Жанр: Драма

Брысь, крокодил (повести и рассказы)

сторінка №5

ет. Ширява же до сих пор еще
ползает, рвет,
нюхает - цветы, конечно!
- Молодец, хватит! - объявляет ОН. - Ты уже собрал огромный букет. Покажи
его
мне. И скажи: какие это цветы?
Леха неслышно бурчит. Неужели не понимает: нельзя же подводить!
- Скажи громко!
- Ромашки, - все равно мямлит. Но успех имеет, как на прошлом КВНе, когда
девчонкой переоделся: ха-ха, хи-хи. Хотя смешно не очень.
- Отвечай четко: кому ты подаришь этот букет?
Возникает тишь. Никто же не знает - один Сережа только: Оле, скажет, Оле
Петровой.
Не в себе ведь человек - как же можно? Леха, когда случайно Сереже проговорился,
потом его
же чуть не убил: "Ты мне тоже теперь должен - имя! Имя!" И Сережа сказал:
"Вику". А он
кричал: "И фамилию!" Сережа сказал: "Оноприенко", - лишь бы землю не есть: Леха
уже ком
для него в ладони мял.
Самый страшный конец все равно лучше, чем вот эта середина, когда Петрова
еще не
вскочила ошпаренно: "Дурак вольтанутый!" - и пальцем в него пока не тыкали все
до
первоклашек вплоть...
- Маме, - вдруг говорит Ширява.
И Маргоша громко хлопает. И ее любимчики с нею - трусы, побоявшиеся пальцы
сплести и не расплести. Но Петрова все равно прыскает: "Во вольтанутый!", и както
сразу
становится хорошо.
А ОН снова просит тишины и повелевает: построиться у стены тем, у кого не
раскрылся
замок, чтобы потом друг за другом подняться на сцену. Зачем? Чтобы ползать и
цветы не в себе
рвать? А - кому? Отвечай: кому? -
Вике-нет-тетеньке-голой-Диане-прикрыться-она-из-ноги-писает! - Кто она? - Я
Олег! Гы!
Гы! - Нет, ты - Паркин. И ты за все ответишь! - Цветы к Вечному огню ради мира
на
земле! - Хитришь! Спи глубже! Кому цветы? - Маргарите Владимировне на похороны -
я
всех гаже-ниже-жуть-жать-жить!
- Откройте скорей!
- Ты куда? - удивляется Га-Вла. - А руки? - Но швабру из двери вынимает. -
Пойти
с тобой?
- Я сам, сам! - и мчится по надраенному в честь НЕГО паркету, неуклюже, с
заносами,
потому что маневрировать без рук - это как самолету без крыльев. И когда падает
и два метра
на пузе едет, до конца понимает, несмотря на все дяди Борины насмешки над их
программой
старорежимной, как все-таки хорошо, что отрывки про Маресьева они уже проходили.
А на улице и не холодно ничуть. И оставленная на вешалке куртка особенно не
нужна.
Все люди вокруг размахивают руками, как глухонемые или шестирукие. И объявление
на
столбе про срочно продающийся холодильник "Днепр" весело манит к себе пальчиками
из
мелко нарезанных телефонов. Перед витриной "Овощей" с ненастоящими сверкающими
фруктами стоит девица, то взбивая себе волосы, то приглаживая, - и так раз
двадцать, когда к
ней подходит наконец парень и набрасывает руку на плечо. А она ее скидывает.
Тогда он ей
жвачку дает. Даже не взглянув, есть ли внутри - это был бы сорок шестой Сережин
"Макдональдс"! - девица сует серую пластиночку в рот и, парня за пояс обхватив,
в лужу
бумажку швыряет.
Через три прыжка присев у самого ее края, Сережа пытается разглядеть.
Конечно, придя с
работы, папа придумает, как растащить пальцы, хотя может и сломать один,
другой... Мама
говорит, раз по гороскопу он - бык, то всегда идет напролом, не имея вкуса к
маневру.
Скомканная оберточка доплывает до середины. "Я завтра утром приду, - говорит ей
мыслями
Сережа. - Ты уж меня дождись - я же первый!"
В сквере он плюхается на скамейку, и голуби, воображая, что все только ради
них сюда и
садятся, сходятся и сходятся - от клумбы и от урны перевернутой. Один мельче
всех бежит -
вот что: у него лапки ниткой связаны. Ему еще хуже - он и про Маресьева знать
ничего не
знает. А гипнотизер сейчас, конечно, расколдовывает Симагу. Руки ему разомкнул:
ты, говорят,
отличник, ну-ка, ну-ка - сколько будет дважды два? А тот дрожащим голосом: деесять!

