Жанр: Драма
Теофил норт
...али. Если нужно, мы с Ником подежурим всю ночь по очереди.
Все так и вышло. На следующей неделе я въехал. Вонь выветрилась быстро.
8. ФЕНВИКИ
Моей любимой ученицей на утренних занятиях по теннису в казино была Элоиза Фенвик.
Ей было четырнадцать лет, то есть - смотря по тому, что на нее накатит, - от десяти до
шестнадцати. Иной раз, когда я приходил на корты, она обеими руками хватала меня за локоть
и заставляла волочить ее к задней линии; иной раз шла впереди - единственная чемпионка
мира, которая была к тому же дамой, графиней Акуиднека и прилежащих островов. Кроме того,
она была умна и порой приводила меня в изумление; она была непроста и скрытна; она была
прекрасна как утро и, по-видимому, не отдавала себе в этом отчета. Сперва нам редко выпадал
случай поговорить на посторонние темы, но мы и без этого считали себя друзьями. Дружба
тридцатилетнего мужчины с шекспировской героиней четырнадцати лет - один из лучших
подарков жизни, редко достающийся родителям.
На плечах Элоизы лежала тяжелая ноша.
Однажды она сказала:
- Мистер Норт, а нельзя, чтобы мой брат Чарльз тоже брал у вас уроки? - Она украдкой
показала на молодого человека, который отрабатывал удары у стенки на дальнем конце корта.
Я уже приглядывался к нему. На вид ему было лет шестнадцать; он держался особняком. В его
манерах сквозила надменность, но - оборонительного свойства. Его лицо было покрыто
прыщами и пятнами, приписываемыми обычно половому созреванию.
- Уроки тенниса, Элоиза? С юношами его возраста занимается мистер Добс.
- Он не любит мистера Добса. А у вас не желает брать уроки, потому что вы учите детей.
Он никого не любит. Нет... мне просто хотелось бы, чтобы вы его чему-нибудь учили.
- Ну, я ведь не могу, пока меня не просят, правда?
- Вас попросит мама.
Я посмотрел на нее. Ее тон и посадка головы говорили яснее слов, что она, Элоиза, уже
устроила это - как устраивает, наверно, многое другое, что привлекает ее внимание.
Два дня спустя, в конце следующего урока, Элоиза объявила:
- Мама хочет поговорить с вами о Чарльзе. - Она показала глазами на даму, сидевшую
на галерее для зрителей. Чарльза я заметил еще раньше: он тренировался у стены. Я пошел за
Элоизой, которая представила меня матери и удалилась.
Миссис Фенвик была достойной матерью Элоизы. Она приехала за детьми, чтобы отвезти
их домой поели утомительных упражнений, и по случаю автомобильной поездки была в густой
вуали. Она протянула мне руку.
- Мистер Норт, у вас есть несколько свободных минут? Садитесь, пожалуйста. Ваше имя
хорошо известно у нас дома и в домах моих друзей, которым вы читаете. Элоиза от вас в
восторге.
Я улыбнулся и сказал:
- Я не смел на это надеяться.
Она добродушно засмеялась, и между нами установилось взаимное доверие.
- Я хочу с вами поговорить о моем сыне Чарльзе. Элоиза сказала, что вы его знаете в
лицо. Мне бы очень хотелось, чтобы у вас нашлось время подтянуть его по французскому.
Осенью он поступает в школу. - Она назвала очень известную католическую школу
поблизости от Ньюпорта. - Он жил во Франции и немножко болтает по-французски, но ему
нужно заняться грамматикой. Он не в ладу с родами существительных и спряжением глаголов.
Он преклоняется перед всем французским, и у меня впечатление, что он действительно хочет
усовершенствоваться в языке. - Она слегка понизила голос: - Его смущает, что Элоиза
разговаривает гораздо правильнее, чем он.
Я помолчал.
- Миссис Фенвик, четыре года и три лета я преподавал французский ученикам, которые с
удовольствием занялись бы чем-нибудь другим. Это все равно что таскать в гору мешки с
камнями. Нынешним летом я решил работать поменьше. Я уже отказался от нескольких
учеников, которых надо было подогнать по французскому, немецкому и латыни. Мне нужно,
чтобы ученик сам выразил мне готовность заниматься французским - и заниматься со мной. Я
хотел бы поговорить с вашим сыном и услышать его волеизъявление.
