Жанр: Драма

Брысь, крокодил (повести и рассказы)

сторінка №20

ет в другом городе, а в каком конкретно, что там
делает, хотя муля ее
всячески расспрашивала, ничего не сказала. И вот по этой причине его фото,
отсутствующее на
картине, я и обвел траурным барвинком.
А то, что сам я свой гражданский долг выполнить не смог, доктор Ларионов во
многом
связывал с этой сильно на меня повлиявшей историей. Сегодня можно сказать прямо:
в армию я
не рвался. Но то, что мне вскоре поставили диагноз "невроз навязчивых
состояний", мне не
дало возможности поступить в юридический институт и построить свою судьбу так,
как я бы
этого хотел.
В начале каждого августа, когда траектория Земли пересекается с метеоритным
потоком,
известным под именем Леониды, я сижу с запрокинутой головой в кресле-шезлонге, в
своем
саду, без женских рук одичалом, наполненном ночными полынными запахами, и ловлю
взглядом "падающие звезды", как говорится, ловлю на счастье. Но имя, которое
дали наши
предки этим метеоритам, до сих пор отдается в душе тою же горечью, что и запахи
позднего
лета.

Разыскиваются

В четких, лапидарно сбитых квадратах стеллажей (три на три) расположены
предметы и
вещи, которых без помощи живописи мне было бы никогда не воскресить. Их утрата
очень
по-разному задела мое сердце, но острое чувство учиненной несправедливости равно
сопровождало каждый из ниже описываемых случаев. Потому-то мелкие вещи
изображены на
полотне достаточно крупно, почти вровень с большими.
Большой медный самовар. Был утрачен в семьдесят втором году во время
ограбления
нашей дачи и попытки ее поджога с целью замести следы.
Свитер мохеровый, фиолетовый, производство Франция, который моя в то время
жена
Люба, имея такую возможность, приобрела на закрытом складе. Украден три года
спустя во
время субботника по месту работы на мясо-молочном комбинате, в подсобке, для
чего в ней
было разбито стекло.
Две хрустальные вазы (а на самом деле было еще пять хрустальных пепельниц и
столько
же наборов чайных ложечек, которые мне бабуся дала на реализацию в качестве
свадебного
подарка, поскольку работала тогда старшей медицинской сестрой в отделении
терапии и ей
подобные вещи дарили чуть ли не каждый день). Были взяты на реализацию Любиной
знакомой
Светланой, которая вместе с ними в конце семьдесят четвертого года бесследно
исчезла.
Телевизор "Рубин-714". По неправедному решению суда (от двадцать пятого мая
семьдесят седьмого года) оставлен себе моей бывшей женой Любой.
Нож складной, с семью различными приспособлениями, производство Швейцария и
авторучка марки "Паркер". Пропали в восемьдесят четвертом году во время
несанкционированного обыска в нашей квартире, когда крупную утечку строительных
материалов сотрудники ОБХСС (при переводе на иностранные языки -
контрольно-ревизионные органы) пытались связать с именем моего отца. Однако в
конечном
итоге сделать им это не удалось.
Портмоне светло-коричневое из кожзаменителя, часы круглые, плоские, марки
"Полет" и
ботинки зимние, чешские. Были с меня сняты мародерами в декабре девяносто
четвертого года,
в первые десять-двадцать минут после автомобильной катастрофы, когда я еще
находился без
сознания за рулем автомобиля "Нива", - в то время как перевозил из Москвы по
гололеду
турецкие кожаные изделия, приобретенные моей сестрой для мелкой торговли. За
время моего
беспамятства часть партии, находившаяся в салоне машины, была также украдена.

