Жанр: Драма
Брысь, крокодил (повести и рассказы)
...ет. Ширява же до сих пор еще
ползает, рвет,
нюхает - цветы, конечно!
- Молодец, хватит! - объявляет ОН. - Ты уже собрал огромный букет. Покажи
его
мне. И скажи: какие это цветы?
Леха неслышно бурчит. Неужели не понимает: нельзя же подводить!
- Скажи громко!
- Ромашки, - все равно мямлит. Но успех имеет, как на прошлом КВНе, когда
девчонкой переоделся: ха-ха, хи-хи. Хотя смешно не очень.
- Отвечай четко: кому ты подаришь этот букет?
Возникает тишь. Никто же не знает - один Сережа только: Оле, скажет, Оле
Петровой.
Не в себе ведь человек - как же можно? Леха, когда случайно Сереже проговорился,
потом его
же чуть не убил: "Ты мне тоже теперь должен - имя! Имя!" И Сережа сказал:
"Вику". А он
кричал: "И фамилию!" Сережа сказал: "Оноприенко", - лишь бы землю не есть: Леха
уже ком
для него в ладони мял.
Самый страшный конец все равно лучше, чем вот эта середина, когда Петрова
еще не
вскочила ошпаренно: "Дурак вольтанутый!" - и пальцем в него пока не тыкали все
до
первоклашек вплоть...
- Маме, - вдруг говорит Ширява.
И Маргоша громко хлопает. И ее любимчики с нею - трусы, побоявшиеся пальцы
сплести и не расплести. Но Петрова все равно прыскает: "Во вольтанутый!", и както
сразу
становится хорошо.
А ОН снова просит тишины и повелевает: построиться у стены тем, у кого не
раскрылся
замок, чтобы потом друг за другом подняться на сцену. Зачем? Чтобы ползать и
цветы не в себе
рвать? А - кому? Отвечай: кому? -
Вике-нет-тетеньке-голой-Диане-прикрыться-она-из-ноги-писает! - Кто она? - Я
Олег! Гы!
Гы! - Нет, ты - Паркин. И ты за все ответишь! - Цветы к Вечному огню ради мира
на
земле! - Хитришь! Спи глубже! Кому цветы? - Маргарите Владимировне на похороны -
я
всех гаже-ниже-жуть-жать-жить!
- Откройте скорей!
- Ты куда? - удивляется Га-Вла. - А руки? - Но швабру из двери вынимает. -
Пойти
с тобой?
- Я сам, сам! - и мчится по надраенному в честь НЕГО паркету, неуклюже, с
заносами,
потому что маневрировать без рук - это как самолету без крыльев. И когда падает
и два метра
на пузе едет, до конца понимает, несмотря на все дяди Борины насмешки над их
программой
старорежимной, как все-таки хорошо, что отрывки про Маресьева они уже проходили.
А на улице и не холодно ничуть. И оставленная на вешалке куртка особенно не
нужна.
Все люди вокруг размахивают руками, как глухонемые или шестирукие. И объявление
на
столбе про срочно продающийся холодильник "Днепр" весело манит к себе пальчиками
из
мелко нарезанных телефонов. Перед витриной "Овощей" с ненастоящими сверкающими
фруктами стоит девица, то взбивая себе волосы, то приглаживая, - и так раз
двадцать, когда к
ней подходит наконец парень и набрасывает руку на плечо. А она ее скидывает.
Тогда он ей
жвачку дает. Даже не взглянув, есть ли внутри - это был бы сорок шестой Сережин
"Макдональдс"! - девица сует серую пластиночку в рот и, парня за пояс обхватив,
в лужу
бумажку швыряет.
Через три прыжка присев у самого ее края, Сережа пытается разглядеть.
Конечно, придя с
работы, папа придумает, как растащить пальцы, хотя может и сломать один,
другой... Мама
говорит, раз по гороскопу он - бык, то всегда идет напролом, не имея вкуса к
маневру.
