Жанр: Драма
Брысь, крокодил (повести и рассказы)
...ет в другом городе, а в каком конкретно, что там
делает, хотя муля ее
всячески расспрашивала, ничего не сказала. И вот по этой причине его фото,
отсутствующее на
картине, я и обвел траурным барвинком.
А то, что сам я свой гражданский долг выполнить не смог, доктор Ларионов во
многом
связывал с этой сильно на меня повлиявшей историей. Сегодня можно сказать прямо:
в армию я
не рвался. Но то, что мне вскоре поставили диагноз "невроз навязчивых
состояний", мне не
дало возможности поступить в юридический институт и построить свою судьбу так,
как я бы
этого хотел.
В начале каждого августа, когда траектория Земли пересекается с метеоритным
потоком,
известным под именем Леониды, я сижу с запрокинутой головой в кресле-шезлонге, в
своем
саду, без женских рук одичалом, наполненном ночными полынными запахами, и ловлю
взглядом "падающие звезды", как говорится, ловлю на счастье. Но имя, которое
дали наши
предки этим метеоритам, до сих пор отдается в душе тою же горечью, что и запахи
позднего
лета.
Разыскиваются
В четких, лапидарно сбитых квадратах стеллажей (три на три) расположены
предметы и
вещи, которых без помощи живописи мне было бы никогда не воскресить. Их утрата
очень
по-разному задела мое сердце, но острое чувство учиненной несправедливости равно
сопровождало каждый из ниже описываемых случаев. Потому-то мелкие вещи
изображены на
полотне достаточно крупно, почти вровень с большими.
Большой медный самовар. Был утрачен в семьдесят втором году во время
ограбления
нашей дачи и попытки ее поджога с целью замести следы.
Свитер мохеровый, фиолетовый, производство Франция, который моя в то время
жена
Люба, имея такую возможность, приобрела на закрытом складе. Украден три года
спустя во
время субботника по месту работы на мясо-молочном комбинате, в подсобке, для
чего в ней
было разбито стекло.
Две хрустальные вазы (а на самом деле было еще пять хрустальных пепельниц и
столько
же наборов чайных ложечек, которые мне бабуся дала на реализацию в качестве
свадебного
подарка, поскольку работала тогда старшей медицинской сестрой в отделении
терапии и ей
подобные вещи дарили чуть ли не каждый день). Были взяты на реализацию Любиной
знакомой
Светланой, которая вместе с ними в конце семьдесят четвертого года бесследно
исчезла.
Телевизор "Рубин-714". По неправедному решению суда (от двадцать пятого мая
семьдесят седьмого года) оставлен себе моей бывшей женой Любой.
Нож складной, с семью различными приспособлениями, производство Швейцария и
авторучка марки "Паркер". Пропали в восемьдесят четвертом году во время
несанкционированного обыска в нашей квартире, когда крупную утечку строительных
материалов сотрудники ОБХСС (при переводе на иностранные языки -
контрольно-ревизионные органы) пытались связать с именем моего отца. Однако в
конечном
итоге сделать им это не удалось.
Портмоне светло-коричневое из кожзаменителя, часы круглые, плоские, марки
"Полет" и
ботинки зимние, чешские. Были с меня сняты мародерами в декабре девяносто
четвертого года,
в первые десять-двадцать минут после автомобильной катастрофы, когда я еще
находился без
сознания за рулем автомобиля "Нива", - в то время как перевозил из Москвы по
гололеду
турецкие кожаные изделия, приобретенные моей сестрой для мелкой торговли. За
время моего
беспамятства часть партии, находившаяся в салоне машины, была также украдена.
Икона кающейся святой Магдалины в серебряном окладе и четыре еще с
дореволюционных времен уцелевшие тарелки кузнецовского завода. Исчезли на
сороковой
день после мулиной смерти, во время поминок, на которых присутствовала младшая
мулина
сестра Люся, уже и на девятый день без обиняков говорившая, что эти вещи по
родительской
линии теперь положено унаследовать ей. Воспользовавшись незакрытыми дверцами
наших
шкафов, и унаследовала!
