Жанр: Драма
Теофил норт
...жной лестнице. Я открыл дверь, включил свет и
сказал:
- Входите, Алиса.
- О-о, большая!
Я положил пресс-папье на стол посреди комнаты и сел. Она, как кошка, обошла комнату,
разглядывая все подряд. И с восхищением что-то приговаривала. Наконец она взяла
пресс-папье - вид променада в Атлантик-Сити, украшенный блестками слюды, под
прозрачным куполом.
- Вы это хотели мне подарить? - Я кивнул. - Он не... светится.
- Он и не может светиться - даже при самом слабом дневном или электрическом свете.
Ступайте в ванную, закройте дверь, выключите свет, закройте глаза минуты на две, потом
откройте.
Я ждал. Она вышла, бросилась ко мне на колени и обняла меня за шею.
- Мне больше никогда не будет одиноко.
Она прошептала мне что-то на ухо. Мне показалось, что я расслышал, но я не был в этом
уверен. Ее губы были слишком близко - может быть, робость приглушила слова. Мне
послышалось: "Я хочу ребенка". Но мне нужно было подтверждение. Взяв ее за подбородок, я
немного отодвинул ухо от ее губ и переспросил:
- Что вы сказали?
И в этот миг она что-то услышала. Как собака слышит звук, неслышный нам, как куры
(мальчиком я работал на фермах) видят далекого ястреба, так и Алиса что-то услышала. Она
соскользнула с моих колен и сделала вид, будто поправляет прическу; потом взяла шляпу и -
до чего же находчивая артистка! - нежно сказала:
- Мне, пожалуй, пора идти. Уже поздно... Вы серьезно сказали, что я могу взять эту
картинку?
Я сидел не шевелясь и наблюдал за ее игрой.
Сказал я что-нибудь обидное? Нет.
Неподходящий жест? Нет.
Звук в гавани? Ссора на улице? Соседи-жильцы?
В 1926 году изобретение, называемое радио, постепенно оккупировало и дома моего
района. Теплым вечером из открытых окон тянулась паутина музыки, красноречия,
драматических и комических диалогов. Я привык и уже не слышал этого, и Алиса тоже
наверняка привыкла у себя на базе.
- Вы были очень хороший. Мне страшно нравится ваша квартира. И ваша кухня.
Я встал.
- Ну что ж, если вам надо идти, Алиса, я провожу вас до площади и заплачу за такси,
чтобы вас отвезли прямо к воротам. Вы же не хотите встретить еще кого-нибудь из миллиона
ваших знакомых.
- Сидите на месте. Трамваи еще ходят. Если кого-нибудь встречу, скажу, что была на
телеграфе.
- Я бы мог вас проводить без всякого риска по Спринг-стрит. Там темнее и береговой
патруль уже, наверно, все подчистил. Сейчас, только заверну пресс-папье.
Миссис Киф обставила мою комнату по своему вкусу, который требовал разнообразных
скатерочек, шелковых подстилочек, кружевных салфеточек под вазы и тому подобного. Я взял
салфетку и завернул в нее подарок. Открыл дверь. Алиса совсем присмирела и первой стала
спускаться.
И тут я услышал другую музыку, ускользнувшую от моего слуха, но не от ее. Этим летом
деревянный домик по соседству превратился в Миссию Святого духа - молельню истовой
евангелистской секты. Шло молебствие. Работая на фермах в Кентукки и Южной Калифорнии,
я часто посещал подобные собрания на открытом воздухе и знал многие гимны, редко звучащие
в городских церквах. Да, гимны эти были в крови мальчиков и девочек, выросших в сельских
районах Западной Виргинии, где радения - ось религиозной и общественной жизни, а также
главное "развлечение". Алиса услышала гимн, который поют перед тем, как "вручают свою
жизнь Христу": "Не поддавайся искушению - рядом Христос".
Мы пошли вверх, к Спринг-стрит. Улица была пуста, я ускорил шаги, и нагнал Алису.
Она плакала. Я взял ее крохотную руку в свою.