Она опустила взгляд, потом посмотрела на сына. Наконец она сказала - с грустью, но
напрямик:
- Вы многого хотите от Чарльза Фенвика... Мне трудно это говорить... Я не робкая
женщина и отнюдь не робка умом, но мне очень тяжело описывать некоторые наклонности -
или черты - Чарльза.
- Может быть, я вам помогу, миссис Фенвик. В школе, где я преподавал, директор имел
обыкновение отдавать мне детей, которые не отвечали стандарту "Истинно Американского
Мальчика", нужного ему в школе, - детей, которых он называл "трудными". Звонил телефон:
"Норт, я хочу, чтобы вы побеседовали с Фредериком Пауэллом: его воспитатель говорит, что
он бредит и стонет во сне. Мальчик вашего прихода". В моем приходе - лунатики, мальчики,
которые мочатся в постели, мальчики, которые так тоскуют по дому, что плачут целыми
ночами и страдают рвотой; мальчик, который хотел повеситься из-за того, что провалился по
двум предметам и знал, что отец не будет с ним разговаривать все пасхальные каникулы, и так
далее.
- Спасибо, мистер Норт... Я бы хотела, чтобы в вашем приходе нашлось место и для
Чарльза. У него другая беда. Но, наверно, даже более тяжелая: он относится свысока, чуть ли не
с презрением ко всем, кто его окружает, кроме, может быть, Элоизы и нескольких
священников, на чьих службах он присутствовал... Элоиза ему гораздо ближе родителей.
- Какие у Чарльза причины быть столь низкого мнения о нас, остальных?
- Какая-то позиция превосходства... Я набралась смелости дать ей определение: он сноб,
неимоверный сноб. Он никогда не сказал слуге "спасибо", он на них даже не смотрит. А если
он благодарит отца или меня, когда мы стараемся сделать ему приятное, его едва слышно. За
едой, когда посторонних нет (он не желает спускаться вниз, если в доме гости), он сидит молча.
Его ничто не интересует, кроме одной темы: нашего положения в свете. И отцу его и мне это
глубоко безразлично. У нас есть друзья - здесь и в Балтиморе, - и мы их любим. А Чарльза
крайне волнует, приглашены ли мы на прием, который он считает важным; в лучших ли клубах
состоит его отец; играю ли я, как пишут газеты, "ведущую роль в свете". Он приводит отца в
ярость своими вопросами, у кого больше состояние - у нас или у Таких-то. Чарльз низкого
мнения о нас, потому что мы не лезем из кожи вон, чтобы... ах, я больше не могу...
Сквозь вуаль было видно, как она заливается краской. Она приложила ладони к щекам. Я
быстро сказал:
- Прошу вас, миссис Фенвик, продолжайте.
- Я уже говорила: мы католики. Чарльз очень серьезно относится к религии. Отец Уолш,
который часто бывает у нас дома, любит Чарльза и доволен им. Я говорила с ним об этом... об
этой нелепой светскости. Он не придает этому значения; он думает, что с возрастом это
пройдет - и скоро.
- Расскажите немного о его учении.
- Да, да... В девять лет у Чарльза нашли болезнь сердца. В Балтиморе и в медицинском
институте Джонса Хопкинса работает много выдающихся врачей. Они лечили его и вылечили
- они говорят, что сейчас он совершенно здоров. Но тогда мы забрали его из школы, и с тех
пор он занимается только с частными преподавателями.
- Не этим ли объясняется, что у него так мало друзей и он всегда один?
- Отчасти - но еще и его высокомерием. Мальчики его не любят, а он их считает
грубыми и вульгарными.
- А изъяны кожи не сыграли тут свою роль?
- Это появилось всего десять месяцев назад. Его лечат лучшие дерматологи. А
отношения с нами у него сложились давно.
Я ей улыбнулся.
- Как вы думаете, можно его убедить, чтобы он подошел и побеседовал со мной?