Однако, несмотря на все выше сказанное, общий колорит произведения с
преобладанием
теплых тонов, четкое членение картины на девять равных частей, а также
тщательная
проработка разнообразных фактур и самых мелких деталей должны вызвать у зрителя
чувство
невольного любования миром предметов, стать скромным гимном созданию рук
человеческих.
Буквы "О"
Эта картина написана мной много лет тому назад, когда я находился на
излечении в
стационаре психоневрологического диспасера (диагноз: невроз навязчивых
состояний). Она
представляет собой абстрактное сплетение округлых букв и прямых линий,
свидетельствуя тем
самым о богатстве подвластных автору манер и стилей. Прямые линии изображены
мной
главным образом в виде пересечения бетонных плит. И, с точки зрения биографии
художника,
об этом стоит сказать особо.
В ноябре девятого класса после долгого разбирательства с моим днем рождения
(см.
картину "Этот колокол звонит по тебе" и пояснения к ней) я бросил занятия в
драмкружке. Не
задумываясь. Но интуитивно, видимо, понимая, откуда и какая исходит для меня
опасность. В
дни, когда бывали репетиции, убегал еще перед последним уроком, чтобы уйти от
возможности
пойти в актовый зал и увидеть Артиста, его лицо, его легко вспыхивающую улыбку и
то, как в
полете он запрыгивает на сцену, как весело жестикулирует, говорит... В себе я
был твердо
уверен: это только веление дружбы - быть там, где и он. Но в юношеском возрасте
дружба,
особенно дружба к человеку немного старше тебя, переживается совершенно особо.
Сейчас я
даже не смогу описать, как сильно я по нему тосковал, шлялся по городу, по его
грязным
окраинам, чтобы эту тоску убить, пил водку, блевал в подворотнях. Или как плакал
возле
телевизора, когда актриса Доронина в фильме "Старшая сестра" восклицала: "Любите
ли вы
театр, как люблю его я?", а у нас в это время в актовом зале шла репетиция пьесы
Арбузова
"Город на заре", как раз воспевающей красоту совместных усилий.
Моего возвращения в драмкружок Артист добивался на протяжении нескольких
месяцев.
Звонил мне домой, говорил: "Нам всем тебя здорово не хватает! Олежа (он так
произносил мое
имя), Олежа, але!" Но его голос при этом растекался, как пот, и я отлично
слышал: дело тут не
во всех, меня не хватает ему. Потом он пришел на первый урок. Положил руку мне
на плечо и
так посмотрел, что я почувствовал его язык у себя во рту. И после тех
неприятностей, которые у
меня из-за всего этого уже были, я его руку при всех сбросил. А сильное чувство
его языка я
еще целый день носил у себя во рту, как "долгоиграющую" конфетку. А ночью, чтобы
от этого
избавиться, вытащил из красной бархатной подушечки самую толстую иглу и стал ею
колоть
себе ладонь.
Еще два раза Артист меня поджидал: первый раз около школы, но я специально
прошел к
нему впритык и сделал вид, что его не заметил, а во второй раз он вообще сидел
на ступенях
моего подъезда. Я подошел, он встал. От него на километр разило сладким
одеколоном и,
видимо, на меня еще так подействовал этот запах, что я увидел его в нем, как в
дымке, как
рисуют людей художники-прерафаэлиты. И я с новой силой ощутил, что хочу его
видеть
всегда, ходить с ним по улицам или хотя бы только пусть в трубке слышать его
голос. Я не
помню точно, но у меня, видимо, встали в глазах слезы. Он снял с себя свой
шейный платок, он
всегда в нем ходил, и протянул его мне. Без единого слова. Я подумал, чтоб
промокнуть им
глаза. А он ни с того ни с сего мне подмигнул, хотя я видел, какая у него
тяжесть на сердце, а
подмигнул он из гордости, и ушел. Он, может быть, думал, что я буду его платок
носить, но тут
он просчитался. Несколько дней мне было сильно нехорошо от одного его запаха и
вида, так
что я подержал-подержал его под матрасом, а потом отнес на помойку.