- Жизнь тяжела, милая Алиса.
- Тедди?
- Да?
- Вы верите в ад?
- В какой ад, Алиса?
- Что, если мы плохо поступаем, мы попадем в ад? Когда я была девочкой, я очень плохо
себя вела. Когда я жила в Норфолке, мне приходилось плохо поступать. У меня был ребенок,
теперь его нет. Еще до того, как я познакомилась с Джорджем, - но я ему рассказала. Когда я
вышла за Джорджа, я больше не делала ничего плохого. Честное слово, Тедди. Я вам говорила:
Джордж спас мне жизнь.
- Джордж когда-нибудь вас ударил, Алиса?
Она быстро взглянула на меня.
- Сказать правду? Ладно, скажу. Когда он возвращается из долгого плавания, он
напивается и бьет меня. Но злости у меня нет. У него есть причина. Он знает, что... что не
может сделать ребенка. Он живет со мной, но дети не рождаются. Вас бы это не огорчало?
- Продолжайте.
- Я иногда думала, не родить ли от другого человека, чтобы Джордж не знал. По-моему,
если изредка встречаешься с другим мужчиной, ничего тут особенного нет... Хоть это и обман,
Джордж бы только радовался. Он хороший человек. Раз ему хочется стать отцом, это ведь не
будет очень большой грех, правда? Прелюбодейство, как в Библии называется. Иногда мне
кажется, я бы надолго отправилась в ад, чтобы сделать Джорджа счастливым.
Я все время держал ее за руку. Очутившись на Вашингтон-сквер, мы перешли улицу и
сели на скамейку, подальше от фонарей. Я сказал:
- Алиса, мне стыдно за вас.
Она быстро спросила:
- Почему стыдно?
- Вы - зная, что сердце Христа вмещает в себя целый мир, - вы думаете, что Христос
отправит вас в ад за маленький грех, который сделал бы Джорджа счастливым или за
маленький грех, который вам пришлось совершить, чтобы выжить в жестоком городе
Норфолке.
Она прислонилась головой к моему плечу.
- Не стыдитесь меня, Тедди... Поговорите со мной... Когда я сбежала из дому, отец
написал, что не желает меня видеть, покуда у меня на пальце не будет обручального кольца.
Когда я написала ему, что вышла замуж, он опять передумал. Написал, что вообще не желает
видеть потаскуху в своем доме.
Не буду излагать здесь, что я сказал Алисе почти пятьдесят лет назад. Я напомнил ей
кое-какие слова Христа - и, может быть, кое-какие выдумал. А потом сказал:
- Я больше ничего говорить не буду. - Рука ее в моей руке немного успокоилась.
Слышно было, как "перекатываются шарики".
Она сказала:
- Пойдемте к фонарю, я хочу вам что-то показать.
Мы пересели на другую скамью. Она вынула что-то из сумочки, но мне не показывала.
- Тедди, я всегда ношу медальон на цепочке, но сегодня, когда мы с Делией уходили, его
сняла. Сами понимаете, кто мне его подарил.
Я посмотрел на фотографию в медальоне. Она была сделана несколько лет назад. Матрос
лет восемнадцати - он мог бы послужить моделью для любого плаката с приглашением во
флот - смеялся в объектив, одной рукой обнимая Алису. Я представил себе, как это было:
"Дамы и господа, подходите! Всего двадцать центов за снимок, и доллар за медальон с
цепочкой. Вот вы, двое - молодость бывает только раз. Не упустите случай".
Я смотрел на снимок.
Она смотрела на снимок.
Она опять прошептала мне на ухо:
- Я хочу ребенка - для Джорджа.
Мы встали и пошли ко мне. У лестницы я сказал:
- Очень важно, чтобы Джордж не узнал. В этом весь смысл. Делия не проговорится?
- Нет.
- Вы уверены?
- Да. Делия понимает, как это важно. Она мне сколько раз говорила.
- Алиса, я не знаю вашей фамилии, и вы не знаете моей. Мы больше не будем
встречаться. - Она кивнула. - Два раза за нынешний вечер вы были на волоске. Вы можете
ходить к "Маме Карлотте" - меня там больше не будет.