- Элоиза способна убедить его в чем угодно. Мы не устаем благодарить бога, что это
четырнадцатилетнее дитя так разумно и так нам помогает.
- Тогда я пойду в зал и отменю следующее занятие. Пожалуйста, попросите Элоизу
убедить его, чтобы он подошел к этому столу и поговорил со мной. Могли бы вы с Элоизой под
каким-нибудь предлогом оставить нас на полчаса вдвоем?
- Да, нам надо в магазин. - Она поманила Элоизу и передала ей мою просьбу. Мы с
Элоизой обменялись многозначительными взглядами, и я пошел звонить. Когда я возвратился,
Чарльз занимал стул, который только что освободила его мать; он повернул его так, чтобы
сидеть ко мне в профиль. В школе, где я учился, и в школе, где я преподавал, ученики вставали
при появлении учителя. В знак приветствия Чарльз, не глядя на меня, лишь слегка кивнул. У
него были хорошие черты лица, но щека, которую он обратил ко мне, была покрыта бугорками
и кратерами.
Я сел. О том, чтобы он пожал руку мелкому служащему казино, не могло быть и речи.
- Мистер Фенвик - в начале беседы я буду называть вас так, потом я буду звать вас
Чарльзом, - Элоиза говорит, что вы долго жили во Франции и несколько лет занимались
языком. Я полагаю, вам нужно всего несколько недель - слегка навести лоск на неправильные
глаголы. Элоиза меня просто удивила. Она хоть завтра может получить приглашение в
какой-нибудь замок и выйти из этого испытания с блеском. Вам, вероятно, известно, что
родовитые французы не признают американцев, которые говорят по-французски неправильно.
Они считают нас дикарями. Немного позже я спрошу вас, желаете ли вы поработать со мной
над этим, но для начала, мне кажется, нам надо познакомиться друг с другом. Элоиза и ваша
мать кое-что мне о вас рассказали; может быть, и вы что-то хотите узнать обо мне?
Молчание. Я молчал так долго, что он наконец заговорил. Тон его был небрежен и
преисполнен снисходительности:
- Вы учились в Йейле... это правда, что вы окончили Йейл?
- Да.
Снова длительное молчание.
- Если вы учились в Йейле, почему вы работаете в казино?
- Чтобы зарабатывать деньги.
- Вы не похожи на... бедного.
Я рассмеялся.
- Ну что вы, Чарльз, я очень беден, но - весел.
- Вы состояли в каком-нибудь обществе... и тамошних клубах?
- Я был членом Альфа-Дельта-Фи и Елизаветинского клуба. Ни в одном из
привилегированных обществ не состоял.
Он впервые поглядел на меня.
- Вы пытались вступить?
- При чем здесь пытался? Мне не предлагали.
Еще один взгляд.
- Вы очень из-за этого огорчались?
- Может быть, не приняв меня, они поступили мудро. Может быть, я бы им совсем не
подошел. Клубы предназначены для людей, у которых много общего. Вам, Чарльз, в каких бы
клубах хотелось состоять? - Молчание. - Лучшие клубы создаются по интересам. Например,
в вашем родном городе, в Балтиморе, уже сто лет существует клуб, по-моему, один из самых
привлекательных на свете - и самый недоступный.
- Это какой?
- Он называется Клуб кетгута. - Чарльз не верил своим ушам. - Издавна известно, что
между музыкой и медициной существует какое-то сродство. В Берлине есть симфонический
оркестр, состоящий из одних терапевтов. Вокруг института Джонса Хопкинса собралось такое
созвездие врачей, какого нет ни в одном заведении мира. В Клубе кетгута состоят самые
знаменитые профессора, и каждый вторник вечером они собираются и исполняют камерную
музыку - потому что каждый из них не только профессор, но и умеет играть на фортепиано,
скрипке, альте, виолончели и, может быть, даже на кларнете или пикколо.
- На чем?
- На пикколо. Вам известно, что это такое?
Произошла странная вещь. Крапчато-красное лицо Чарльза стало сплошь багровым.