Скомканная оберточка доплывает до середины. "Я завтра утром приду, - говорит ей
мыслями
Сережа. - Ты уж меня дождись - я же первый!"
В сквере он плюхается на скамейку, и голуби, воображая, что все только ради
них сюда и
садятся, сходятся и сходятся - от клумбы и от урны перевернутой. Один мельче
всех бежит -
вот что: у него лапки ниткой связаны. Ему еще хуже - он и про Маресьева знать
ничего не
знает. А гипнотизер сейчас, конечно, расколдовывает Симагу. Руки ему разомкнул:
ты, говорят,
отличник, ну-ка, ну-ка - сколько будет дважды два? А тот дрожащим голосом: деесять!
И все
от смеха покатываются. А Сережа: ведь под наркозом же! - мог бы вполне: "Четыре
раза, как
Прости-господи!" - "Что? Кто?" Это Белкин в лагере записную книжку стащил у
одной из
первого отряда. Ее все называли Прости, потом пауза, потом: господи. Там было
написано:
"В.Т. - 2 раза, М.С. - 1 раз, P.O. - 1 раз, С.К.П. - 2 р. + 2 р. = 4 раза".
Целовались, что ли?
А Белкин сказал: пилились. И на пальцах показал, единицу в нолик просунув. Но
самое
странное, что к ней тоже мама приезжала и клубнику ей привозила, сахаром
пересыпанную.
Сок в банке, как кремлевская звезда, горел - на солнечной поляночке, это она на
конкурсе
военной песни пела. Сережа стоял перед ней и не мог уйти, а она тянула сок из
банки с
прихлюпом, точно маленькая, и красная струйка бежала вниз из угла губ, как в
"600 секундах"
уже на месте преступления. "Че - не приехали твои?" - и банку ему протянула. И
Сережа
немного отпил, чтобы узнать ее мысли. "Четыре раза, - заухало в ушах. - Че-тыре-ра-за!"
На другой край скамейки стелет газетку и садится седая тетенька в панаме из
вельвета.
Скосив на Сережу глаза, она их быстро отводит, как Ширява от Ольки Петровой.
Холод
влажного дерева вдруг пробирается в тело, и Сережа начинает трясти перед собой
плетенкой
рук, как пулеметчик, кося цепи душманов. Плюс еще хорошо то, что это - мелкая
вибрация, от
которой разваливаются даже мосты и самолеты.
Включившиеся вокруг фонари, будто глаза, освещают лишь самих себя. И
удивленно
смотрят на облетающие на них деревья. Седая бабуля приподнимает газету и вместе
с ней
приставными шажками подсаживается поближе к Сереже. Помада с ее узеньких губ по
кругу
съехала на морщинки кожи, как если бы она тайком объелась варенья.
- Не так и не вот так следует молиться, - вдруг говорит она и прижимает
ладонь к
ладони. - А вот так: Господи, помилуй мя.
- Прости господи? - говорит Сережа.
Она же этому рада без памяти:
- Молитва ребенка невинного быстрей всего до Бога дойдет. А уж как она
Богородицу
обрадует! - И, щелкнув замком своей, как черепаха, потрескавшейся сумки, она
обещает ему
адрес церкви, где красиво играет орган и куда он сможет с бабушкой по
воскресеньям
приходить. - Вот, пожалуйста! - специально приготовленная бумажка уже
подрагивает в
воздухе.
И Сережа вскакивает:
- У нас никто не верит в Бога! Даже прабабушка - никто! - и идет, и бежит.
И чем
быстрее бежит, тем резче мечется слева-направо то целое, что сразу и пулемет, и
тачанка,
увлекающая вперед, и весло, и цепь, и галера.