Икона кающейся святой Магдалины в серебряном окладе и четыре еще с
дореволюционных времен уцелевшие тарелки кузнецовского завода. Исчезли на
сороковой
день после мулиной смерти, во время поминок, на которых присутствовала младшая
мулина
сестра Люся, уже и на девятый день без обиняков говорившая, что эти вещи по
родительской
линии теперь положено унаследовать ей. Воспользовавшись незакрытыми дверцами
наших
шкафов, и унаследовала!
Однако, несмотря на все выше сказанное, общий колорит произведения с
преобладанием
теплых тонов, четкое членение картины на девять равных частей, а также
тщательная
проработка разнообразных фактур и самых мелких деталей должны вызвать у зрителя
чувство
невольного любования миром предметов, стать скромным гимном созданию рук
человеческих.

Буквы "О"

Эта картина написана мной много лет тому назад, когда я находился на
излечении в
стационаре психоневрологического диспасера (диагноз: невроз навязчивых
состояний). Она
представляет собой абстрактное сплетение округлых букв и прямых линий,
свидетельствуя тем
самым о богатстве подвластных автору манер и стилей. Прямые линии изображены
мной
главным образом в виде пересечения бетонных плит. И, с точки зрения биографии
художника,
об этом стоит сказать особо.
В ноябре девятого класса после долгого разбирательства с моим днем рождения
(см.
картину "Этот колокол звонит по тебе" и пояснения к ней) я бросил занятия в
драмкружке. Не
задумываясь. Но интуитивно, видимо, понимая, откуда и какая исходит для меня
опасность. В
дни, когда бывали репетиции, убегал еще перед последним уроком, чтобы уйти от
возможности
пойти в актовый зал и увидеть Артиста, его лицо, его легко вспыхивающую улыбку и
то, как в
полете он запрыгивает на сцену, как весело жестикулирует, говорит... В себе я
был твердо
уверен: это только веление дружбы - быть там, где и он. Но в юношеском возрасте
дружба,
особенно дружба к человеку немного старше тебя, переживается совершенно особо.
Сейчас я
даже не смогу описать, как сильно я по нему тосковал, шлялся по городу, по его
грязным
окраинам, чтобы эту тоску убить, пил водку, блевал в подворотнях. Или как плакал
возле
телевизора, когда актриса Доронина в фильме "Старшая сестра" восклицала: "Любите
ли вы
театр, как люблю его я?", а у нас в это время в актовом зале шла репетиция пьесы
Арбузова
"Город на заре", как раз воспевающей красоту совместных усилий.
Моего возвращения в драмкружок Артист добивался на протяжении нескольких
месяцев.
Звонил мне домой, говорил: "Нам всем тебя здорово не хватает! Олежа (он так
произносил мое
имя), Олежа, але!" Но его голос при этом растекался, как пот, и я отлично
слышал: дело тут не
во всех, меня не хватает ему. Потом он пришел на первый урок. Положил руку мне
на плечо и
так посмотрел, что я почувствовал его язык у себя во рту. И после тех
неприятностей, которые у
меня из-за всего этого уже были, я его руку при всех сбросил. А сильное чувство
его языка я
еще целый день носил у себя во рту, как "долгоиграющую" конфетку. А ночью, чтобы
от этого
избавиться, вытащил из красной бархатной подушечки самую толстую иглу и стал ею
колоть
себе ладонь.
Еще два раза Артист меня поджидал: первый раз около школы, но я специально
прошел к
нему впритык и сделал вид, что его не заметил, а во второй раз он вообще сидел
на ступенях
моего подъезда. Я подошел, он встал. От него на километр разило сладким
одеколоном и,
видимо, на меня еще так подействовал этот запах, что я увидел его в нем, как в
дымке, как
рисуют людей художники-прерафаэлиты. И я с новой силой ощутил, что хочу его
видеть
всегда, ходить с ним по улицам или хотя бы только пусть в трубке слышать его
голос. Я не
помню точно, но у меня, видимо, встали в глазах слезы. Он снял с себя свой
шейный платок, он
всегда в нем ходил, и протянул его мне. Без единого слова. Я подумал, чтоб
промокнуть им
глаза. А он ни с того ни с сего мне подмигнул, хотя я видел, какая у него
тяжесть на сердце, а
подмигнул он из гордости, и ушел. Он, может быть, думал, что я буду его платок
носить, но тут
он просчитался. Несколько дней мне было сильно нехорошо от одного его запаха и
вида, так
что я подержал-подержал его под матрасом, а потом отнес на помойку.