Вдруг я понял, - ба! - что для маленького мальчика слово "пикколо", благодаря
простому созвучию, полно волнующе-жутких и восхитительных ассоциаций с "запретным" -
с тем, о чем не говорят вслух; а всякое "запретное" слово стоит в ряду слов, гораздо более
разрушительных, чем "пикколо". Чарльз Фенвик в шестнадцать лет переживал фазу, из которой
он должен был вырасти к двенадцати. Ну конечно! Всю жизнь он занимался с преподавателями;
он не общался с мальчиками своего возраста, которые "вентилируют" эти запретные вопросы
при помощи смешков, шепота, грубых шуток и выкриков. В данной области его развитие было
замедленным.
Я объяснил, о каком инструменте идет речь, и, чтобы проверить свою догадку, расставил
ему еще одну западню.
- В Саратога-Спрингсе есть женский Клуб всадниц - тоже очень привилегированный:
миллионерши держат лошадей и выпускают их на состязания, но сами почти не ездят. Насчет
этого клуба есть старая шутка: некоторые называют его Клубом задниц - дамы сидят не на
лошадях, а на задницах.
Сработала и эта. Красный флаг снова взвился. Я безмятежно продолжал:
- Вы в каком клубе хотели бы состоять?
- Что?
- Балтиморским врачам даром не нужен клуб миллионерш в Саратога-Спрингсе, а те
едва ли будут обмирать от камерной музыки... Впрочем, я отнимаю у вас время. Теперь вы
можете сказать мне, хотите ли вы со мной поработать над тонкостями французского языка?
Будьте совершенно откровенны, Чарльз.
Он сглотнул и сказал:
- Да, сэр.
- Отлично! Когда вы опять будете во Франции, какой-нибудь знатный человек,
возможно, пригласит вас и Элоизу к себе в загородный дом и вам будет приятно, что вы
свободно ведете беседу и... Я посижу здесь и подожду вашу мать. Не смею больше отрывать
вас от тренировки. - Я протянул руку; он пожал ее и встал. Я улыбнулся: - Не рассказывайте
эту маленькую историю про Саратога-Спрингс там, где она может вызвать смущение; она
годится только для мужского слуха. - И я кивнул в знак окончания разговора.
Вернулись миссис Фенвик с Элоизой.
- Чарльз не прочь немного позаниматься, миссис Фенвик.
- О, как хорошо!
- Мне кажется, тут много значило слово Элоизы.
- А мне можно приходить на занятия?
- Элоиза, вы и так хорошо владеете французским. При вас Чарльз не раскроет рта. Вы
можете не сомневаться, что мне вас будет не хватать. А сейчас я хочу обсудить кое-какие
подробности с вашей матерью.
Элоиза вздохнула и отошла.
- Миссис Фенвик, есть у вас десять минут? Я хочу изложить вам программу.
- Конечно, мистер Норт.
- Мадам, вы любите музыку?
- В детстве я серьезно думала стать пианисткой.
- Кто ваши любимые композиторы?
- Когда-то был Бах, потом Бетховен, но последнее время меня все больше и больше
тянет к Моцарту. Почему вы спрашиваете?
- Потому что одна малоизвестная сторона жизни Моцарта поможет вам понять, что
затрудняет жизнь Чарльзу.
- Чарльз и Моцарт!
- Оба пострадали в отрочестве от одного и того же лишения.
- Мистер Норт, вы в своем уме?
(Здесь я должен прервать рассказ для короткого объяснения. Читатель, безусловно,
заметил, что я, Теофил, не колеблясь выдумываю мифические сведения либо для собственного
развлечения, либо для удобства других. Я не склонен говорить ни ложь, ни правду во вред
ближнему. Нижеследующий пассаж, касающийся писем Моцарта, - правда, которую легко
проверить.)
- Мадам, полчаса назад вы уверяли меня, что вы не из робкого десятка. То, что я
собираюсь сказать, касается материй, которые многим кажутся низменными и даже
отвратительными. Само собой, вы можете прервать мой рассказ, когда вам будет угодно, но,
мне кажется, он объяснит, почему Чарльз - замкнутый и несчастливый юноша.
Она смотрела на меня молча, потом схватилась за подлокотники кресла и сказала:
- Я слушаю.