И все
от смеха покатываются. А Сережа: ведь под наркозом же! - мог бы вполне: "Четыре
раза, как
Прости-господи!" - "Что? Кто?" Это Белкин в лагере записную книжку стащил у
одной из
первого отряда. Ее все называли Прости, потом пауза, потом: господи. Там было
написано:
"В.Т. - 2 раза, М.С. - 1 раз, P.O. - 1 раз, С.К.П. - 2 р. + 2 р. = 4 раза".
Целовались, что ли?
А Белкин сказал: пилились. И на пальцах показал, единицу в нолик просунув. Но
самое
странное, что к ней тоже мама приезжала и клубнику ей привозила, сахаром
пересыпанную.
Сок в банке, как кремлевская звезда, горел - на солнечной поляночке, это она на
конкурсе
военной песни пела. Сережа стоял перед ней и не мог уйти, а она тянула сок из
банки с
прихлюпом, точно маленькая, и красная струйка бежала вниз из угла губ, как в
"600 секундах"
уже на месте преступления. "Че - не приехали твои?" - и банку ему протянула. И
Сережа
немного отпил, чтобы узнать ее мысли. "Четыре раза, - заухало в ушах. - Че-тыре-ра-за!"

На другой край скамейки стелет газетку и садится седая тетенька в панаме из
вельвета.
Скосив на Сережу глаза, она их быстро отводит, как Ширява от Ольки Петровой.
Холод
влажного дерева вдруг пробирается в тело, и Сережа начинает трясти перед собой
плетенкой
рук, как пулеметчик, кося цепи душманов. Плюс еще хорошо то, что это - мелкая
вибрация, от
которой разваливаются даже мосты и самолеты.
Включившиеся вокруг фонари, будто глаза, освещают лишь самих себя. И
удивленно
смотрят на облетающие на них деревья. Седая бабуля приподнимает газету и вместе
с ней
приставными шажками подсаживается поближе к Сереже. Помада с ее узеньких губ по
кругу
съехала на морщинки кожи, как если бы она тайком объелась варенья.
- Не так и не вот так следует молиться, - вдруг говорит она и прижимает
ладонь к
ладони. - А вот так: Господи, помилуй мя.
- Прости господи? - говорит Сережа.
Она же этому рада без памяти:
- Молитва ребенка невинного быстрей всего до Бога дойдет. А уж как она
Богородицу
обрадует! - И, щелкнув замком своей, как черепаха, потрескавшейся сумки, она
обещает ему
адрес церкви, где красиво играет орган и куда он сможет с бабушкой по
воскресеньям
приходить. - Вот, пожалуйста! - специально приготовленная бумажка уже
подрагивает в
воздухе.
И Сережа вскакивает:
- У нас никто не верит в Бога! Даже прабабушка - никто! - и идет, и бежит.
И чем
быстрее бежит, тем резче мечется слева-направо то целое, что сразу и пулемет, и
тачанка,
увлекающая вперед, и весло, и цепь, и галера.
Господи-помилуй-мя-маленький-мальчик-зенитку-нашел-поздняя-осень-грачи-улетелилес-обн