Тот факт, что его мертвое голое тело нашли в общежитии, все исколотое
ножом, меня
застал на первом курсе техникума торговли (см. картину "Сон: гибель Артиста"). И
та же наша
девчонка из драмкружка мне сказала уже в открытую, что он был гомосек. "Шли по
лесу
дровосеки, оказались гомосеки", - она еще так сказала. И что у этого сорта
публики превыше
всего - ревность и месть. И тогда наконец все, чего я страшился чисто
интуитивно, получило
ясное подтверждение. И мне стало больно из-за того, с каким человеком я хотел
дружить, из-за
какого страшного человека загубил в девятом классе всю учебу, на почве выпивки
связался с
дурной компанией, много прогуливал, чем и похоронил свои мечты о юридическом
институте.
И когда после встречи с этой девчонкой я шел домой - шел через площадь перед
гостиницей
"Урал", которая выложена квадратными бетонными плитами, я не мог ее перейти, мне
было
страшно идти через поперечные линии. И я пошел в обход по улице
Политпросвещения. Хотя
по этой улице уже давно не ходил из-за огромной люминесцентной надписи "Молоко".
Я
понимал, что этого не может произойти, но я все равно боялся: а что если буква
"о" отвалится?
все-таки этих букв было три, что значительно увеличивало вероятность. И я
побежал домой с
выпрыгивающим из груди сердцем. И об этих симптомах в первый раз кому-либо
рассказал.
Это была, естественно, бабуся, работавшая тогда старшей медицинской сестрой в
отделении
терапии. И она сразу сказала: невроз! и его надо поскорее зафиксировать, потому
что с этой
болезнью не берут в армию. А то, что с ней не берут в юридический институт, она
тогда от
меня утаила.
Палата №9
Эта картина является собирательным портретом людей, которые лежали со мной
в одной
палате нашего городского психоневрологического диспансера. Исключением является
только
фигура Льва Ароновича Рейнблата, о чем будет сказано ниже. Стоящий на заднем
фоне
аквариум, висящая на стене марина (морской пейзаж), лежащее на тумбочке мужской
палаты
вязание - все это вместе с теплым колоритом и позами братски обнявшихся людей
должно
создать атмосферу доверия, заботы и понимания, созданную в отделении
медперсоналом.
Номер палаты (перевернутая цифра шесть) отсылает зрителя к одноименному рассказу
Чехова
и наводит на мысль о переменах в лучшую сторону, которые произошли в жизни
общества при
Советской власти.
Ваня Захаров (первый слева): страдал истерическими поносами. Доктор
Ларионов
объяснял их какими-то страхами, сидящими в пациенте скрытно, говорил, что Иван,
как
медведь, которого застали на пасеке: испускает зловонные потоки, желая тем самым
отпугнуть
своего преследователя. Отсюда некоторое сходство его крупной сутулой фигуры с
медвежьей.
Лечили медикаментозно и гипнотерапией. Как сложилась его дальнейшая судьба,
неизвестно.
Виктор Ильич, по кличке Комаринский, доцент, лектор-международник (второй
слева): то
и дело непроизвольно касался кончика своего носа тыльной частью ладони или вдруг
пытался
локтем коснуться уха по типу нервного тика. Спустя много лет, когда муля уже
заведовала
клубом, я видел его в качестве ведущего кинолекторий (с разоблачением перед
демонстрацией
нового фильма американского образа жизни). Его нервная повадка как была, так и
осталась при
нем, хотя в целом немного смягчилась. Некоторая размазанность его взмывающей
вверх правой
руки как раз и передает данную симптоматику. Лечили гипнотерапией и творческим
самовыражением (лепкой).