Тот факт, что его мертвое голое тело нашли в общежитии, все исколотое
ножом, меня
застал на первом курсе техникума торговли (см. картину "Сон: гибель Артиста"). И
та же наша
девчонка из драмкружка мне сказала уже в открытую, что он был гомосек. "Шли по
лесу
дровосеки, оказались гомосеки", - она еще так сказала. И что у этого сорта
публики превыше
всего - ревность и месть. И тогда наконец все, чего я страшился чисто
интуитивно, получило
ясное подтверждение. И мне стало больно из-за того, с каким человеком я хотел
дружить, из-за
какого страшного человека загубил в девятом классе всю учебу, на почве выпивки
связался с
дурной компанией, много прогуливал, чем и похоронил свои мечты о юридическом
институте.
И когда после встречи с этой девчонкой я шел домой - шел через площадь перед
гостиницей
"Урал", которая выложена квадратными бетонными плитами, я не мог ее перейти, мне
было
страшно идти через поперечные линии. И я пошел в обход по улице
Политпросвещения. Хотя
по этой улице уже давно не ходил из-за огромной люминесцентной надписи "Молоко".
Я
понимал, что этого не может произойти, но я все равно боялся: а что если буква
"о" отвалится?
все-таки этих букв было три, что значительно увеличивало вероятность. И я
побежал домой с
выпрыгивающим из груди сердцем. И об этих симптомах в первый раз кому-либо
рассказал.
Это была, естественно, бабуся, работавшая тогда старшей медицинской сестрой в
отделении
терапии. И она сразу сказала: невроз! и его надо поскорее зафиксировать, потому
что с этой
болезнью не берут в армию. А то, что с ней не берут в юридический институт, она
тогда от
меня утаила.

Палата №9

Эта картина является собирательным портретом людей, которые лежали со мной
в одной
палате нашего городского психоневрологического диспансера. Исключением является
только
фигура Льва Ароновича Рейнблата, о чем будет сказано ниже. Стоящий на заднем
фоне
аквариум, висящая на стене марина (морской пейзаж), лежащее на тумбочке мужской
палаты
вязание - все это вместе с теплым колоритом и позами братски обнявшихся людей
должно
создать атмосферу доверия, заботы и понимания, созданную в отделении
медперсоналом.
Номер палаты (перевернутая цифра шесть) отсылает зрителя к одноименному рассказу
Чехова
и наводит на мысль о переменах в лучшую сторону, которые произошли в жизни
общества при
Советской власти.
Ваня Захаров (первый слева): страдал истерическими поносами. Доктор
Ларионов
объяснял их какими-то страхами, сидящими в пациенте скрытно, говорил, что Иван,
как
медведь, которого застали на пасеке: испускает зловонные потоки, желая тем самым
отпугнуть
своего преследователя. Отсюда некоторое сходство его крупной сутулой фигуры с
медвежьей.
Лечили медикаментозно и гипнотерапией. Как сложилась его дальнейшая судьба,
неизвестно.
Виктор Ильич, по кличке Комаринский, доцент, лектор-международник (второй
слева): то
и дело непроизвольно касался кончика своего носа тыльной частью ладони или вдруг
пытался
локтем коснуться уха по типу нервного тика. Спустя много лет, когда муля уже
заведовала
клубом, я видел его в качестве ведущего кинолекторий (с разоблачением перед
демонстрацией
нового фильма американского образа жизни). Его нервная повадка как была, так и
осталась при
нем, хотя в целом немного смягчилась. Некоторая размазанность его взмывающей
вверх правой
руки как раз и передает данную симптоматику. Лечили гипнотерапией и творческим
самовыражением (лепкой).