ажился-в-Москву-не-пришел-родина-слышит-родина-знает... и вбежал в гастроном. В
его
вестибюле из зарешеченной стены дует сильный теплый сирокко. Сережа вертится в
нем
флюгером, не зная, что раньше отогреть. Глаза щурятся, волосы прыгают, когда из
зарослей
общего "бу-бу-бу" вдруг яркой синицей выюркивает мамин голос:
- Это - для инвалидов заказ!
Все смотрят на палку колбасы, торчащую из ее целлофанового пакета.
- Отцу - в больницу! Что - нельзя? - звенит мама и, руками раздвинув
драповые
плечи, которые и не думают драпать, которые: "По средам - для инвалидов? С луны
упала?
Бесстыжая!" - пробивается все-таки и выскакивает вон. А еще у нее есть
удостоверение
многодетной одиночки, чтобы вместо стояния в очередях шить, читать и ходить к
друзьям. Но
прежде чем выбежать следом, приходится впустить в магазин долгих двадцать
человек, хотя,
конечно, вполне весело смотреть, как дующий с юга сирокко: х-х! - затуманивает
очки
студенту из ПТУ и сбрасывает волосы с дяденькиной головы, распахивая лысину.

На улице мамы нигде нет. Сережа добегает до угла, но на Мариупольской, к
дому
ведущей, все чужие, кроме Калачова на велосипеде - он везет на раме из сада свою
толстую
сестру.
- Калач! Вечером выйдешь? - кричит Сережа.
Но он уже далеко и не слышит. Больше маму искать негде - не в "Овощах" же,
когда
Сережа видит ее перед собой - за стеклом. В машине - в дяди Бориной "восьмерке".
Они
молчат рядом, как космонавты перед стартом. И дядя Боря иногда поглядывает на
часы: пять,
четыре, три...- они у него японские, с кнопочной подсветкой. Мама же сморкается
в платок и
им же вытирает размазанную под глазами краску. Целлофановый пакет с их заказом
лежит на
заднем сиденье, и теперь еще видны шпроты, коробка конфет и, наверное,
цитрусовое желе.
Если "Вечерний звон", загадывает Сережа, значит, она с ним опять кончает. А раз
плачет -
значит, навсегда.
- Тебя Га-Вла по всей школе искала.
- А куртка твоя где?
Это Олька Петрова с Чебоксаровой под ручку - откуда ни возьмись. В
одинаковых белых
куртках, потому что их мамы тоже дружат. Выездное заседание совета отряда. И
Сережа на
всякий случай закидывает сросшиеся пальцы за голову:
- Поза полулотоса - закаливание воли и организма.
- Вон мама твоя в машине сидит, - подбородком тычет Чебоксарова.
- Ты сочинение переписал? - нудит Петрова. - Учти, нам Саманта из-за тебя
не
достанется.
- Павликов Морозовых на всех хватит - и бороться не надо, - Чебоксарова
тоже
сплетает пальцы и ими затылок обхватывает. - Твоя вон из машин вылазит. Серый, а
ты мог
бы уговорить Вейцмана, чтобы он завтра ко мне на день рождения пришел?
Сережа пожимает плечами и оглядывается. Мама как пощечиной ударяет
"восьмерку"
дверцей и бежит через дорогу. Пакет же со всеми вкусностями - "Э-э! Э!" -
дергается на
заднем сиденье и уезжает с дядей Борей. Далее без остановок. Неужели в Америку?
Папа
объяснял тете Нелли, что он и не делает из этого трагедии, раз дядя Боря уедет
туда в ноябре
навсегда.
Калач гоняет по двору на велосипеде уже без сестренки. Дворничиха жжет
костер из
листьев и мусора, а женщина из окна кричит, что и так ей нечем дышать. Самое
главное в
цитрусовом желе, пока оно только полузастыло, успеть накапать в него из ложки
капельки
варенья. Если они получатся по-настоящему маленькими, то не провалятся до дна, а
повиснут
выше и ниже, тут и там, тихо сверкая. Очень важно, чтобы горячее желе бабушка
налила
именно в стакан, и когда оно вместе с бусинками окончательно замрет, на них
можно смотреть
снизу, сбоку, сверху - на свет, на солнце, на огонь плиты. И еще самое вкусное в
цитрусовом
желе - это то, что оно подрагивает на ложке, как живое. Правильный же способ
поедания
конфет "Вечерний звон" таков:

