все
звезды тоже подрагивают. А ты все смотришь, смотришь и вдруг кричишь на весь
двор, нет, на
весь Афон - потому что явно же это падает наш корабль с нашими космонавтами. И
тетя
Айган и дядя Арсен сбегаются и над тобой смеются: "Э-э! Был бы корабл -
программа бы
"Врэмя" сказал!" А ты кричишь: "Это он сейчас, сейчас упал!" А тетя Айган
говорит: "Э-э!
"Врэмя" бы все равно сказал!" Шершавой ладонью по голове гладит и уходит. Цикады
же
позванивают в черноте, как электронный телефон за дверью директора: пилик, пилик
- а там
никого! Их в траве столько же, сколько звезд. И подрагивают они так же, просто
их не видно. А
звезды далеко, и их не слышно. Когда же папа с мамой наконец приходят из кино...
Дверь вдруг начинает хрустеть замком. Но подняться без рук, оказывается,
невозможно
почти.
- Я как почувствовал! - Это папа вышел на порог. - Мама уже не знает, куда
бежать! - под локти схватил и сразу на ноги поставил. - Ей мальчики во дворе
рассказали.
Бред какой-то! В самом деле! - и то ли руки Сереже разжать хочет, то ли ждет,
что все сейчас
шуткой обернется.
И снова железный лязг - Диана в щель лицо просунула, потом и плечи - в
своем
халатике скользком.
- Слышу мужской разговор - дай, думаю, разживусь сигареткой! - и носом
шмыгает, и
ускользающий атлас обратно на плечо тянет. - Вот только узнала: у подруги муж
час назад на
машине разбился. Мне бы хоть бычок!
Бычок по гороскопу - это папа. Стоит и смотрит исподлобья.
- Да. Большое несчастье. Он сам был за рулем?
- Слушай, дай закурить. Ну, что ты?.. - Диана то место ладонью трет, куда
при ангине
кладут горчичник. - Душа болит! Вина нет граммульки?
Папа принимается рыться в карманах, когда вдруг открывается лифт и из него
- мама:
- Мне Вейцман сказал... Покажи руки! Я этого гипнотизера посажу! Ты помнишь
его
фамилию?
Хлоп! И никакой Дианы! Она только участкового милиционера и маму боится.
- Он мне до конца своих дней будет пенсию платить! - Мама на нервной почве
кладет
свою сумку на плиту и тоже начинает Сережины руки дергать, как будто это
поломанный
шпингалет в уборной. - Ты до Мирзоева дозвонился?