Через два часа мы вернулись на площадь. Она заглянула за угол, как будто мы ограбили
банк. Шепнула: "Кино кончилось" - и захихикала.
Я оставил ее в подъезде и пошел за такси. Я спросил шофера, сколько стоит доехать до
Перекрестка первой мили.
- Пятьдесят центов, - ответил он.
Я вернулся и дал ей полдоллара и двадцать центов.
- А что вы скажете - где вы были?
- Как называется это место, где пели гимны?
Я сказал ей.
- Я постою здесь на углу, пока вы не уедете.
Она поцеловала кончики пальцев и приложила к моей щеке.
- Я, пожалуй, не возьму эту картинку Атлантик-Сити.
Она отдала мне пресс-папье. Потом пошла было к такси, но вернулась и сказала:
- Мне ведь больше не будет по ночам одиноко, правда?
И уехала.
Я вдруг подумал: "Конечно, с Пенелопой рядом все эти двадцать лет рос Телемах".
12. "ОЛЕНИЙ ПАРК"
Эту главу можно было бы назвать "Шаман, или Le Medecin malgre lui" .
Однажды я нашел в моем ящике на почте записку с просьбой позвонить по телефону
некоей миссис Йене Скил по такому-то номеру, в любой день с трех до четырех.
- Миссис Скил, с вами говорит мистер Норт.
- Добрый день, мистер Норт. Спасибо, что позвонили. Друзья с большой похвалой
отзывались о том, как вы читаете детям и взрослым. Не найдется ли у вас время почитать
по-французски с моей дочерью Элспет и сыном Артуром? Элспет семнадцать лет, она милая,
умная девочка. Нам пришлось забрать ее из школы, потому что она страдает мигренями. Она
скучает по школе и особенно по урокам французской литературы. Мои дети учились в
Нормандии и в Женеве. Оба хорошо говорят и читают по-французски. Они обожают басни
Лафонтена и хотят прочесть с вами всю книгу... Да, у нас есть несколько экземпляров... Да, в
начале дня нам очень удобно... С одиннадцати до половины первого, понедельник, среда и
пятница - да. Можно послать за вами машину?.. Ах, вы предпочитаете на велосипеде... Мы
живем в "Оленьем парке"
- вы знаете, где это?.. Хорошо! Значит, можно сказать детям, что завтра вы будете?..
Благодарю вас.
"Олений парк" знали все. Отец нынешнего мистера Скила, датчанин, был
судовладельцем. Он создал свой "Олений парк" не в подражание знаменитому
копенгагенскому, а как любовное напоминание о нем. Я часто слезал с велосипеда перед
высокой чугунной решеткой, охватывавшей широкий луг, который упирался в низкий утес над
морем. Под роскошными ньюпортскими деревьями мелькнет, бывало, то олень, то кролик, то
павлин - но, увы, Лафонтен! - ни лисицы, ни волка, ни даже осла.
Миссис Скил встретила меня в холле. "Элегантность" - слишком пышное слово для
такого совершенства. Она была в сером шелковом платье, с серыми жемчугами на шее и в
ушах. Изысканность, прелесть - но и что-то еще: мука, скрытая под стоическим
самообладанием.
- Вы найдете мою дочь на веранде. По-моему, ей будет приятнее, если вы представитесь
сами... Мистер Норт, если вы вдруг заметите, что она утомилась, вы не могли бы под
каким-нибудь предлогом прекратить урок? Артур вам поможет.
Дочь - вся в мать; только там было страдание, а здесь - еще и крайняя бледность. Я
обратился к ней по-французски.
- Мистер Норт, можно мы будем только читать по-французски? Говорить я устаю. -
Она слегка прикоснулась к левой стороне лба. - Смотрите! Вон мой брат.