1) аккуратненько зубами отделить от верхушки облитый шоколадом орешек;
2) прожевать его отдельно, чтобы если он окажется сухим и горьким...

- Ширява-а-а! - вдруг орет Сережа до боли в гландах, потому что они опять
преувеличенно большие. - Леха! Вейцик! - и воет, закинув голову к их освещенным
окнам:
- Меня загипнотизировали!
Верхний край серого облака смугло-розов и, значит, еще видит солнце.
Сначала он
возьмет губами черный фломастер и нарисует в "Дневнике наблюдений" тучу с
дождем, а
потом обнимет губами желтый...

- Серый, не трусь! - они бегут к нему от гаражей наперегонки.
Ширява, перепрыгнув через кусты, налетает первым:
- Где? А ну?
Обежав кусты, и Вейцик с пыхтением дергает за руки:
- Вот же халтурщики! И что за страна - работать никто не умеет! - и плечи
приподнимает высоко-высоко.
- Не нравится - вали в свой Израиль! - Ширява дергает Сережины руки
сильней, еще
сильней. - Навеки сработано - понял? И без единого гвоздя!
Вейцик начинает сопеть, примеряясь, в какую скулу Ширяве заехать.
- Мужики! - встревает между ними Сережа. - Вы чего, мужики?
- Тяни давай! - командует Леха и Сережу за левый локоть поддевает. А Вейцик
тогда,
упершись в него коленом, тянет за правый:
- Позвал дед бабку!
- Молчи!
- Позвала внучка Жучку!
- Заткнись! Силы береги!
Вдруг кто-то из них пукает, но никому не до смеха - все падают на землю. И
заколдованные костяшки глухо вдавливаются в битый кирпич.
- Дохлый номер! - сопит Вейцик. - Медицина бессильна.
- Точно! - говорит Леха. - Надо "скорую" вызывать.
И мокрая грязь стала сквозь брюки вдруг слышна.
- Тебе хорошо. Завтра можешь спокойно в школу не ходить, - Вейцик обеими
руками
штанины себе трет. Пальцы слюнявит и снова трет. - А мне еще к Чебоксаре потом,
к дуре
этой.
- Пойдешь?! - И не понять по Лехиному вою, чего он вдруг психует. - Ты к
ней
пойдешь?
Из костяшек пальцев кровь сочится. Но небольно, как из другого человека.
- Ну, ладно. Выздоравливай. Мы тебя завтра проведать придем, - говорит
Вейцик и
руками разводит широко. - Медицина бессильна.
И они уходить начинают. Но потом Леха возвращается от кустов и шарф с себя
снимает и
на Сереже завязывает, потому что у него есть сопливый младший брат и Ширява
привык.
- А вы куда? - Сережа стоит, как дурак, и дает себя обматывать, но
интересно же.
- На кудыкину гору.
- Сказать трудно?
- Секрет! - и под горлом самым ему шарф душно стягивает. Этот Ширява или не
понимает, дурак, или издевается. А просить его - вот еще, раз секрет!
- Ты идешь? - Вейцик уже возле карусели злится.
- А... а мне можно с вами? А он потом человека перепиливал?
- Я пошел! - орет Вейцик и к гаражам бежит. Там в одном гараже только свет,
где дед
Капусты свой драндулет инвалидный держит по кличке "пукалка".
- Ха! - Сережа пятится. - Вас Капуста позвал!
- Ну, позвал.
- И весь секрет?
- Он сказал, чтоб мы других пацанов не звали.
- А я б и не пошел! - Сережа ему вслед уже кричит: - Я б и не пошел! Я
бабушке
слово дал! Много случаев гибели известно, - чего зря кричать? они уже далеко
совсем, - от
взрыва выхлопных газов!
И совсем темно оказалось, как в кастрюле под крышкой, как шпротине в
консервной
банке, у которой ведь тоже рук нет, которую дядя Боря с собой увез. Сережа не в
сторону
гаража пошел, а просто в ту сторону, в которой стояли и гаражи - замками, как
орденами,
наглухо увешанные - важные. И только Капустин - настежь. И все на цыпочках
склонились
карбюраторные внутренности погладить, потрогать, ногтем подцепить. Ты же -
только килька
в ночном томате, которую Капуста может спокойно за шкирку взять и хоть на крышу
зашвырнуть, хоть куда! Он Ширяву летом в бак для мусора посадил, в квадратножелезный,
его
еще там две кошки помоечные исцарапали. Самая же лучшая в мире машина - марки
"мерседес". Хотя она и не самая быстрая, и не самая вместительная, и не самая
вездеходная. По
отдельности она ни в чем не самая. Так еще бывает только с некоторыми людьми.