- Он твоих Вербицких еле вспомнил.
- Ты сказал, что мы две таксы платим?
- А ты сказала так сказать?
- Идиота кусок! Ничего нельзя доверить!
- Можно. Я выпросил у него другого сенса. Не знаю уж, экстра или нет.
- Юмор твой, знаешь! Господи! Он же весь мокрый. Уписался? Чей он дал
телефон?
- Серебро. Фамилия сенса: Серебро.
Быстрые мамины руки, как две мышки, бегают по пуговицам и молниям, стягивая
мокрое.
- Мирзоев - гений. Он нашей Нелечке ребенка сделал! Андрей! Не стой! Держи
его за
плечи. Сережик! Эй! Ты почему молчишь? Ты можешь говорить?
- Ты же видишь, что не может!
- Боже мой! Неси его лыжные брюки. И трусики. Сынуля, ручкам не больно?
Головка не
болит? Давай и носки снимем.
- Эти брюки?
- Лыжные! Теплые! Ну что за козел?
- Если взяла отгул - надо дома сидеть! За ребенком смотреть!
- Я взяла отгул?!
- Мне твой Кузнецов сказал...
- Он же меня сам отпустил к заказчику, он забыл!
- Он сказал, что ты пошла с сыном к врачу! Ты же у нас ведьма. Накаркала!
Они думают, что я не говорю. И что я не слышу. И что я даже не душа. У папы
руки
медленные, как две черепахи в панцирях.
- Когда ты брала отгул под мамин сердечный приступ...
- Уйди с моих глаз! Звони Серебру!
А сухие трусы - это, оказывается, еще и безумно тепло. И сухие брюки.
Всего-всего
обняли, как будто любят-любят! Я вас тоже, брюки, ужасно люблю!
- Пап.
- Что? Он что-то сказал, Тата! Мне показалось...
- Показалось - перекрестись! Вот мы и одеты. Раз плюс раз - бабушкин
звонок.
Мама кричит:
- Не вздумай ей говорить.
Папа уже от двери:
- Но она сама у...
- Не у!.. Сережа, иди в свою комнату!
Бедная бабушка опять звонит: раз плюс раз. Папа открывает.
- Зачем ты? Такая тяжесть!
Две полные сумки капусты - голова к голове. Бабушка их ставит на пол и
гордо
растирает разрумянившиеся руки:
- Можно ли было не взять? Два часа - и мы с капустой! Ой, какие люди в
очереди злые
стали! Сереженька, будем мириться?
- Ольга Сазоновна, мы все сейчас на пару часов уедем.
- Куда же на ночь глядя? Ему уроки делать! Сережа, скажи бабушке, что
случилось!
- Сережа, иди к себе. Я кому сказала? - Мама в спину подталкивает и в
темной комнате
оставляет. И нечем зажечь свет. Зато из темноты голоса слышней - лица же не
мешают.
Мама кричит:
- Нелечка! Как хорошо, что я тебя застала! Скажи мне честно: что такое этот
Серебро?
Да нет! Экстрасенс!
Папа считает:
- Раз, два, три, четыре, пять...
Бабушка говорит:
- Мне давно пора, как ты говоришь, андеграунд.
- Двенадцать, тринадцать, четырнадцать... Мама, это же в другом смысле!
- Ты сам мне объяснял: это - "под землю".
- Двадцать! Не под землю, а под землей. Течение такое. На выпей. Мама, пей!
- Я знаю, там река мертвых течет. Теперь опять в это стало модно верить! -
Бабушка
заплачет сейчас. - Только бы не лежать, чтоб от вас и часа не зависеть! Только
бы сразу!
Шкаф, кресло, стол выступают из темноты, как крупные звери из зарослей. Они
и пахнут
похоже с тех пор, как их в прошлом году сюда привезли. Но если Серебро - это тот
самый,
который в школу сегодня приезжал... Их, может быть, всего два или четыре. Ну
ясно, что не
больше! А-а, скажет, как же, как же! Давно тебя жду! Я ведь сразу тебя насквозь
увидел! Ну-ка,
говори при всех: для чего тебе руки? колено чесать или не колено? Позор! Позор и
грязь!

Микробы и позор! Все слышали? И обязательно бабушке его передайте, чтобы недолго
мучилась старушка в высоковольтных проводах. На полу лежал топор, весь от крови
розовый, - это сын играл с отцом в Павлика Морозова. Нет, вы послушайте! Если бы
Казя
сегодня испугалась машины и укусила его за ногу или лучше если бы Га-Вла в зал
его не
пустила: опоздал - сам виноват! Лучше если бы Серебро выступал бы в Индии,
заразился там
малярией и сейчас бы под тремя одеялами там дрожал!
- Серебро! Серебро! Я же знаю, ты меня слышишь! В моих руках - часть твоей
силы! Я
же унес ее с собой! Что - испугался? И сети расставил. И ловишь меня! Серебро, я
приказываю: замри, замри, умри!
Свет. Я не вижу ничего. Кто-то вбежал. Папа. И бабушка. И мама. Все стоят.
- Я - сам гипнотизер! Я не поеду! Не двигаться! Стоять!
- Сереженька, - это бабушка.
Бабушка не поддается. Крадется ближе.
- Бабушка, замри! Я - гипнотизер!
- Уже замерла, - а сама крадется.
- Ольга Сазоновна, стоять, - мама - сквозь зубы и глаза закрыла.
И папа прищурил. Но видно же: некрепко спят.
- Дети! Вы все - дети! Папа, собирай цветы! Тебе десять лет. Собирай! Их
тут целое
поле!
- Собирай, - мама шепчет.
- Но, Татуль...
- Собирай, прыгай, бегай! - Мама быстрей всех поддалась.
И папа нагнулся и воздух хватает.
- И тебе, мама, десять. Скажи, девочка, громко: сколько тебе лет?
- Десять, - говорит мама.
- Он же горит весь.
- Бабушка! А тебе как раз именно сегодня десять лет исполнилось!
- Почему сегодня? - Бабушка наполовину уже!
- Сегодня, сегодня! - кричит мама, брошку от себя отстегивает и, как
медалью,
бабушку награждает. - С днем рождения, Оленька! - и целует ее и обнимает, как
никогда, как
в детстве.
- Надо же! - Бабушка брошку рукавом трет. - Можешь ведь, Наташа, можешь!
- И цветы вот - я собрал! - Папа охапку воздуха держит, не знает, куда
деть.
- Расти большая! - Мама за края юбки берется и книксен делает.
- Ему надо ложиться спать в девять! - Ну опять ее в старость несет! - И
пить
натуральные соки, а не ваши полувитамины!
- Мы к девяти вернемся, - и все цветы на пол уронил.
Вот я сейчас! Вот я всех вас сейчас! Насквозь! Надо делать пассы! Вся же
сила - в руках!
Я - ОН! Пассы! Пассы-лаю!
- У нас - праздник! За руки! Всем! - Так не может кричать мальчик, я - ОН!
И
стрелы и молнии из рук: - Папа! Мама! За руки! Водим!
И мама вдруг больно левую хватает:
- Праздник-праздник-хоровод! - и правую тоже, но правая же - папе.
- Я вас! Я вас всех - вас сейчас! - Жаба в груди вздрагивает и клокочет.
- Сереженька, все уже хорошо!
Огромная - а хочет через горло!
- Мы никуда не едем, ну? - Мама тесно обняла всего.
- А-а-а! Гы-а! - Я Олег. Мне пчела горло жалит.
- Папа нам сейчас постель постелит.
И лицо жалит:
- А-а! Гы-а! А!