Третий слева - автопортрет художника. Перебинтованное ухо является
перекличкой с
широко известным автопортретом Винсента Ван Гога, а лихо загнутые усы, чуть
вздыбленные
брови и остановившийся взгляд отсылают искушенного зрителя к позднему
автопортрету
Михаила Врубеля и его трагической судьбе. Диагноз: невроз навязчивых состояний.
Лечили
медикаментозно, гипнотерапией и творческим самовыражением (рисунок, лепка, а
затем, по
причине особой одаренности, - живопись). В дальнейшем симптомы волнообразно
возвращались и полностью исчезли только в последние год-полтора, когда занятия
живописью
не только возобновились, но и стали неотъемлемой частью моей жизни.
Четвертый слева: Лев Аронович Рейнблат, лежал не со мной, а пятнадцать лет
спустя
после моей выписки. Попал в стационар в восемьдесят восьмом году: спасаясь от
органов
правосудия, симулировал маниакально-депрессивный психоз. Оттого-то фигура его
расположена особняком, сидящей на краю панцирной кровати, а наголо остриженная
голова и
махровый халат в крупную клетку наводят на мысль о том, что по заслугам ему бы
пребывать в
заключении совсем иного свойства. Рейнблат занимал должность начальника отдела
сбыта на
мясо-молочном комбинате, в этом отделе под его руководством я проработал с
восемьдесят
пятого по восемьдесят восьмой год. Л.А.Рейнблат занимался левым сбытом мясомолочной
продукции, на что из прирожденного чувства справедливости я долго смотреть не
мог. Однако,
чтобы разоблачить расхитителя, в течение нескольких лет был вынужден, как жукпалочник,
выжидать, занимаясь мимикрией. Пока наконец мне не удалось свести его с моей
бывшей
женой Любой (на тот момент времени работавшей замдиректора центрального
гастронома) и по
липовым накладным уговорить его отправить ей партию колбасы по завышенным ценам
(на
профессиональном языке: осуществить пересортицу). Копии липовых накладных,
сданные
мной в ОБХСС (при переводе на английский - в ревизионно-контрольные органы),
сыграли
свою решающую роль как в судьбе Л.А.Рейнблата, так и в жизни моей бывшей жены,
на тот
момент времени глубоко погрязшей в хищениях.
Валера Починков (пятый слева), ученик десятого класса, пытавшийся покончить
с собой
после факта его изнасилования двумя собутыльниками отца. Лечение
медикаментозное,
гипнотерапия и долгие беседы с доктором Ларионовым. Мои первые карандашные
портреты (к
сожалению, до настоящего времени не сохранившиеся) еще более убедительно
отражали
удлиненные пропорции, большие голубые глаза и нежную душу этого юноши, которого
пьяный
отец таким зверским образом пытался наказать за непочтительное к себе отношение.
В
дальнейшем эта поразившая меня история неотъемлемо вошла в мои сны (а доктор
Ларионов во
время бесед со мной ошибочно предположил, что и в навязчивые фантазии тоже,
отнюдь нет!
это были никакие не фантазии, а сущие, форменные кошмары), что стало мешать
собственному
моему излечению, и меня перевели в другую палату. Полностью здорового и
румяного, я
встретил В.Починкова спустя шесть или семь лет в форме лейтенанта Советской
армии с
красивой молодой женой и ребенком в коляске.
Федор по кличке ЧерноеМореСвященныйБайкал (крайний справа), страдал
энурезом:
сначала в дошкольном возрасте, а затем - начиная с тридцати одного года, как
считал доктор
Ларионов, на почве невозможности осуществлять половую жизнь. С женой и тремя
детьми
Федор проживал в комнате тринадцать квадратных метров, и жена, ссылаясь на
чуткий детский
сон, регулярно отказывалась вступать с ним в супружескую связь. Лечение
медикаментозное, а
после ухода докторов - тайные встречи с ночными сестрами, сиделками и больными
женщинами из других отделений. Излечение на момент выписки полное. Дальнейшая
судьба
неизвестна.