Третий слева - автопортрет художника. Перебинтованное ухо является
перекличкой с
широко известным автопортретом Винсента Ван Гога, а лихо загнутые усы, чуть
вздыбленные
брови и остановившийся взгляд отсылают искушенного зрителя к позднему
автопортрету
Михаила Врубеля и его трагической судьбе. Диагноз: невроз навязчивых состояний.
Лечили
медикаментозно, гипнотерапией и творческим самовыражением (рисунок, лепка, а
затем, по
причине особой одаренности, - живопись). В дальнейшем симптомы волнообразно
возвращались и полностью исчезли только в последние год-полтора, когда занятия
живописью
не только возобновились, но и стали неотъемлемой частью моей жизни.
Четвертый слева: Лев Аронович Рейнблат, лежал не со мной, а пятнадцать лет
спустя
после моей выписки. Попал в стационар в восемьдесят восьмом году: спасаясь от
органов
правосудия, симулировал маниакально-депрессивный психоз. Оттого-то фигура его
расположена особняком, сидящей на краю панцирной кровати, а наголо остриженная
голова и
махровый халат в крупную клетку наводят на мысль о том, что по заслугам ему бы
пребывать в
заключении совсем иного свойства. Рейнблат занимал должность начальника отдела
сбыта на
мясо-молочном комбинате, в этом отделе под его руководством я проработал с
восемьдесят
пятого по восемьдесят восьмой год. Л.А.Рейнблат занимался левым сбытом мясомолочной

продукции, на что из прирожденного чувства справедливости я долго смотреть не
мог. Однако,
чтобы разоблачить расхитителя, в течение нескольких лет был вынужден, как жукпалочник,

выжидать, занимаясь мимикрией. Пока наконец мне не удалось свести его с моей
бывшей
женой Любой (на тот момент времени работавшей замдиректора центрального
гастронома) и по
липовым накладным уговорить его отправить ей партию колбасы по завышенным ценам
(на
профессиональном языке: осуществить пересортицу). Копии липовых накладных,
сданные
мной в ОБХСС (при переводе на английский - в ревизионно-контрольные органы),
сыграли
свою решающую роль как в судьбе Л.А.Рейнблата, так и в жизни моей бывшей жены,
на тот
момент времени глубоко погрязшей в хищениях.
Валера Починков (пятый слева), ученик десятого класса, пытавшийся покончить
с собой
после факта его изнасилования двумя собутыльниками отца. Лечение
медикаментозное,
гипнотерапия и долгие беседы с доктором Ларионовым. Мои первые карандашные
портреты (к
сожалению, до настоящего времени не сохранившиеся) еще более убедительно
отражали
удлиненные пропорции, большие голубые глаза и нежную душу этого юноши, которого
пьяный
отец таким зверским образом пытался наказать за непочтительное к себе отношение.
В
дальнейшем эта поразившая меня история неотъемлемо вошла в мои сны (а доктор
Ларионов во
время бесед со мной ошибочно предположил, что и в навязчивые фантазии тоже,
отнюдь нет!
это были никакие не фантазии, а сущие, форменные кошмары), что стало мешать
собственному
моему излечению, и меня перевели в другую палату. Полностью здорового и
румяного, я
встретил В.Починкова спустя шесть или семь лет в форме лейтенанта Советской
армии с
красивой молодой женой и ребенком в коляске.
Федор по кличке ЧерноеМореСвященныйБайкал (крайний справа), страдал
энурезом:
сначала в дошкольном возрасте, а затем - начиная с тридцати одного года, как
считал доктор
Ларионов, на почве невозможности осуществлять половую жизнь. С женой и тремя
детьми
Федор проживал в комнате тринадцать квадратных метров, и жена, ссылаясь на
чуткий детский
сон, регулярно отказывалась вступать с ним в супружескую связь. Лечение
медикаментозное, а
после ухода докторов - тайные встречи с ночными сестрами, сиделками и больными
женщинами из других отделений. Излечение на момент выписки полное. Дальнейшая
судьба
неизвестна.