Теперь уже из окна весь двор виден. И как Вейцик с Ширявой войдут, сейчас
видно будет.
Если, конечно, Вейцик прямо из школы не свернет к Чебоксаре. Все лужи как в
медных
монетах. Потому что березам вот-вот умирать - они и бросают медь, чтобы весной
снова
вернуться.
Вот где эта муха! Надо же - ползает. Он ей утром крылья оторвал: любит - не
любит?
Вышло, что Маргоша его не любит. А еще ползает! Крылья были с прожилками, он
бросил их
рыбкам, но они и не заметили.

Как бабушка идет из школы, тоже видно будет сейчас. Как она куртку несет и
втык от
Маргоши: "Я же написала, чтобы пришел отец!" А бабушка: "Вот вам от него
записка. Я -
старый человек, и нечего на меня кричать!" Листья только на макушке березы
остались. Стоит
без ничего, а не стыдно: ни ей, ни кому. Как слониха в цирке. Хотя в цирке было
немного
стыдней. Я тебе, муха, сейчас и лапы оторву. Это лучше всего, когда ты уже душа.
Ты тогда
уже ничего плохого сделать не можешь. И все тебя любят. Как Ленина. Как Саманту.
Как Вику,
когда она умирала в халабуде.
- Вот, смотри! - Сережа посадил муху на ладонь. - Ты сейчас никому не
нужна. Вот,
теперь смотри! - он бросил ее в аквариум, она задергалась, заплавала - и сразу
три меченосца
бросились к ней с вытянутыми губами. Черный самец как будто бы ее целовал в
живот, а
отливающий зеленым - в щеки. - Вот как теперь все тебя любят!
Но крупнее их была самка. Она сразу смогла всю муху губами обнять и
втянуть. Втянула
и дернулась, словно бы поперхнулась, но весь ее раздутый живот все равно сверкал
улыбкой.
- Серый! Серый! - это Ширява кричал со двора.
Улиточка же, которая спала на боковой стенке, вдруг высунулась и повела
рожком.
Потому что что-то случилось и она это поняла.
Сережа забрался на подоконник и высунулся в форточку.
Леха с Вейциком запрыгали на скамейке и затрясли над собой сплетенными
руками:
- Друж-ба! Друж-ба! - Как два гамадрила, смешно и нелепо.
И Сережа запрыгал, нельзя было не запрыгать:
- Друж-ба! Друж-ба! - и руками им замахал.
Подогнув задние ножки, у кустов тужилась Казя. Ее бабушка помогала ей
сморщившимся
лицом. Это тоже была дружба. И Сережа еще громче закричал:
- Я сейчас выйду! Я выйду! Не уходите!