Например,
когда мама в весенние каникулы сказала, что они, наверно, не будут вместе с
папой жить,
потому что папа и не самый умный ("Ты что? Наш папа?!"), и не самый сильный ("Ты
же не
видела! Он, в парке Горького когда мы были, 70 килограммов выжал!"), все умные и
сильные
давно в кооперативы ушли и деткам своим видушки купили, как дядя Боря девочке
Санне, а
твоему папе за семь лет двадцать рублей пристегнули, он и рад без памяти, а
знаешь ли ты, что
бедный человек не может быть ни сильным, ни добрым - не на что ему! ("А наш папа
все
равно! Все равно!") Что все равно? Это ему все равно.
Вот что надо было тогда ответить: он просто самый-самый, как "мерседес". А
ты,
мамочка, самая умная, самая красивая, самая быстрая, как "тойота". А бабушка -
как "нива",
незаменимая осенью на проселочной дороге.
Нос снова шмыгает, шарф жмет, рук по-прежнему нет, а без них, как без
куртки, а без
куртки, как без рук, и судороги, как 220 вольт. Батарея! Если положить на
батарею, пальцы
разгорячатся и оживут. Ежу понятно. Вот. Он бежит к подъезду, не разбирая луж,
они -
мокрые, и асфальт мокрый, а когда оглядывается, сияющий гараж, как пряничный
домик в
дремучем лесу, а в нем тысяча прекрасных вещей, домкрат нечеловеческой силищи,
тугая шина
про запас, леечка с маслом, которое льется из ее длинного клюва, как будто это
цапля кормит
своих птенцов, - и все по отдельности, и все вместе они сверкают. В 24 прыжках,
в 38 шагах
- а еще дальше, чем война, когда немцы в Полтаву пришли. И бабушке тогда тоже
было десять
лет и еще страшней, чем ему сейчас. Но она же выдержала. Как же он мог
пропагандировать
войну - неужели непонятно?
Я - раненый солдат, мне осколком руки оторвало, я не вернусь домой, я - сын
полка, я
по-маленькому хочу. Я умру сейчас! И всегда почему-то начинает хотеться вот в
этом месте -
на подъезд условный рефлекс, а уж в лифте я точно... Надо думать о другом! О
Диане! У нее
унитаз голубой, только треснутый весь, как в паутине, а в школе - там все курят,
в лагере же
просто дырка была, и страшно подумать, если рядом поскользнешься... ой, смотри,
из ноги
писает! Люди женятся, чтобы сделать ребенка, а она ведь уже одного сделала, и
хватит - зачем
же ей на дяде Боре жениться? Она больше не хочет иметь детей: ей единственный ее
сыночек
всю печень отбил, пока сидел внутри. Польется сейчас!
- Сережа?!
- Ой, здравствуйте.
- Ты чего, как старичок, скрючился? Коля был на уроках?
- А вы мне подъезд, пожалуйста, откройте.
- Ты что мне мозги крутишь? Был или нет?
- Был. До свидания.
- Маме своей скажи: если ей нужны такие же, как она брала, пусть ко мне
зайдет.
Только, скажи, теперь дороже.
- Кто дороже?
- Она знает, она брала. Коля на всех уроках был?
- На всех.
- Маме передай. Не забудь! - и дальше пошла, к десятому подъезду, сама
маленькая, а
две сумки - до земли.
И опять захотелось! И две капли уже наружу выпрыснулись. Только прыгать!
Выше!
Чаще! В роще! В чаще! До задыхания! До полного наплевать, что там у них в
гараже! До
грудной жабы, ква-ква-квакающей в горле! А-нам-все-рав-но! На-по-лу-ле-жит-топор.