Афины. На семи ветрах

Эту дорогую моему сердцу картину если и продам, то только за очень большие
деньги (не
менее 300 у.е.), в которых сейчас сильно нуждаюсь, прежде всего на лекарства
отцу от болезни
паркинсона, но также и на приобретение красок. Несмотря на не слишком большой
размер (сто
пятьдесят на сто десять см), я работал над этим полотном в течение нескольких
лет, стремясь,
чтобы копии были достойны оригинала.
В центре картины в виде древнегреческого метателя копья изображен Толя
Маленький в
возрасте пятнадцати с половиной лет. Наличие шейного платка, который Толик
никогда не
носил, большие голубые глаза, в то время как на самом деле они у него небольшие,
темно-карие, и то, что на портрете я немного вытянул пропорции его тела, - все
это призвано
выразить нежность и артистизм его юной души.
Обнаженные мальчики трех возрастов, которые стоят неподалеку и жадно
смотрят на
копьеметателя, - портреты Толи в возрасте семи, десяти и тринадцати лет,
сделанные мной по
его фотографиям. Они зачарованно всматриваются в свое будущее, как и я всегда
зачарованно
всматривался в своего подрастающего соседа.
Отец мальчика, Толя Большой, когда-то мастер-краснодеревщик, по причине
алкоголизма
опустился до собирания бутылок, а его мать, начав пить не сразу, а уже вслед за
мужем, быстро
его в своем падении обогнала, после чего у них в квартире образовался притон и
на лестничной
клетке даже можно было увидеть валяющиеся шприцы. И нам, соседям, стало хорошо
видно,
что пьют они теперь меньше, а глаза у них становятся все безумней. Умерла его
мать, оставив
мальчика сиротой в возрасте тринадцати лет, от передозировки дешевого
наркотического зелья.
Я и прежде уделял Толе немало внимания (к примеру, зимой, оплачивая ему
вход, водил
на крытый каток во дворец ЦСКА), а после этого трагического случая Толику уже
ничто не
мешало половину времени проводить у меня. Мой недавно овдовевший отец-пенсионер
видел в
нем до некоторой степени внука. А я видел в Толике, можно сказать, все: и себяребенка,
в
детстве много страдавшего, и идеал человека в высших его проявлениях -
преданности и
благодарности, и идеал юности с ее веселой, жизнерадостной подвижностью. Мужчина
не
может страдать от бездетности, это женщине природа написала подобное на роду. (В
доказательство приведу мало кому известную статистику: в популяции морских
котиков,
например, матерями становятся 85 процентов самок, в то время как отцами - только

4


процента самцов.) Нет, не сына я видел в Толе Маленьком, а чудесное виденье,
вошедшее в
мою жизнь, чтобы ее осветить и утешить. Когда он оставался у нас и спал на
мулином
диванчике, я вспоминал, как вставал по ночам к больной муле, выставленной из
больницы
после очередного сеанса химиотерапии, посмотреть, жива ли она, а вот теперь
какая-то
неведомая сила будила меня среди ночи и гнала увидеть Саму Жизнь с ее мерным,
глубоким
дыханием, лунной нежностью еще ни разу не бритой щеки, с разметавшимися по
одеялу
руками и по подушке вихрами. Свою первую в жизни поллюцию Толик пережил у меня,
на том
же диванчике, и утром с легкой тревогой, немного застенчиво, но, главное, с
важностью мне об
этом сообщил. Отчего душу мне провернуло как мясорубкой. Весь день я проходил
разваленный, беспомощный, несвежий - не человек, телячий фарш второго сорта.
Видимо,
уже тогда я смутно почувствовал: это - начало конца. Но впереди нас ожидали еще
почти два
удивительных, бесподобных года.