Увидеть дерево

Когда девушка, сидящая за банальным, вполне сберкассовским окошком, в
третий раз
произнесла, что прах уже, уже, уже выдан, может быть, ваш муж получил или кто-то
еще из
семьи, дочь, сын, вспомните, кто это мог, - ведь квитанции у вас нет, а выдаем
мы прах по
квитанции об оплате наших услуг, а квитанции у вас нет, тем более, и у нас
значится, что прах
уже получен, - посмотрите внимательно, чья это подпись, - Саша заплакала.
Подпись в от руки разграфленном журнале была непонятно чья - крючок,
закорючка...
А она-то всю раздолбанную, жиденьким цементом залитую дорогу думала, что
заплачет в
тот миг, когда фарфоровая урна с маминым прахом вопьется в ладони - не тем,
поразившим
губы холодом, а здешним, обыденным, предметным. От этого и заплачет. Или - не
заплачет.
Ехала и гадала. С одной стороны, такое, можно сказать, одноразовое событие, на
целую жизнь
- одно. С другой стороны, и вся жизнь - сама по себе одноразовое событие - а
слиплась
ведь позабытой в холодильнике рисовой кашей. И уже не выхватить из этого месива
рисочки
дня. А если и выхватить, то вот - разве что ценой маминой смерти. Но все равно
хотелось
чего-то еще - разбить подфарник, пусть даже переехать кошку... И вот теперь она
рыдала,
слезы размазывала рукой - платка в сумочке не оказалось - и бормотала:
- Кому же он нужен, кроме меня? Никому он не нужен. Вы или кто-то, не знаю,
вы
перепутали прахи! Отдайте мне маму!
- Без квитанции нам с вами вообще не о чем говорить.
- Не хамить! - взвыла Саша. - Не сметь мне хамить! У меня горе! Я дойду до
угрозыска! Ты в суде мне будешь отвечать! - и бросила свое большое тело на
стойку и,
просунув руку в окошко, попыталась выхватить журнал, а из него вырвать лист с
закорючкой
- уликой.

Девица впилась в ее руку.
Потом обожгло ноги, под самыми коленями. Потом, заломив ей руку, амбал в
строгом
черном костюме и хлипкий милиционер потащили ее на улицу.
- Подонки! Уроды! - кричала или только хотела кричать.
Спустили с крыльца.
- Зачем же под дождь? Вы бы меня сразу в печку!
- Еще успеешь в печку! - и захлопнули дверь.
Шла к машине, почему-то хромая на обе ноги. Вдруг поняв, что ее, Сашеньку,
которую в
эти недели жалели и любили так, как жалели и любили один-единственный раз в ее
жизни,
много-много лет назад, когда она носила Женьку, - ее огрели по ногам дубинкой:
сейчас, ее,
скорбящую, - сирены не выключила, открыла дверцу и, обложив смиренный окоем
пронзительным воем, сидела и курила. Пока хиленький мент не выпрыгнул на крыльцо
кукушечкой.
- Который час, сука? Сколько ку-ку?! - и хлопнула дверцей, и газанула так,
что его,
маленького, накрыло с фуражкою грязной волной.
Потерять квитанцию она не могла, вытащить ее из конверта с рецептами,
кардиограммами
и прочим хламом было некому. Нынешний Сашин ученый муж - в отличие от второго,
покойного, и первого, запойного, - жизнью Сашиной не интересовался, просто
сбежал к ней
от первой жены, забаррикадировался в маленькой комнате, когда-то бывшей
Женькиной
детской, и выходил из нее по нужде и с вопросом: "Сашара, чего бы поесть?"
Похороны,
захоронение то есть, назначенное на завтра, Олег вписал в ежедневник, но
попросил позвонить
в институт и еще раз напомнить.
Муж, ставший почти соседом, - спать раз в неделю можно и с соседом, а потом
все
шесть дней изнывать от сосущей под ложечкой пустоты - муж, Олег, не просто же к
ней
сбежавший, а три года назад совершенно очарованный крупностью ее форм (мужики -
все в
подкорке охотники), но и крупностью личности тоже: вкусом, юмором, стряпней,
темпераментом, общими взглядами на семью как утес в бушующем мировом океане;
уверявший, что этот брак, третий в Сашиной жизни, станет тем самым спасительным
домиком
из камня, который построил себе Наф-Наф, - муж был вне подозрений. Впрочем,
стоп! Если
он решил отомстить ей, неважно за что, - объезжая рытвину, залитую жиденьким
цементом,
Саша куснула губу: всегда найдется за что! - лучшего способа выдумать было
невозможно.
Ведь мужчины не только охотники. Еще они мстители - так исторически
сложилось,
иногда - народные, вроде тех, что награффитили на заборе "Ельцин - иуда". Зол в
России
мужик. Зол от водки, от импотенции, от избытка потенции, от отсутствия водки -
зол как
сокол. Сначала зол и лишь как следствие - гол.
Хорошо! Это было уже что-то: Олег, стащивший мамочкин прах.
Олег, от которого она давно ничегошеньки не ждала: ни хорошего, ни плохого,
- Олег
вдруг масштабно заявил о себе, о своем праве на подлость, на месть, на
ненависть, наконец, на
акт вандализма. И поистине ведь с шекспировским размахом.
Олег, который полгода выклянчивал у первой жены свою собственную
библиотеку! И не
вмешайся в эту историю Саша: - Ой, Зоя, на грубость нарываешься. А вдруг не того
человечка
в подъезде встретишь? - он и по сей бы день к ней по книжке выклянчивать бегал.
Первый муж - Сашин тезка, и педагог, и кумир поначалу - вот кто спьяну бы
мог.
Человек-катастрофа, человек-камнепад, так полно подходивший ей своим
темпераментом! В
пору токования он посвятил ей целую поэму.