Господи-помилуй-мя-маленький-мальчик-зенитку-нашел-поздняя-осень-грачи-улетелилес-обн
ажился-в-Москву-не-пришел-родина-слышит-родина-знает... и вбежал в гастроном. В
его
вестибюле из зарешеченной стены дует сильный теплый сирокко. Сережа вертится в
нем
флюгером, не зная, что раньше отогреть. Глаза щурятся, волосы прыгают, когда из
зарослей
общего "бу-бу-бу" вдруг яркой синицей выюркивает мамин голос:
- Это - для инвалидов заказ!
Все смотрят на палку колбасы, торчащую из ее целлофанового пакета.
- Отцу - в больницу! Что - нельзя? - звенит мама и, руками раздвинув
драповые
плечи, которые и не думают драпать, которые: "По средам - для инвалидов? С луны
упала?
Бесстыжая!" - пробивается все-таки и выскакивает вон. А еще у нее есть
удостоверение
многодетной одиночки, чтобы вместо стояния в очередях шить, читать и ходить к
друзьям. Но
прежде чем выбежать следом, приходится впустить в магазин долгих двадцать
человек, хотя,
конечно, вполне весело смотреть, как дующий с юга сирокко: х-х! - затуманивает
очки
студенту из ПТУ и сбрасывает волосы с дяденькиной головы, распахивая лысину.
На улице мамы нигде нет. Сережа добегает до угла, но на Мариупольской, к
дому
ведущей, все чужие, кроме Калачова на велосипеде - он везет на раме из сада свою
толстую
сестру.
- Калач! Вечером выйдешь? - кричит Сережа.
Но он уже далеко и не слышит. Больше маму искать негде - не в "Овощах" же,
когда
Сережа видит ее перед собой - за стеклом. В машине - в дяди Бориной "восьмерке".
Они
молчат рядом, как космонавты перед стартом. И дядя Боря иногда поглядывает на
часы: пять,
четыре, три...- они у него японские, с кнопочной подсветкой. Мама же сморкается
в платок и
им же вытирает размазанную под глазами краску. Целлофановый пакет с их заказом
лежит на
заднем сиденье, и теперь еще видны шпроты, коробка конфет и, наверное,
цитрусовое желе.
Если "Вечерний звон", загадывает Сережа, значит, она с ним опять кончает. А раз
плачет -
значит, навсегда.
- Тебя Га-Вла по всей школе искала.
- А куртка твоя где?
Это Олька Петрова с Чебоксаровой под ручку - откуда ни возьмись. В
одинаковых белых
куртках, потому что их мамы тоже дружат. Выездное заседание совета отряда. И
Сережа на
всякий случай закидывает сросшиеся пальцы за голову:
- Поза полулотоса - закаливание воли и организма.
- Вон мама твоя в машине сидит, - подбородком тычет Чебоксарова.
- Ты сочинение переписал? - нудит Петрова. - Учти, нам Саманта из-за тебя
не
достанется.
- Павликов Морозовых на всех хватит - и бороться не надо, - Чебоксарова
тоже
сплетает пальцы и ими затылок обхватывает. - Твоя вон из машин вылазит. Серый, а
ты мог
бы уговорить Вейцмана, чтобы он завтра ко мне на день рождения пришел?
Сережа пожимает плечами и оглядывается. Мама как пощечиной ударяет
"восьмерку"
дверцей и бежит через дорогу. Пакет же со всеми вкусностями - "Э-э! Э!" -
дергается на
заднем сиденье и уезжает с дядей Борей. Далее без остановок. Неужели в Америку?
Папа
объяснял тете Нелли, что он и не делает из этого трагедии, раз дядя Боря уедет
туда в ноябре
навсегда.