После ссоры с младшей сестрой, когда меня обокрали во время перевозки ее
мелкого опта,
а она напрасно подумала, что это я часть товара пустил налево (см. картину
"Разыскиваются" и
пояснение к ней), я вынужден был снова с ней примириться, переступив через
чувство гордости
и справедливости, снова стать торгашом у нее в палатке, только бы Толику было у
меня сытно
и хорошо. Он, как лампочка, освещал то место, в котором находился - тот угол или
всю часть
комнаты. И как напоминание об этом все четыре мальчика на картине окружены
легким
облаком света в манере художников-прерафаэлитов.
Когда же Толик совсем переехал ко мне жить, и эти трудные, нескончаемые
часы
ожидания и высматривания его в окно, и выслушивания его шагов под дверью
кончились
наконец, и мне уже не надо было пить пиво в "Трех карасях" и вообще слоняться
после работы,
только бы отложить свою встречу с пустым домом и трясущимся в этой пустоте
отцом, а,
напротив, мне надо было спешить готовить обед или ужин, проверять уроки, или с
ним вместе
пересчитать наши общие средства, откладываемые на приобретение для него костюма
на
выпускной вечер после девятого класса, или читать с ним вслух сборники
анекдотов, или
смотреть американскую кинокомедию, которую я взял напрокат, только бы на его
лице
зажглась его бесподобная лучезарная улыбка, - я себе до сих пор задаю вопрос:
что же такое
это было? А уж тогда и подавно, когда Толик от меня ушел, а я лежал в своей
комнате лицом к
стене, сутками не в силах встать, разогреть чай, положить в рот кусок хлеба, не
говоря уже о
выходе на работу, я сутками бился над этим вопросом. В пятнадцать с половиной
лет Толик
сошелся с одной девушкой старше его на два года и переехал к ней жить, на что ее
мать-одиночка не просто смотрела сквозь пальцы, а всячески этому способствовала,
хотя я
неоднократно ходил к ней и говорил, что парню надо учиться дальше. Но ей только
и было от
него нужно, что его дешевый детский труд в ее мини-пекарне по двенадцать часов в
день,
отчего он к ночи, бедный, уже с ног падал. И эта же мать-одиночка, когда я ей
сказал, что
напишу на нее, куда следует, нельзя из ребенка делать для себя раба или пусть
Толик сначала
тот хлеб отработает, который у меня ел в общей сложности больше трех лет, а
Толик это все,
оказывается, стоял за дверью подсобки и слышал, и как она мне кричала, слышал: а
я напишу,
куда следует, что ты пидирас, и ходишь за ним, как пидирас, и липнешь к нему,
как... Но тут я
уже ударил ее в лицо, в тот момент, я думаю, мог бы вообще убить, но здесь как
раз выскочил
из подсобки Толик, у него в руках был противень, мне показалось, что
раскаленный, и на меня
замахнулся.
Я не плакал с самой мулиной смерти, до этого же вообще не помню, когда и
плакал, если
в детстве только, а тут был сильный, нетипичный для нашего климата мороз, я
пришел домой и
у меня вместо лица была ледяная корка. Разве я мог, разве я в самых тайных
мыслях мог хотеть
причинить Толику то, что причинили Валере Починкову потерявшие человеческий
облик
собутыльники его отца (см. "Палату №9")? И тем более это общеизвестно: я -
нормальный
мужчина, у меня были две гражданские жены и одна зарегистрированная. Мне только
в самом
страшном сне такое, о чем она говорила, присниться могло. Для этого надо
вывихнутые мозги
доктора Ларионова иметь, чтобы делать подобные выводы!
И потом потянулись недели, месяцы, а безвыходность была по-прежнему полная.