Афины. На семи ветрах
Эту дорогую моему сердцу картину если и продам, то только за очень большие
деньги (не
менее 300 у.е.), в которых сейчас сильно нуждаюсь, прежде всего на лекарства
отцу от болезни
паркинсона, но также и на приобретение красок. Несмотря на не слишком большой
размер (сто
пятьдесят на сто десять см), я работал над этим полотном в течение нескольких
лет, стремясь,
чтобы копии были достойны оригинала.
В центре картины в виде древнегреческого метателя копья изображен Толя
Маленький в
возрасте пятнадцати с половиной лет. Наличие шейного платка, который Толик
никогда не
носил, большие голубые глаза, в то время как на самом деле они у него небольшие,
темно-карие, и то, что на портрете я немного вытянул пропорции его тела, - все
это призвано
выразить нежность и артистизм его юной души.
Обнаженные мальчики трех возрастов, которые стоят неподалеку и жадно
смотрят на
копьеметателя, - портреты Толи в возрасте семи, десяти и тринадцати лет,
сделанные мной по
его фотографиям. Они зачарованно всматриваются в свое будущее, как и я всегда
зачарованно
всматривался в своего подрастающего соседа.
Отец мальчика, Толя Большой, когда-то мастер-краснодеревщик, по причине
алкоголизма
опустился до собирания бутылок, а его мать, начав пить не сразу, а уже вслед за
мужем, быстро
его в своем падении обогнала, после чего у них в квартире образовался притон и
на лестничной
клетке даже можно было увидеть валяющиеся шприцы. И нам, соседям, стало хорошо
видно,
что пьют они теперь меньше, а глаза у них становятся все безумней. Умерла его
мать, оставив
мальчика сиротой в возрасте тринадцати лет, от передозировки дешевого
наркотического зелья.
Я и прежде уделял Толе немало внимания (к примеру, зимой, оплачивая ему
вход, водил
на крытый каток во дворец ЦСКА), а после этого трагического случая Толику уже
ничто не
мешало половину времени проводить у меня. Мой недавно овдовевший отец-пенсионер
видел в
нем до некоторой степени внука. А я видел в Толике, можно сказать, все: и себяребенка,
в
детстве много страдавшего, и идеал человека в высших его проявлениях -
преданности и
благодарности, и идеал юности с ее веселой, жизнерадостной подвижностью. Мужчина
не
может страдать от бездетности, это женщине природа написала подобное на роду. (В
доказательство приведу мало кому известную статистику: в популяции морских
котиков,
например, матерями становятся 85 процентов самок, в то время как отцами - только
4
процента самцов.) Нет, не сына я видел в Толе Маленьком, а чудесное виденье,
вошедшее в
мою жизнь, чтобы ее осветить и утешить. Когда он оставался у нас и спал на
мулином
диванчике, я вспоминал, как вставал по ночам к больной муле, выставленной из
больницы
после очередного сеанса химиотерапии, посмотреть, жива ли она, а вот теперь
какая-то
неведомая сила будила меня среди ночи и гнала увидеть Саму Жизнь с ее мерным,
глубоким
дыханием, лунной нежностью еще ни разу не бритой щеки, с разметавшимися по
одеялу
руками и по подушке вихрами. Свою первую в жизни поллюцию Толик пережил у меня,
на том
же диванчике, и утром с легкой тревогой, немного застенчиво, но, главное, с
важностью мне об
этом сообщил. Отчего душу мне провернуло как мясорубкой. Весь день я проходил
разваленный, беспомощный, несвежий - не человек, телячий фарш второго сорта.
Видимо,
уже тогда я смутно почувствовал: это - начало конца. Но впереди нас ожидали еще
почти два
удивительных, бесподобных года.
После ссоры с младшей сестрой, когда меня обокрали во время перевозки ее
мелкого опта,
а она напрасно подумала, что это я часть товара пустил налево (см. картину
"Разыскиваются" и
пояснение к ней), я вынужден был снова с ней примириться, переступив через
чувство гордости
и справедливости, снова стать торгашом у нее в палатке, только бы Толику было у
меня сытно
и хорошо. Он, как лампочка, освещал то место, в котором находился - тот угол или
всю часть
комнаты. И как напоминание об этом все четыре мальчика на картине окружены
легким
облаком света в манере художников-прерафаэлитов.