Калач гоняет по двору на велосипеде уже без сестренки. Дворничиха жжет
костер из
листьев и мусора, а женщина из окна кричит, что и так ей нечем дышать. Самое
главное в
цитрусовом желе, пока оно только полузастыло, успеть накапать в него из ложки
капельки
варенья. Если они получатся по-настоящему маленькими, то не провалятся до дна, а
повиснут
выше и ниже, тут и там, тихо сверкая. Очень важно, чтобы горячее желе бабушка
налила
именно в стакан, и когда оно вместе с бусинками окончательно замрет, на них
можно смотреть
снизу, сбоку, сверху - на свет, на солнце, на огонь плиты. И еще самое вкусное в
цитрусовом
желе - это то, что оно подрагивает на ложке, как живое. Правильный же способ
поедания
конфет "Вечерний звон" таков:
1) аккуратненько зубами отделить от верхушки облитый шоколадом орешек;
2) прожевать его отдельно, чтобы если он окажется сухим и горьким...
- Ширява-а-а! - вдруг орет Сережа до боли в гландах, потому что они опять
преувеличенно большие. - Леха! Вейцик! - и воет, закинув голову к их освещенным
окнам:
- Меня загипнотизировали!
Верхний край серого облака смугло-розов и, значит, еще видит солнце.
Сначала он
возьмет губами черный фломастер и нарисует в "Дневнике наблюдений" тучу с
дождем, а
потом обнимет губами желтый...
- Серый, не трусь! - они бегут к нему от гаражей наперегонки.
Ширява, перепрыгнув через кусты, налетает первым:
- Где? А ну?
Обежав кусты, и Вейцик с пыхтением дергает за руки:
- Вот же халтурщики! И что за страна - работать никто не умеет! - и плечи
приподнимает высоко-высоко.
- Не нравится - вали в свой Израиль! - Ширява дергает Сережины руки
сильней, еще
сильней. - Навеки сработано - понял? И без единого гвоздя!
Вейцик начинает сопеть, примеряясь, в какую скулу Ширяве заехать.
- Мужики! - встревает между ними Сережа. - Вы чего, мужики?
- Тяни давай! - командует Леха и Сережу за левый локоть поддевает. А Вейцик
тогда,
упершись в него коленом, тянет за правый:
- Позвал дед бабку!
- Молчи!
- Позвала внучка Жучку!
- Заткнись! Силы береги!
Вдруг кто-то из них пукает, но никому не до смеха - все падают на землю. И
заколдованные костяшки глухо вдавливаются в битый кирпич.
- Дохлый номер! - сопит Вейцик. - Медицина бессильна.
- Точно! - говорит Леха. - Надо "скорую" вызывать.
И мокрая грязь стала сквозь брюки вдруг слышна.
- Тебе хорошо. Завтра можешь спокойно в школу не ходить, - Вейцик обеими
руками
штанины себе трет. Пальцы слюнявит и снова трет. - А мне еще к Чебоксаре потом,
к дуре
этой.
- Пойдешь?! - И не понять по Лехиному вою, чего он вдруг психует. - Ты к
ней
пойдешь?
Из костяшек пальцев кровь сочится. Но небольно, как из другого человека.
- Ну, ладно. Выздоравливай. Мы тебя завтра проведать придем, - говорит
Вейцик и
руками разводит широко. - Медицина бессильна.
И они уходить начинают. Но потом Леха возвращается от кустов и шарф с себя
снимает и
на Сереже завязывает, потому что у него есть сопливый младший брат и Ширява
привык.
- А вы куда? - Сережа стоит, как дурак, и дает себя обматывать, но
интересно же.
- На кудыкину гору.
- Сказать трудно?
- Секрет! - и под горлом самым ему шарф душно стягивает. Этот Ширява или не
понимает, дурак, или издевается. А просить его - вот еще, раз секрет!
- Ты идешь? - Вейцик уже возле карусели злится.
- А... а мне можно с вами? А он потом человека перепиливал?
- Я пошел! - орет Вейцик и к гаражам бежит. Там в одном гараже только свет,
где дед
Капусты свой драндулет инвалидный держит по кличке "пукалка".
- Ха! - Сережа пятится. - Вас Капуста позвал!