Визави меня Везувий.
От любви я обезумел!

И спустя несколько строф:

Визави меня Этна,
огнедышаща и кометна!

Оба крупные, точно лоси, они смотрелись рядом потрясающе.
В их первую ночь он ошеломил ее, четверокурсницу, срывающимся шепотом:
"Троцкий в конце концов пришел к идее многопартийности!" - "Не может быть!"
-
"Да, но никому не говори! Он построил совсем бы другой социализм, с человеческим
лицом!"
- "Шур, ты шутишь!" - "Нет, только это страшно конфиденциально!" - "Шур, поцелуй
меня". - "Ты поняла, что я тебе сказал?" - "Да. У меня до тебя был только один
Николаев,
его выперли еще со второго курса. А с тех пор никого. Честное комсомольское!" -
"Никому не
говори!" - "Про Николаева?" - "Про Троцкого, дуреха! Кстати, за Николаевым,
вероятней
всего, стоял сам!.." - "А с чего бы его выперли тогда?" - "За Николаевым,
который в Кирова
стрелял! Сашка, но если ты хоть где-нибудь пикнешь!" - "Шурушка! Я же обвально,
я
обморочно тебя люблю!"
Диплом про торжество колхозного строя в Сибири он написал уже вместо нее,
потому что
она рожала и откармливала Женьку.
Опять же в пору токования фантастический этот человек принес ей в подарок
золотые
коронки покойного тестя от брака, в котором тогда он еще состоял. Жена попросила
сдать
золотишко на лом, Шура же очень кстати ввязался в какую-то драку, принес домой
всамделишный фингал в пол-лица и страшно правдоподобную - на таком-то фоне -
весть о
том, что его обокрали. Из этого зубастого золотишка и были отлиты их обручальные
кольца.
Ей нравилось быть с ним подельницей, каждое утро, надевая кольцо, она
ощущала
бодрящий озноб. Доцент, замдекана, колосс, притащивший к ее ногам свою рисковую,
душком
тронутую добычу, точно кот - полупридушенную мышь, в знак верности и любви - по
молодости и глупости ей казалось: в знак вечной любви.
В их медовом году ей нравились даже его пьяные эскапады. Они так пряно
приправляли
жизнь. Протрезвев, Шурик ничего не помнил, требовал все новых подробностей,
каждую
малость встречал прокуренным гоготанием: "Врешь, зараза!", и страшно гордился
тем, что еще
способен глупить и куролесить.
То, что все это с мамочкиным прахом учинил Олег, в голове не укладывалось.
Саша
сунула сигарету в губы, ткнулась с ней в раскаленную пасть зажигалки... Фильтр
задымился -
Только спокойно, переверни и зажги по-человечески. Умница! Из первого же
автомата позвони
Гришику. - Саша подъезжала к кольцевой. - У Гришика - женская интуиция и мужские
мозги. Гришик один это в силах понять и раскрутить. Тормози, идиотка! - И это
она сделала
вовремя. Она - молодец. У нее все получится. Через час они загрузят Олегову
библиотеку в
Гришкин "рафик", после чего вопрос будет поставлен так: ты нам урну, мы тебе
книжки,
кандидат неврастенических наук!
Сашину диссертацию Шурик унес с собой - в виде приданого. И ничего - ведь
осталась
жива. Родедорм запивала водкой - добрые люди научили... После этого ей уже
ничего не
страшно.
Шесть лет Саша прокакала в старших лаборантах - то есть девочкой на
телефоне, -
уговаривая Шуру зашиться. Еще два года, втюрившись в Михаила Сергеевича, точно в
девушку
("Он открыт, Сашка! И он отмечен! А какая у подлеца светлая улыбка?"), Шурик
ждал
принципиально иных установок, он, видите ли, хотел, чтобы о ее диссертации
говорили даже в
Париже. Наконец им и в самом деле утвердили по тем временам страшно дерзкую тему
-
что-то про искривление Сталиным ленинской национальной политики, причем еще в
начале
двадцатых - кто бы мог такое вообразить? Но Шура уверял, что все именно так и
было,
притаскивал из архивов исписанные своим вихляющим почерком карточки, читал ей их
на
ночь: - Только послушай!.. - И вот тут-то чертом из табакерки выскочила
узкоглазая и
гундосая стажерка из Улан-Удэ.