Ле-хин-шар-фик-ос-лаб! Рас-хо-те-лось-по-чти! Вот бы за дяденькой успеть, нырк,
чирк, фырк,
юрк - вскочил! И уже на втором, нет, на втором с половиной этаже - рухнул.

Грудная жаба в
груди все еще прыгает, и от нее черные круги по воздуху, как по воде. Лифт
гудит. Едой
отовсюду пахнет. Раньше такие черные круги получались, если на лампочку быстро
взглянуть,
зажмуриться и на глаза пальцами надавить. А теперь сами плывут - здорово,
удобно!
"У тебя от бабушки не должно быть секретов! Ты что сейчас делал под
одеялом?" -
"Колено чесал". - "Честное слово?" - "Честное слово". - "Все равно руки надо под
щечку
положить". - "Неудобно мне так!" - "Всем удобно, а ему неудобно! Нельзя
неправильно
спать!"
А теперь будет можно.
Руки, руки! Я - ваш хозяин, как меня слышно? Прием! - Мы - руки, мы - руки.
Слышно нормально, прием! - Руки, руки! Я - ваш начальник-генерал. Приказываю
прекратить сближение. Приказываю начать отдаление. Как поняли? Прием! - Поняли!
Хорошо даже поняли. Пытаемся перейти к отдалению. Мешают пальцы! - Пальцы!
Пальцы! Я
- ваш генерал. Как меня слышите - нормально? - Фить, фить, фить, фьюить! -
Пальцы,
пальцы, кто на связи? - Быр-быр-быр, пук-пук! - Приказываю устранить помехи!
Слушай
мою команду: равняйсь, вольно! Вольно-о! Я кому говорю? - Мы ничего не понимаем,
пальцы
не выходят на связь. - Пись-пись-пись! - Молчать!! - П-с-с...- Отставить!
Смирно! -
Пс-с!
Ужасно! Горячо! Хорошо! Ужасно! Хорошо-то как! Хоть лети! Как же ужасно
хорошо! И
нестыдно-легко-легко. Только надо подальше уйти. Подальше, повыше. И не особо
большая
лужа получилась. Я маленькая тучка, я вовсе не медведь, ах, как приятно тучке...
Пролилась и
улетела на третий, нет, на третий с половиной этаж. На четвертый - где дядя Юра
живет и
всегда немного страшно: здесь летом гроб стоял в оборочках, как бабушкин фартук.
Если
брюки сами собой просохнут, никто и не догадается. Там, где крышка гроба стояла,
- детские
санки. А если Диана вдруг выйдет? "Ну ты, чудо в перьях, - что, до горшка не
добежал?"
Надо ответить: "Я в лужу упал!" Но она же бесстыжая, она принюхиваться начнет,
таких,
бабушка говорит, раньше за сто первый километр выселяли. Надо сказать: "Я от
Белкина
заразился. Называется энурез. Вот я на вас как дыхну!" Но бабушка говорит: "И
как она
никакой заразы не боится?"
Лифт наверху открывается, и сразу собака лает - это же Тимошка, на восьмом.
Он и лапу
умеет подать, а палку принесет - не из-за сахарка, из чистой дружбы. От мокроты
и
прилипшести только сейчас по-настоящему противно делается. Сделалось уже. И
зачем-то он
все-таки пришел на свой этаж. Чьи-то шаги за дверью? Там - мама? Мамочка, только
не ругай
меня. Я знаю, это я сам виноват. Я же бил тебя по печени - помнишь? До сих пор
себе этого
простить не могу. Я тебя, наверно, все-таки не ногами бил, а руками - ты же не
могла видеть,
чем. Руками! Вот им за это! Все по-честному. Награда нашла героя. Ты же когда
поешь
что-нибудь вкусненькое... Только надо негромко реветь. Ты после вкусненького
таблетки
пьешь, за бок держишься. Прости меня! Я больше... я никогда больше...
- Их сука - опять! Ты посмотри! - крик на одном этаже, но на все этажи
помноженный. - В стране жрать нечего, а она себя поперек шире! И не держит уже!
- Тише. Что ты нюхаешь? Ты еще лизни, - но шепот тоже умножается, и в сумме
-
шипение.
- Она завтра твоему внуку кучу в коляску наложит!
Неужели не понимают, что такую лужищу не мог сделать карликовый пудель?
Господи! И
уже в какую-то дверь кулаками стучат.