- Ну, позвал.
- И весь секрет?
- Он сказал, чтоб мы других пацанов не звали.
- А я б и не пошел! - Сережа ему вслед уже кричит: - Я б и не пошел! Я
бабушке
слово дал! Много случаев гибели известно, - чего зря кричать? они уже далеко
совсем, - от
взрыва выхлопных газов!
И совсем темно оказалось, как в кастрюле под крышкой, как шпротине в
консервной
банке, у которой ведь тоже рук нет, которую дядя Боря с собой увез. Сережа не в
сторону
гаража пошел, а просто в ту сторону, в которой стояли и гаражи - замками, как
орденами,
наглухо увешанные - важные. И только Капустин - настежь. И все на цыпочках
склонились
карбюраторные внутренности погладить, потрогать, ногтем подцепить. Ты же -
только килька
в ночном томате, которую Капуста может спокойно за шкирку взять и хоть на крышу
зашвырнуть, хоть куда! Он Ширяву летом в бак для мусора посадил, в квадратножелезный,
его
еще там две кошки помоечные исцарапали. Самая же лучшая в мире машина - марки
"мерседес". Хотя она и не самая быстрая, и не самая вместительная, и не самая
вездеходная. По
отдельности она ни в чем не самая. Так еще бывает только с некоторыми людьми.
Например,
когда мама в весенние каникулы сказала, что они, наверно, не будут вместе с
папой жить,
потому что папа и не самый умный ("Ты что? Наш папа?!"), и не самый сильный ("Ты
же не
видела! Он, в парке Горького когда мы были, 70 килограммов выжал!"), все умные и
сильные
давно в кооперативы ушли и деткам своим видушки купили, как дядя Боря девочке
Санне, а
твоему папе за семь лет двадцать рублей пристегнули, он и рад без памяти, а
знаешь ли ты, что
бедный человек не может быть ни сильным, ни добрым - не на что ему! ("А наш папа
все
равно! Все равно!") Что все равно? Это ему все равно.
Вот что надо было тогда ответить: он просто самый-самый, как "мерседес". А
ты,
мамочка, самая умная, самая красивая, самая быстрая, как "тойота". А бабушка -
как "нива",
незаменимая осенью на проселочной дороге.
Нос снова шмыгает, шарф жмет, рук по-прежнему нет, а без них, как без
куртки, а без
куртки, как без рук, и судороги, как 220 вольт. Батарея! Если положить на
батарею, пальцы
разгорячатся и оживут. Ежу понятно. Вот. Он бежит к подъезду, не разбирая луж,
они -
мокрые, и асфальт мокрый, а когда оглядывается, сияющий гараж, как пряничный
домик в
дремучем лесу, а в нем тысяча прекрасных вещей, домкрат нечеловеческой силищи,
тугая шина
про запас, леечка с маслом, которое льется из ее длинного клюва, как будто это
цапля кормит
своих птенцов, - и все по отдельности, и все вместе они сверкают. В 24 прыжках,
в 38 шагах
- а еще дальше, чем война, когда немцы в Полтаву пришли. И бабушке тогда тоже
было десять
лет и еще страшней, чем ему сейчас. Но она же выдержала. Как же он мог
пропагандировать
войну - неужели непонятно?
Я - раненый солдат, мне осколком руки оторвало, я не вернусь домой, я - сын
полка, я
по-маленькому хочу. Я умру сейчас! И всегда почему-то начинает хотеться вот в
этом месте -
на подъезд условный рефлекс, а уж в лифте я точно... Надо думать о другом! О
Диане! У нее
унитаз голубой, только треснутый весь, как в паутине, а в школе - там все курят,
в лагере же
просто дырка была, и страшно подумать, если рядом поскользнешься... ой, смотри,
из ноги
писает! Люди женятся, чтобы сделать ребенка, а она ведь уже одного сделала, и
хватит - зачем
же ей на дяде Боре жениться? Она больше не хочет иметь детей: ей единственный ее
сыночек
всю печень отбил, пока сидел внутри. Польется сейчас!