Не
видеть Толика я не мог, видеть мог хоть через день: он не только пек, он у нее и
торговал. Но
как он смотрел на меня при этом? Какую она сумела в нем ко мне разжечь
неприкрытую
ненависть! Я иногда брал у него две слойки с паштетом себе и одну с маком отцу,
в шутку
спрашивая, не скинет ли он мне по старой дружбе полтинничек, он же, шутки не
понимая,
только сурово мотал головой. Душу мне после подобных покупок выкручивало, как
руки-ноги
за день до приближения атмосферного фронта. И мысли от всего этого стали лезть в
голову, с
которыми голова уже не справлялась, отчего начались головные боли, бессонница: а
что, если
бы я, допустим, тогда пошел за Артистом (см. картины "Сон: гибель Артиста" и
"Буквы "о"),
если бы встал в юности на этот недостойный путь? Ведь у подобных людей целая
мафия, они
тянут своих на самый верх не хуже евреев и оттуда не дают уже спуститься ни на
йоту! А уж в
искусстве это процветает как нигде, меня, может быть, уже Европа знала бы, у
меня вообще
могло многое сложиться по-другому. Во-вторых, я имел бы такого удивительного
старшего
друга, как Артист, и в юности у меня было бы счастье, зазорное, но все лучше,
чем ничего, а
там, глядишь, я в него бы втянулся, на нормальных людей поглядывал бы уже
сверху. И Толику
мог бы это преподнести, как если его в секту избранных пригласил, а он
неуверенным в себе
мальчиком рос - вдруг бы это его захватило, мало ли? и мне бы этим довелось его
возле себя
удержать. Когда мысль после всех страшных кругов подбиралась к этому месту, было
чувство,
как если в голову вбили раскаленный гвоздь. Если же после подобного мне чудом
удавалось
заснуть, в мое тело вонзались ножи, причем убивали меня десятки мужчин, а
иногда, напротив,
одни только женщины и они-то усердствовали наиболее оголтело.
Возвращаясь к картине, от которой я ушел слишком далеко, добавлю: после
того, как
Толик от меня переехал, я ее несколько месяцев не мог видеть, а потом все-таки к
работе над
ней вернулся, стал работой спасаться. И эти копья, которые можно видеть летящими
с разных
сторон на фоне синего неба над их ничем незащищенными телами, я нарисовал уже в
последний момент как символ беззащитности и опасности их детского положения.

Натюрморт с песочными часами и котом

На этом полотне, последнем по времени исполнения, расположены предметы (на
столе и
симметрично стоящих возле него двух стульях), каждый из которых чем-то поособому
автору
памятен. Задний край стола немного приподнят и расширен, как это делает, к
примеру, Кузьма
Петров-Водкин с целью сделать предметы более удобоваримыми для обозрения.
Всю композицию вокруг себя организует старинный медный самовар, для
протопки
которого я ребенком вместе с бабусей собирал еловые шишки в лесу. Изображен
самовар по
памяти, так как на самом деле был утрачен в семьдесят втором году во время
ограбления нашей
дачи.
Серебряный портсигар и старинная серебряная чарка была найдены мной в
восемьдесят
третьем году на руинах деревянных домов, когда стали сносить всю соседнюю с
нашей улицу
Подвойского (ныне Богородскую). Когда начинало темнеть, каждый старался там
провести с
фонариком свой досуг, поскольку некоторые из этих домов до Октябрьской революции
принадлежали купцам. Но больше, чем мне, повезло только одной женщине из дома
напротив,
которая нашла там золотую сережку с бриллиантом, однако чтобы не делиться с
государством,
потом она это отрицала.

Коровий рог для винопития был изготовлен и оформлен умельцами из цеха
разделки туш.
Как памятный знак преподнесен мне наряду с другими передовиками производства в
честь
присвоения нашему мясо-молочному комбинату имени Шестидесятилетия комсомола.
Ваза фарфоровая, напольная, бесподобной работы современных китайских
мастеров
(расположена на правом стуле). Принесена мулей из клуба на время ремонта в ее
кабинете да
так в нашем доме и прижившаяся.
Часы песочные, старинные, трехминутные, с помощью которых муля варила яйца
всмятку, - одна из любимейших вещей Толи Маленького, мальчика-сироты, который у
меня
проживал на протяжении двух лет и одного месяца. Одно время он был одержим
фобией все
песчинки пересчитать. Он говорил: сколько в часах песчинок, столько в его жизни
будет дней.
Ему однажды ночью во сне сказал это чей-то голос. И, когда он сидел перед
часами, вытянув
свою худую ш

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.