- Зина, не глупи. Я пошел.
- Тоже в штаны наложил? Мужик! Нет! Я этому сейчас положу конец!
А вдруг они по следу пойдут? Опять в дверь стучат. А если пойдут? А я тогда
лбом на
наш звонок надавлю - чик-трак, я в домике! И коврик у нас мягкий - надо же
какой! раньше
на нем не сидел - удобный. Ногами так не почувствуешь. Больше всего, конечно,
щекой
почувствуешь, а еще больше - руками. Руки - это вообще, оказывается, такая
удивительная
вещь - от них всё! От них драка, от них и любовь, когда, например, кошку гладишь
или под
шейкой чешешь, а она мурлычет, жмурится - это ведь самое лучшее, что ты можешь
для нее
сделать. Люби ты ее в сто раз больше - ничего ты для нее лучше не сделаешь уже.
И кровь из
пальца руки берут, чтобы потом жизнь спасти. И Вика ведь палец резала, чтобы...
Руками
рисуют, едят, чешутся, одеваются, раздеваются, играют на пианино, если умеют,
чинят,
ломают, опять чинят, хватают, отпускают, чешут спину, набирают телефон, если
мокрое к телу
прилипло - руками можно бы было отлепить, чертят на работе чертежи, домой их в
руках
приносят и дальше чертят, руками теплые вещи к зиме вяжут, палками лыжными от
земли
отталкиваются и, как на рапирах, дерутся. Разговаривают даже! Глухонемые,
например, или
если на уроке надо незаметно подсказать. И ругательства нехорошие руками тоже
есть. В
древности, раз ты украл, рукой - руку человеку и отрубали. Все по-честному.
Если, например,
взять глаза, или нос, или уши - они, конечно, лучше рук: не дерутся, не
царапаются, не крадут,
попу не подтирают, не воняют - табачищем, как у Капусты. Зато они, как девушкикрестьянки