- Сережа?!
- Ой, здравствуйте.
- Ты чего, как старичок, скрючился? Коля был на уроках?
- А вы мне подъезд, пожалуйста, откройте.
- Ты что мне мозги крутишь? Был или нет?
- Был. До свидания.
- Маме своей скажи: если ей нужны такие же, как она брала, пусть ко мне
зайдет.
Только, скажи, теперь дороже.
- Кто дороже?
- Она знает, она брала. Коля на всех уроках был?
- На всех.
- Маме передай. Не забудь! - и дальше пошла, к десятому подъезду, сама
маленькая, а
две сумки - до земли.
И опять захотелось! И две капли уже наружу выпрыснулись. Только прыгать!
Выше!
Чаще! В роще! В чаще! До задыхания! До полного наплевать, что там у них в
гараже! До
грудной жабы, ква-ква-квакающей в горле! А-нам-все-рав-но! На-по-лу-ле-жит-топор.
Ле-хин-шар-фик-ос-лаб! Рас-хо-те-лось-по-чти! Вот бы за дяденькой успеть, нырк,
чирк, фырк,
юрк - вскочил! И уже на втором, нет, на втором с половиной этаже - рухнул.
Грудная жаба в
груди все еще прыгает, и от нее черные круги по воздуху, как по воде. Лифт
гудит. Едой
отовсюду пахнет. Раньше такие черные круги получались, если на лампочку быстро
взглянуть,
зажмуриться и на глаза пальцами надавить. А теперь сами плывут - здорово,
удобно!
"У тебя от бабушки не должно быть секретов! Ты что сейчас делал под
одеялом?" -
"Колено чесал". - "Честное слово?" - "Честное слово". - "Все равно руки надо под
щечку
положить". - "Неудобно мне так!" - "Всем удобно, а ему неудобно! Нельзя
неправильно
спать!"
А теперь будет можно.
Руки, руки! Я - ваш хозяин, как меня слышно? Прием! - Мы - руки, мы - руки.
Слышно нормально, прием! - Руки, руки! Я - ваш начальник-генерал. Приказываю
прекратить сближение. Приказываю начать отдаление. Как поняли? Прием! - Поняли!
Хорошо даже поняли. Пытаемся перейти к отдалению. Мешают пальцы! - Пальцы!
Пальцы! Я
- ваш генерал. Как меня слышите - нормально? - Фить, фить, фить, фьюить! -
Пальцы,
пальцы, кто на связи? - Быр-быр-быр, пук-пук! - Приказываю устранить помехи!
Слушай
мою команду: равняйсь, вольно! Вольно-о! Я кому говорю? - Мы ничего не понимаем,
пальцы
не выходят на связь. - Пись-пись-пись! - Молчать!! - П-с-с...- Отставить!
Смирно! -
Пс-с!
Ужасно! Горячо! Хорошо! Ужасно! Хорошо-то как! Хоть лети! Как же ужасно
хорошо! И
нестыдно-легко-легко. Только надо подальше уйти. Подальше, повыше. И не особо
большая
лужа получилась. Я маленькая тучка, я вовсе не медведь, ах, как приятно тучке...
Пролилась и
улетела на третий, нет, на третий с половиной этаж. На четвертый - где дядя Юра
живет и
всегда немного страшно: здесь летом гроб стоял в оборочках, как бабушкин фартук.
Если
брюки сами собой просохнут, никто и не догадается. Там, где крышка гроба стояла,
- детские
санки. А если Диана вдруг выйдет? "Ну ты, чудо в перьях, - что, до горшка не
добежал?"