Апрель стоял как июль, сухой и душный. Мама лежала с первым инфарктом, у
Женьки
оказались глисты, разбухшие гланды и анализ крови, с которым Сашу отправили
прямиком к
онкологу. Шурик же цвел, благоухал, с подозрительным прилежанием наведывался к
своей
старенькой маме, оставался там на ночь, горячо хлопотал о зачислении гундосой
стажерки в
аспирантуру и, запершись в туалете, учил бурятский язык - а Саша ему по
наивности свеколку
от запоров терла!
Наконец, случайно наткнувшись на тарабарский учебник, спрятанный за банками
с
белилами, Саша разом все поняла, брезгливо, точно за крысиный хвост, держась за
кончик
страницы, вынесла его из ватерклозета... Это и было ее Ватерлоо.
"Сашенька, Вера - одинокий, несчастный человек, страдающий от расовых
предрассудков, а микроклимат на кафедре и в общежитии..." - "Ты, что ли, с ней
теперь
по-бурятски калякаешь?" - "Кроме того, Вера неполноценный человек!" - "Так, это
уже
интересней!" - "Да, представь себе! Она не чувствует запахов! У нее повреждена
носовая
перегородка!" - "А нижнюю перегородку повредил ей ты? Или тебя опять опередили?"
-
"Бесчувственная ты скотина! Цветет черемуха, благоухает сирень, а молодая,
красивая
женщина ничего этого не ощущает". - "Так! Значит, все-таки женщина. Значит, как
всегда,
опередили!" - "Где ты - там пошлость, Содом и Гоморра!" (Под этим кодовым
названием у
Шурика проходили Гриша и Миша, к которым Саша и ехала сейчас, а больше ей не к
кому
было ехать!) "Можно подумать, где ты с этой курвой, там Ленин и партия,
близнецы-братья". - "Так вот, чтоб ты знала: письма Арманд к Ильичу в ближайшее
время
сделаются достоянием гласности!" - "Никогда! Никогда! Никогда!" - "Я видел
верстку, это
- потрясающе!" - "Почему? Например?!" - "Расстались, расстались мы, дорогой, с
тобой. И
это так больно", - он вдруг сгреб ее, стал целовать, мять, расстегивать пуговки
и крючки...
Всю жизнь - пожалуй, что даже еще и сейчас, - всегда ей хотелось одного -
преподавать. Не так уж и важно, что именно, важно кому - студентам. Преподаешь
ведь
прежде всего себя. Весь свой пафос, задор, артистизм, ум, иронию, пыл, жест
вспорхнувшей с
насиженного колена руки ей хотелось являть. Являть всякий день перед
взволнованными,
по-детски изумленными и чего-то всегда побаивающимися глазами. Эту смесь
обожания и
трепета она вдохнула - будто белейшую кокаиновую взвесь - единственный раз,
когда Шура
позволил ей принимать с ним экзамен. Выбирая дополнительный вопрос для какойнибудь