в доме Троекурова, - за всех, для всех стараются. Чтобы глаза могли читать - они
свет
зажгут, чтобы уши могли балдеть - они кнопку нажмут. Особенно много нос о себе
понимает:
фу, фи! А руки и в мусорное ведро полезут и один раз в унитаз - но все равно
тогда уплыло
Викино колечко. И зимой руки больше всех мерзнут и в реке больше всех гребут. И
вообще
руки - это неполучившиеся крылья. Надо только правильной конструкции на них
надеть
перистое облачение. В этом смысле руки вообще лучше всего прочего, вместе
взятого! И еще
они в том смысле лучше, что самое пушистое - кошку или кроличий хвостик, - самое
нежное, самое гладкое, как, например, фольгу от конфет, они могут почувствовать,
полюбить
как никто! И мамины плечи на пляже - теплые-теплые, гладкие-гладкие - они могут
посыпать струйкой песка, а когда песок утечет, а его остаток сдуется и плечо
снова засверкает,
они по нему заскользят подушечками, до шелушинки дойдут: "Мам, можно я ее ногтем
подцеплю?" - "Только осторожно!" - и когда эта шелушинка с тихим треском, как
крик
кузнечика далеко за рекой, оторвется, тогда - но это лучше другой рукой, которая
незнакома с
шершавостью чешуйки - по этому месту плеча быстро проскользнуть. Ни для чего,
просто
так. Хорошо! Левая рука, безусловно, умней правой. Она же ничего не делает и
много думает:
ну вот зачем она родилась и что оставит после себя? Лифт опять вверх поехал -
перегруженный, что ли? весь дрожит! Поэтому левая рука всегда с удовольствием
приходит на
помощь правой. Во-первых, конечно, руки в тысячу раз порядочней ног: они ни за
что никого
не раздавят, а нога - пожалуйста. Ушам и тем приятен хруст тараканьей смерти. И
глазам -
любопытен. Одни только руки этого вынести никак не могут. Вот они, оказывается,
какие! А
то, что они под одеялом могут, допустим, не только колено чесать, но и пиписю
трогать - это
потому, что им скучно с коленом. Колено тупое, а писюлька живая, она до того
живая - что ты
весь от нее живой делаешься, весь! Что же в этом плохого? Если руки человека
кормят, чтобы
он был живой, - это, бабушка, по-твоему, хорошо. А здесь же то же самое почти,
только они
уже теперь проверяют: ты живой? весь живой? - да, да! очень живой! Хорошо ведь?

Ужасно
хорошо! Только... Когда гроб на табуретках во дворе летом поставили, дядя Юрина
мама в нем
со сплетенными руками лежала - не живая! Вика говорила, всех мертвых так в
могилу кладут.
А душа еще дней девять-десять или даже сорок кругом летает и видит все.
Неграмотные люди
раньше думали, что это - привидения, а на самом деле это - летающая душа. Потому
так
страшно на кладбище ходить. Вика говорит, одни бандиты поймали девушку,
замучили, убили
ее, отрубили ей ноги, потом поставили их перед дверью и записку написали: "Мама,
я пришла
домой". А Белкин рассказывал, что один мальчик не подозревал, что у него дедушка
лунатик,
увидел, как он ночью по бельевой веревке идет, - и умер от страха. А еще одна
мать не
любила своих детей...
Телефон звонит - совсем рядом.
- Я слушаю, - говорит за дверью папа. - Нет, не приходил. Что? Бред какойто...
Ну
давай будем вместе искать.
Это - с работы. Там у них опять что-то сломалось, и надо искать - что!
Сейчас он
скажет: совдепия чертова!
- Татуль, ты не волнуйся. Ну сказал он тебе "честное пионерское" - это же
для них
сейчас!..
Мама? На другом конце - мама.
- Татуль, я не спорю. Хорошо. Найти в красной книжке телефон и сказать "от
Вербицких". Я понял, понял.
И опять телефон звонит - за Дианиной дверью. Диана кричит:
- Кто? Жопа! - и хохочет вдруг.
Папа говорит:
- Добрый вечер. Я... Нам порекомендовали к вам обратиться Вербицкие.
Диана говорит:
- А больше ты ничего не хочешь?
Папа говорит:
- До

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.