Надо ответить: "Я в лужу упал!" Но она же бесстыжая, она принюхиваться начнет,
таких,
бабушка говорит, раньше за сто первый километр выселяли. Надо сказать: "Я от
Белкина
заразился. Называется энурез. Вот я на вас как дыхну!" Но бабушка говорит: "И
как она
никакой заразы не боится?"
Лифт наверху открывается, и сразу собака лает - это же Тимошка, на восьмом.
Он и лапу
умеет подать, а палку принесет - не из-за сахарка, из чистой дружбы. От мокроты
и
прилипшести только сейчас по-настоящему противно делается. Сделалось уже. И
зачем-то он
все-таки пришел на свой этаж. Чьи-то шаги за дверью? Там - мама? Мамочка, только
не ругай
меня. Я знаю, это я сам виноват. Я же бил тебя по печени - помнишь? До сих пор
себе этого
простить не могу. Я тебя, наверно, все-таки не ногами бил, а руками - ты же не
могла видеть,
чем. Руками! Вот им за это! Все по-честному. Награда нашла героя. Ты же когда
поешь
что-нибудь вкусненькое... Только надо негромко реветь. Ты после вкусненького
таблетки
пьешь, за бок держишься. Прости меня! Я больше... я никогда больше...
- Их сука - опять! Ты посмотри! - крик на одном этаже, но на все этажи
помноженный. - В стране жрать нечего, а она себя поперек шире! И не держит уже!
- Тише. Что ты нюхаешь? Ты еще лизни, - но шепот тоже умножается, и в сумме
-
шипение.
- Она завтра твоему внуку кучу в коляску наложит!
Неужели не понимают, что такую лужищу не мог сделать карликовый пудель?
Господи! И
уже в какую-то дверь кулаками стучат.
- Зина, не глупи. Я пошел.
- Тоже в штаны наложил? Мужик! Нет! Я этому сейчас положу конец!
А вдруг они по следу пойдут? Опять в дверь стучат. А если пойдут? А я тогда
лбом на
наш звонок надавлю - чик-трак, я в домике! И коврик у нас мягкий - надо же
какой! раньше
на нем не сидел - удобный. Ногами так не почувствуешь. Больше всего, конечно,
щекой
почувствуешь, а еще больше - руками. Руки - это вообще, оказывается, такая
удивительная
вещь - от них всё! От них драка, от них и любовь, когда, например, кошку гладишь
или под
шейкой чешешь, а она мурлычет, жмурится - это ведь самое лучшее, что ты можешь
для нее
сделать. Люби ты ее в сто раз больше - ничего ты для нее лучше не сделаешь уже.
И кровь из
пальца руки берут, чтобы потом жизнь спасти. И Вика ведь палец резала, чтобы...
Руками
рисуют, едят, чешутся, одеваются, раздеваются, играют на пианино, если умеют,
чинят,
ломают, опять чинят, хватают, отпускают, чешут спину, набирают телефон, если
мокрое к телу
прилипло - руками можно бы было отлепить, чертят на работе чертежи, домой их в
руках
приносят и дальше чертят, руками теплые вещи к зиме вяжут, палками лыжными от
земли
отталкиваются и, как на рапирах, дерутся. Разговаривают даже! Глухонемые,
например, или
если на уроке надо незаметно подсказать. И ругательства нехорошие руками тоже
есть. В
древности, раз ты украл, рукой - руку человеку и отрубали. Все по-честному.