- Изучавшим переписку Моцарта известны несколько писем кузине, жившей в
Аугсбурге. В тех, что опубликованы, много звездочек, означающих сокращения. Ни один
издатель и биограф не решится опубликовать их полностью из боязни огорчить читателя и
бросить тень на образ композитора. Эти письма к Basle - так в Германии и в Австрии
уменьшительно называют двоюродную сестру - сплошная цепь детских непристойностей. Не
так давно знаменитый писатель Стефан Цвейг купил их и напечатал со своим предисловием,
чтобы ознакомить с ними своих друзей. Я этой брошюры не видел, но один знакомый
музыковед из Принстона подробно пересказал мне их и предисловие Стефана Цвейга. Письма
- что называется, скатологические, то есть речь идет о телесных отправлениях. Судя по
пересказу, в них нет или почти нет намеков полового характера - только "клозетный юмор".
Они написаны в позднем отрочестве и ранней юности. Чем объяснить, что Моцарт, так рано
созревший, опустился до инфантильных шуток? Прекрасные письма отцу, в которых Моцарт
подготавливает его к известию о смерти матери в Париже, написаны вскоре после этого. Герр
Цвейг указывает, что Моцарт был лишен нормального детства. Ему еще не было десяти, а он
уже сочинял и исполнял музыку целыми днями, до поздней ночи. Отец возил его по Европе как
вундеркинда. Помните, он взобрался на колени к королеве Марии-Антуанетте? Я не только
преподавал в мужской школе, по и работал летом воспитателем в лагерях, где приходится спать
в одной палатке с семью
- десятью сорванцами. У мальчиков бывает период, когда они буквально одержимы
этими "запретными" темами. Нестерпимо смешными, волнующими и, конечно, опасными.
Считается, что хихикать любят девочки, но уверяю вас, мальчики девяти - двенадцати лет
будут полчаса хихикать по поводу какого-нибудь мелкого физиологического происшествия.
Свои переживания, связанные с табу, они выплескивают в компании. Но Моцарт - если
говорить фигурально - никогда не играл на дворе в бейсбол, никогда не купался на
бойскаутском привале. - Я помолчал. - Ваш сын Чарльз был оторван от своих сверстников, и
весь этот совершенно естественный процесс детского постижения нашей телесной природы
был загнан в подполье - и стал болезнью.
Она холодно возразила:
- Мой сын Чарльз никогда в жизни не произнес неприличного слова.
- В том-то и дело, миссис Фенвик!
- Как же вам удалось усмотреть в этом болезнь? - В ее голосе звучала издевка. Она
была очень приятная женщина, но сейчас ей приходилось нелегко.
- Чисто случайно. В разговоре он обошелся со мной довольно грубо. Он спросил меня,
состоял ли я в студенческие годы в некоторых весьма привилегированных клубах, и, когда я
сказал, что нет, он пытался меня унизить. Но у меня богатый опыт. Он произвел на меня очень
хорошее впечатление; однако я вижу, что он живет в путах тревоги.
Она закрыла лицо руками. Потом, овладев собой, тихо сказала:
- Продолжайте, пожалуйста!
Я рассказал ей о музыкальном клубе в Балтиморе и о том, как покраснел Чарльз. Я сказал
ей, что поставил опыт, выдумав карточный клуб, названный по одной из мастей, - с тем же
результатом. Я объяснил, что для мальчиков
- и возможно для девочек - в определенном возрасте английский язык - минное поле,
усеянное взрывчатыми словами; я сказал, что вспомнил о письмах Моцарта и что Чарльз,
которого учили дома, был отрезан от обычной мальчишеской жизни. Я сказал, что он застрял на
той ступени развития, которую должен был одолеть несколько лет назад, а западня, в которой
он застрял, - страх, и то, что называют его снобизмом, - всего лишь бегство в мир, где нет
опасности услышать взрывчатое слово. Я спросил его, хочет ли он со мной работать, чтобы
сравняться во французском с Элоизой, - и он согласился, а перед тем как уйти, пожал мне
руку и посмотрел мне в глаза.