Когда же Толик совсем переехал ко мне жить, и эти трудные, нескончаемые
часы
ожидания и высматривания его в окно, и выслушивания его шагов под дверью
кончились
наконец, и мне уже не надо было пить пиво в "Трех карасях" и вообще слоняться
после работы,
только бы отложить свою встречу с пустым домом и трясущимся в этой пустоте
отцом, а,
напротив, мне надо было спешить готовить обед или ужин, проверять уроки, или с
ним вместе
пересчитать наши общие средства, откладываемые на приобретение для него костюма
на
выпускной вечер после девятого класса, или читать с ним вслух сборники
анекдотов, или
смотреть американскую кинокомедию, которую я взял напрокат, только бы на его
лице
зажглась его бесподобная лучезарная улыбка, - я себе до сих пор задаю вопрос:
что же такое
это было? А уж тогда и подавно, когда Толик от меня ушел, а я лежал в своей
комнате лицом к
стене, сутками не в силах встать, разогреть чай, положить в рот кусок хлеба, не
говоря уже о
выходе на работу, я сутками бился над этим вопросом. В пятнадцать с половиной
лет Толик
сошелся с одной девушкой старше его на два года и переехал к ней жить, на что ее
мать-одиночка не просто смотрела сквозь пальцы, а всячески этому способствовала,
хотя я
неоднократно ходил к ней и говорил, что парню надо учиться дальше. Но ей только
и было от
него нужно, что его дешевый детский труд в ее мини-пекарне по двенадцать часов в
день,
отчего он к ночи, бедный, уже с ног падал. И эта же мать-одиночка, когда я ей
сказал, что
напишу на нее, куда следует, нельзя из ребенка делать для себя раба или пусть
Толик сначала
тот хлеб отработает, который у меня ел в общей сложности больше трех лет, а
Толик это все,
оказывается, стоял за дверью подсобки и слышал, и как она мне кричала, слышал: а
я напишу,
куда следует, что ты пидирас, и ходишь за ним, как пидирас, и липнешь к нему,
как... Но тут я
уже ударил ее в лицо, в тот момент, я думаю, мог бы вообще убить, но здесь как
раз выскочил
из подсобки Толик, у него в руках был противень, мне показалось, что
раскаленный, и на меня
замахнулся.
Я не плакал с самой мулиной смерти, до этого же вообще не помню, когда и
плакал, если
в детстве только, а тут был сильный, нетипичный для нашего климата мороз, я
пришел домой и
у меня вместо лица была ледяная корка. Разве я мог, разве я в самых тайных
мыслях мог хотеть
причинить Толику то, что причинили Валере Починкову потерявшие человеческий
облик
собутыльники его отца (см. "Палату №9")? И тем более это общеизвестно: я -
нормальный
мужчина, у меня были две гражданские жены и одна зарегистрированная. Мне только
в самом
страшном сне такое, о чем она говорила, присниться могло. Для этого надо
вывихнутые мозги
доктора Ларионова иметь, чтобы делать подобные выводы!
И потом потянулись недели, месяцы, а безвыходность была по-прежнему полная.