бледной, прокуренной нимфетки, еще только выбирая - между чем-то малышке,
безусловно,
неведомым и крайне простеньким, почти газетным, что горохом сейчас отскочит от
этих
остреньких зубок, - Саша ощущала, как разглаживается кожа на ее лице, как скулы
сами собой
чуть утягивают уголки губ и вся она, будто Джоконда, лучит силу, умиротворение и
тайну.
Позволяя в тот вечер Шурику все, чего ей ничуть не хотелось ему позволять,
обнажив всю
насыщенность и протяженность собственного ландшафта - знай наших, чай, не
бурятское
плоскогорье, - она влекла его на себе, точно раненого бойца, - к спасительному
восторгу... А
он, недобиток, уже тайком перетащивший в общагу половину заготовленных для ее
диссертации карточек, уже сдавший в печать под своей и бурятской фамилией две
статьи, ей,
Саше, законной жене, обещанные, - он бился в ней, будто рыба, попавшая в сети.
Ей так
казалось. Нет же, рыбкой на вертеле вертелась она сама, дым потроха уже выедал -
а вот не
чаяла, не чуяла. Выводила Женьке глисты, радовалась ее на спад идущим
лейкоцитам, таскала
электричкой и автобусом сумки со снедью - в реабилитационный мамин санаторий,
зубрила
английский и видела, видела, видела свои роящиеся в воздухе руки: девичья часть
аудитории
следила, конечно, за одним многоцветьем колец, а юноши - те успевали фиксировать
и
плавность голоса, и налитую округлость плеча, и всполохи коротеньких пухлых
пальцев...-
Мои сардельки, жалко, кушать нельзя! Все десять кушать хочу! - как говорил
покойный
Отарик, и целовал их, и в рот их засовывал.

На Волгоградке угодив в то самое, что англичане называют "heavy traffic", -
хорошо
еще, что сдавать кандидатский минимум Саша начала с английского, я не с
марксистско-ленинской философии, ревизию которой уже затевали высоколобые дяди,
в то
время их было и не оспорить, и не постичь, но Саша пыталась, обложилась
журналами, где эти
самые дяди, будто старое дедушкино пальто, перелицовывали незыблемое, вырывали
друг у
друга лоскуты цитат... Кстати, все эти журналы Шурик сам приносил ей из
института, ведь сам
приносил и корчи ее видел, но, поднабравшись уже азиатской хитрости, не
препятствовал:
занимаешься - занимайся; вот она и сажала мозги, он же тем временем, застолбив
за буряткой
тему с совершенно резиновой формулировкой, спешно дописывал последнюю главу, а
чтобы
никто, так сказать, не мешал, перебрался на месяц к мамаше - объезжать
Волгоградский Саша
не стала и теперь залипла между бензовозом и КамАЗом, груженным углем. Задраила
окна -
гарь в салоне сгустилась и только.
Диссертацию Шурик украл потому, что гундосой бурятке без нее был не нужен.
Но пpax?
Что Олег доказал этой кражей? Что - вандал! Что и требовалось доказать!
Требовалось прежде
всего ему самому: я не задохлик, я монстр, я моральный урод, я чудовище, я
извращенец,
садист, пусть даже некрофил, но только не шибзик с зарплаткой через дефис
заплаткой в
семейном бюджете. Саша почувствовала, как увлажняются глаза. Олег жаждал
ненависти и
гнева, омерзения, содрогания, чего угодно - Саша шмыгнула носом, - но только не
презрения. Олег жаждал ее страсти. И он отчаялся добыть ее иным путем.
Дво

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.