- Миссис Фенвик, вы, может быть, помните, как Макбет просит врача излечить леди
Макбет от лунатизма: "Придумай, как... средствами, дающими забвенье, освободить
истерзанную грудь..."?
Она сказала, без всякой укоризны:
- Но вы не врач, мистер Норт.
- Нет. Чарльзу нужен просто друг с некоторым опытом в таких вопросах. Нельзя быть
уверенным, что все врачи - потенциальные друзья.
- Вы полагаете, Моцарт с годами избавился от этой "детскости"?
- Нет. Избавиться не может никто. Избавляются - почти - от тревоги; остальное
обращают в смех. Сомневаюсь, что Чарльз вообще умеет улыбаться.
- Мистер Норт, каждое ваше слово было мне ненавистно. Но я понимаю, что вы, по всей
вероятности, правы. Бы берете Чарльза учеником?
- С одним условием. Вы должны обсудить это с мистером Фенвиком и отцом Уолшем.
Французскому синтаксису я могу учить кого угодно, но теперь, узнав, в чем беда Чарльза, я не
смогу просиживать с ним часы и не пытаться помочь. Я не мог бы обучать алгебре - как
взялся один мой знакомый - девушку, страдающую религиозной манией; она тайком носила
власяницу и колола себя гвоздями. Я хочу получить у вас разрешение на то, что никогда бы не
посмел сделать без разрешения. Я хочу вводить на каждом уроке одно-два "взрывчатых слова".
Если бы у меня был ученик, у которого главный интерес в жизни - птицы, наши французские
уроки вертелись бы вокруг скворцов и страусов. Учение не в тягость тогда, когда оно
сопрягается с внутренней жизнью ученика. Внутренняя жизнь Чарльза сопряжена с
безнадежными усилиями дорасти до мужского мира. Его снобизм сопряжен с этим клубком,
который сидит у него внутри. Он об этом не догадается, но мои уроки будут опираться как раз
на его фантазии - о светском престиже и о пугающей сфере запретного.
Она зажмурила глаза, потом открыла:
- Прошу прощения, чего именно вы хотите от меня?
- Вашего разрешения, чтобы на уроках я мог время от времени пользоваться
вульгарными, заземленными образами. Можете мне поверить, я буду избегать похабного и
непристойного. Я не знаю Чарльза. Возможно, он почувствует ко мне враждебность и сообщит
вам или отцу Уолшу, что у меня низменный склад ума. Вы, вероятно, знаете, что больные люди
порою тоже держатся за свою болезнь.
Она встала.
- Мистер Норт, это был очень тяжелый для меня разговор. Мне надо все обдумать. Я
свяжусь с вами... Всего хорошего.
Она неуверенно протянула руку. Я поклонился.
- Если вы примете мое условие, я готов заниматься с Чарльзом по понедельникам,
средам и пятницам с половины девятого до половины десятого в голубой комнате, которая у
нас за спиной.
Она растерянно поискала взглядом детей, но Элоиза с Чарльзом наблюдали за нами и
подошли сами. Элоиза сказала:
- Мистер Норт не хочет, чтобы я тоже ходила на занятия; но я его прощаю. - Потом она
повернулась, обхватила брата за талию и добавила: - Я так рада, что Чарльз будет заниматься.
Чарльз, держась очень прямо, сказал мне поверх блестящей головки сестры:
- Au revoir, monsieur le professeur! Миссис Фенвик, в смятении глядя на детей,
спросила:
- Вы готовы ехать, мои милые? - И увела их.
Через два дня, когда кончились мои последние занятия по теннису, ко мне подошла
Элоиза и передала записку от матери. Я сунул ее в карман.
- Вы не будете читать?
- Подожду. А сейчас мы лучше пойдем в кондитерскую Лафоржа есть пломбир... Как вы
думаете, в записке - отказ или приглашение на работу?
У Элоизы было три смеха. На этот раз я услышал протяжное и тихое голубиное
воркование.
- Не скажу, - ответила она, уже сказав мне все. Сегодня она решила быть
двадцатилетней, но взяла меня за руку на виду у всей Бельвью авеню - изумляя лошадей,
шокируя престарелых дам в электрических фаэтонах и решительно открывая летний сезон. -
Неужели ото наша последняя тренировка, мистер Норт? Я вас никогда не увижу?