Не
видеть Толика я не мог, видеть мог хоть через день: он не только пек, он у нее и
торговал. Но
как он смотрел на меня при этом? Какую она сумела в нем ко мне разжечь
неприкрытую
ненависть! Я иногда брал у него две слойки с паштетом себе и одну с маком отцу,
в шутку
спрашивая, не скинет ли он мне по старой дружбе полтинничек, он же, шутки не
понимая,
только сурово мотал головой. Душу мне после подобных покупок выкручивало, как
руки-ноги
за день до приближения атмосферного фронта. И мысли от всего этого стали лезть в
голову, с
которыми голова уже не справлялась, отчего начались головные боли, бессонница: а
что, если
бы я, допустим, тогда пошел за Артистом (см. картины "Сон: гибель Артиста" и
"Буквы "о"),
если бы встал в юности на этот недостойный путь? Ведь у подобных людей целая
мафия, они
тянут своих на самый верх не хуже евреев и оттуда не дают уже спуститься ни на
йоту! А уж в
искусстве это процветает как нигде, меня, может быть, уже Европа знала бы, у
меня вообще
могло многое сложиться по-другому. Во-вторых, я имел бы такого удивительного
старшего
друга, как Артист, и в юности у меня было бы счастье, зазорное, но все лучше,
чем ничего, а
там, глядишь, я в него бы втянулся, на нормальных людей поглядывал бы уже
сверху. И Толику
мог бы это преподнести, как если его в секту избранных пригласил, а он
неуверенным в себе
мальчиком рос - вдруг бы это его захватило, мало ли? и мне бы этим довелось его
возле себя
удержать. Когда мысль после всех страшных кругов подбиралась к этому месту, было
чувство,
как если в голову вбили раскаленный гвоздь. Если же после подобного мне чудом
удавалось
заснуть, в мое тело вонзались ножи, причем убивали меня десятки мужчин, а
иногда, напротив,
одни только женщины и они-то усердствовали наиболее оголтело.
Возвращаясь к картине, от которой я ушел слишком далеко, добавлю: после
того, как
Толик от меня переехал, я ее несколько месяцев не мог видеть, а потом все-таки к
работе над
ней вернулся, стал работой спасаться. И эти копья, которые можно видеть летящими
с разных
сторон на фоне синего неба над их ничем незащищенными телами, я нарисовал уже в
последний момент как символ беззащитности и опасности их детского положения.
Натюрморт с песочными часами и котом
На этом полотне, последнем по времени исполнения, расположены предметы (на
столе и
симметрично стоящих возле него двух стульях), каждый из которых чем-то поособому
автору
памятен. Задний край стола немного приподнят и расширен, как это делает, к
примеру, Кузьма
Петров-Водкин с целью сделать предметы более удобоваримыми для обозрения.
Всю композицию вокруг себя организует старинный медный самовар, для
протопки
которого я ребенком вместе с бабусей собирал еловые шишки в лесу. Изображен
самовар по
памяти, так как на самом деле был утрачен в семьдесят втором году во время
ограбления нашей
дачи.
Серебряный портсигар и старинная серебряная чарка была найдены мной в
восемьдесят
третьем году на руинах деревянных домов, когда стали сносить всю соседнюю с
нашей улицу
Подвойского (ныне Богородскую). Когда начинало темнеть, каждый старался там
провести с
фонариком свой досуг, поскольку некоторые из этих домов до Октябрьской революции
принадлежали купцам. Но больше, чем мне, повезло только одной женщине из дома
напротив,
которая нашла там золотую сережку с бриллиантом, однако чтобы не делиться с
государством,
потом она это отрицала.
Коровий рог для винопития был изготовлен и оформлен умельцами из цеха
разделки туш.
Как памятный знак преподнесен мне наряду с другими передовиками производства в
честь
присвоения нашему мясо-молочному комбинату имени Шестидесятилетия комсомола.
Ваза фарфоровая, напольная, бесподобной работы современных китайских
мастеров
(расположена на правом стуле). Принесена мулей из клуба на время ремонта в ее
кабинете да
так в нашем доме и прижившаяся.
Часы песочные, старинные, трехминутные, с помощью которых муля варила яйца
всмятку, - одна из любимейших вещей Толи Маленького, мальчика-сироты, который у
меня
проживал на протяжении двух лет и одного месяца. Одно время он был одержим
фобией все
песчинки пересчитать. Он говорил: сколько в часах песчинок, столько в его жизни
будет дней.
Ему однажды ночью во сне сказал это чей-то голос. И, когда он сидел перед
часами, вытянув
свою худую ш
...Поділитися у соцмережах