Если, например,
взять глаза, или нос, или уши - они, конечно, лучше рук: не дерутся, не
царапаются, не крадут,
попу не подтирают, не воняют - табачищем, как у Капусты. Зато они, как девушкикрестьянки
в доме Троекурова, - за всех, для всех стараются. Чтобы глаза могли читать - они
свет
зажгут, чтобы уши могли балдеть - они кнопку нажмут. Особенно много нос о себе
понимает:
фу, фи! А руки и в мусорное ведро полезут и один раз в унитаз - но все равно
тогда уплыло
Викино колечко. И зимой руки больше всех мерзнут и в реке больше всех гребут. И
вообще
руки - это неполучившиеся крылья. Надо только правильной конструкции на них
надеть
перистое облачение. В этом смысле руки вообще лучше всего прочего, вместе
взятого! И еще
они в том смысле лучше, что самое пушистое - кошку или кроличий хвостик, - самое
нежное, самое гладкое, как, например, фольгу от конфет, они могут почувствовать,
полюбить
как никто! И мамины плечи на пляже - теплые-теплые, гладкие-гладкие - они могут
посыпать струйкой песка, а когда песок утечет, а его остаток сдуется и плечо
снова засверкает,
они по нему заскользят подушечками, до шелушинки дойдут: "Мам, можно я ее ногтем
подцеплю?" - "Только осторожно!" - и когда эта шелушинка с тихим треском, как
крик
кузнечика далеко за рекой, оторвется, тогда - но это лучше другой рукой, которая
незнакома с
шершавостью чешуйки - по этому месту плеча быстро проскользнуть. Ни для чего,
просто
так. Хорошо! Левая рука, безусловно, умней правой. Она же ничего не делает и
много думает:
ну вот зачем она родилась и что оставит после себя? Лифт опять вверх поехал -
перегруженный, что ли? весь дрожит! Поэтому левая рука всегда с удовольствием
приходит на
помощь правой. Во-первых, конечно, руки в тысячу раз порядочней ног: они ни за
что никого
не раздавят, а нога - пожалуйста. Ушам и тем приятен хруст тараканьей смерти. И
глазам -
любопытен. Одни только руки этого вынести никак не могут. Вот они, оказывается,
какие! А
то, что они под одеялом могут, допустим, не только колено чесать, но и пиписю
трогать - это
потому, что им скучно с коленом. Колено тупое, а писюлька живая, она до того
живая - что ты
весь от нее живой делаешься, весь! Что же в этом плохого? Если руки человека
кормят, чтобы
он был живой, - это, бабушка, по-твоему, хорошо. А здесь же то же самое почти,
только они
уже теперь проверяют: ты живой? весь живой? - да, да! очень живой! Хорошо ведь?
Ужасно
хорошо! Только... Когда гроб на табуретках во дворе летом поставили, дядя Юрина
мама в нем
со сплетенными руками лежала - не живая! Вика говорила, всех мертвых так в
могилу кладут.
А душа еще дней девять-десять или даже сорок кругом летает и видит все.
Неграмотные люди
раньше думали, что это - привидения, а на самом деле это - летающая душа. Потому
так
страшно на кладбище ходить. Вика говорит, одни бандиты поймали девушку,
замучили, убили
ее, отрубили ей ноги, потом поставили их перед дверью и записку написали: "Мама,
я пришла
домой". А Белкин рассказывал, что один мальчик не подозревал, что у него дедушка
лунатик,
увидел, как он ночью по бельевой веревке идет, - и умер от страха. А еще одна
мать не
любила своих детей...
Телефон звонит - совсем рядом.
- Я слушаю, - говорит за дверью папа. - Нет, не приходил. Что? Бред какойто...
Ну
давай будем вместе искать.
Это - с работы. Там у них опять что-то сломалось, и надо искать - что!
Сейчас он
скажет: совдепия чертова!
- Татуль, ты не волнуйся. Ну сказал он тебе "честное пионерское" - это же
для них
сейчас!..
Мама? На другом конце - мама.
- Татуль, я не спорю. Хорошо. Найти в красной книжке телефон и сказать "от
Вербицких". Я понял, понял.
И опять телефон звонит - за Дианиной дверью. Диана кричит:
- Кто? Жопа! - и хохочет вдруг.
Папа говорит:
- Добрый вечер. Я... Нам порекомендовали к вам обратиться Вербицкие.
Диана говорит:
- А больше ты ничего не хочешь?
Папа говорит:
- До
...Поділитися у соцмережах