Мы сели не на высокие табуреты перед стойкой с газированной водой, как однажды до
этого, а за столик в самом дальнем углу.
- Надеюсь, мы с вами будем есть здесь пломбир каждую пятницу, утром, в это время -
сразу после урока с Чарльзом.
От тренировки аппетит у нас разыгрался, и пломбир был очень кстати.
- А вы довольно хорошо знаете, что происходит вокруг вас, правда, Элоиза?
- Ну, девушке ведь никто ничего не говорит, и ей приходится быть чуточку ведьмой.
Приходится угадывать чужие мысли, да? Когда я была маленькой, я подслушивала у дверей, но
потом перестала... Вот вы, взрослые, вдруг заметили, что с Чарльзом неладно. Поняли, что он
совсем запутался... в какой-то паутине; всего боится. Вы, наверно, что-то сказали маме, потому
что она тоже испугалась. Вы просили ее пригласить к обеду отца Уолша? - Я хранил
молчание. - Вчера вечером он пришел к обеду, а после обеда нас с Чарльзом отправили
наверх, а сами ушли в библиотеку и устроили военный совет. И наверху, за километр от них,
мы слышали, как смеется отец Уолш. У мамы голос был такой, как будто она плакала, а отец
Уолш все время хохотал навзрыд... Пожалуйста, прочтите письмо, мистер Норт, - не мне,
конечно, а про себя.
Я прочел: "Уважаемый мистер Норт, преподобный отец просил передать Вам, что в
молодости он тоже работал воспитателем в лагере для мальчиков. Он сказал мне, чтобы я
попросила Вас приступить к занятиям - чтобы вы делали Ваше дело, а он помолится. Меня
утешают мысли о даме из Зальцбурга, для которой все кончилось так хорошо. Искренне Ваша
Миллисент Фенвик ".
Я не считаю, что от молодых нужно все скрывать.
- Элоиза, прочтите письмо, но пока не просите объяснений.
Она прочла.
- Спасибо, - сказала она и немного задумалась. - А Бетховен родился не в Зальцбурге?
Мы ездили туда, когда мне было лет десять, и смотрели его дом.
- Элоиза, трудно быть ведьмой? Я хочу сказать: это сильно усложняет жизнь?
- Нет! Не дает рассиживаться. Все время надо тянуться... Не дает заплесневеть.
- О, вас и это беспокоит?
- А разве это не беспокоит всех?
- Меня - нет, когда вы рядом... Элоиза, я всегда спрашиваю моих молодых друзей, что
они в последнее время читали. Вы, например?
- Я-то? Британскую энциклопедию - я набрела на нее, когда хотела почитать про
Элоизу и Абеляра. Потом я прочла про Джордж Элиот, про Джейн Остин и про Флоренс
Найтингейл.
- Как-нибудь откройте на "Б" и прочтите про епископа Беркли, который жил в
Ньюпорте, а потом сходите посмотреть его дом. Откройте на "М" и прочтите про Моцарта,
который родился в Зальцбурге.
Она хлопнула себя по рту.
- Ух, как вам, должно быть, скучно разговаривать с такими темными девушками!
Я расхохотался.
- Позвольте мне судить об этом, Элоиза. Пожалуйста, рассказывайте дальше про
энциклопедию.
- А для другого я читала про буддизм, ледники и всякие такие вещи.
- Простите, что задаю столько вопросов, но почему вы читаете про буддизм в ледники?
Она слегка покраснела и смущенно взглянула на меня.
- Чтобы было, о чем говорить за столом. Когда папа с мамой устраивают званые обеды и
завтраки, мы с Чарльзом едим наверху. Когда приглашают родственников или старых друзей,
нас тоже зовут; но Чарльз никогда не садится за стол с посторонними - кроме, конечно, отца
Уолша. Когда мы остаемся вчетвером, он ест с нами, но почти не разговаривает... Мистер
Норт, я вам открою секрет: Чарльз думает, что он сирота; он думает, что папа
...Закладка в соц.сетях