Я обернулся и увидел вдалеке мальчика лет одиннадцати, карабкавшегося по утесу. Я
часто встречал его на кортах, хотя занимался он не у меня. Это был живой веснушчатый
американский мальчик, каких часто изображают на бакалейных календарях рядом со
стихотворением Уиттьера. Его звали Галопом, потому что второе имя у него было Гэллоп и
потому что он очень быстро говорил и никогда не ходил шагом, если можно было побежать. Он
подлетел к нам и резко остановился. Нас представили, и мы важно обменялись рукопожатиями.
- Мы ведь уже знакомы, Галоп, - сказал я.
- Да, сэр.
- Тебя и здесь так зовут?
- Да, сэр. Элспет зовет.
- Мне нравится. Можно и мне тебя так звать?
- Да, сэр.
- Ты тоже любишь басни?
- Мы с ним очень увлекаемся животными. Галоп часами наблюдает за приливным
озерком. Он уже знает там некоторых рыбок и рачков и дал им прозвища. Мы с ним все
обсуждаем вместе.
- Я очень рад, мисс Скил, что вы хотите читать басни. Я довольно давно их не
перечитывал, но помню, как восхищался ими в свое время. Они хоть и коротки, но
значительны; скромны, но совершенны. Попробуем разобраться, как Лафонтен этого
добивается. Однако прежде, чем начнем, будьте добры, позвольте мне немного освоиться в
вашем красивом парке - и с вашими друзьями, которых я успел увидеть. Вас не утомит
небольшая прогулка?
Она обернулась к медицинской сестре, которая как раз подошла:
- Мисс Чалмерс, можно мне сейчас пойти на утреннюю прогулку?
- Да, мисс Элспет.
Оленям был предоставлен павильон справа, под деревьями; кроличьи клетки образовали
небольшой поселок; павлины владели вольером, часть которого служила и зимним убежищем.
- Может, нам захватить печенья?
- Смотритель кормит их несколько раз в день. От нас им ничего не надо. Лучше - так.
Олени следили за нашим приближением, потом медленно подошли поближе.
- Лучше не протягивать руки, пока они первые до нас не дотронутся. - Вскоре олени
очутились перед нами, рядом с нами, между нами и позади нас. Мы прогуливались вместе.
Даже оленята, лежавшие в тени дерева, поднялись на ноги и присоединились к шествию.
Старые начали нас задевать и чуть-чуть подталкивать.
- Больше всего они любят, когда с ними разговаривают. По-моему, в их жизни главное
- глаза, уши и нос. Какая у тебя красивая дочка , Жаклина . Я помню тебя такой же
маленькой. Смотри, чтобы она не упала со скалы, как ты. Помнишь , тебе пришлось ходить в
лубках и как они тебе не нравились?.. А-а, мсье Байяр, рога у вас растут быстро . Они любят,
когда их гладят по рожкам. Рожки, наверно, чешутся, когда обрастают бархатом. Кролики тоже
ждут, когда мы к ним зайдем. Они держатся подальше от оленей. Копыт не любят. Фигаро ,
какой ты красавчик! Олени скоро отойдут от нас - общество людей их утомляет... Видите,
уже отходят... А четвертого июля на них смотреть жалко. Конечно, в них никто не стрелял, но
у них, наверно, в крови память об охотниках - как вы думаете, может так быть?.. Еще рано, мы
не увидим, как играют кролики. Когда восходит луна, они носятся как сумасшедшие.
- Мадемуазель, почему олени нас подталкивают?
- Мне кажется... может быть... Вы меня извините, если я на минутку присяду? Садитесь,
пожалуйста, тоже. Галоп вам расскажет, что мы об этом думаем.
Я уже заметил, что по всему лугу расставлены парами бамбуковые кресла с широкими
подлокотниками - в детстве я видел такие в Китае. Мы сели. Галоп ответил за сестру:
- Мы думаем, что надо вспомнить их врагов. У нас в передней есть картина...
- По-моему, это Ландсир.
- ...Олени и лани сбились в кучу, а их окружают волки. До того как на земле появились
люди с ружьями, врагами оленей были волки и, может, люди с копьями и дубинами. Олени,
конечно, теряли своих, но защищались, как там - вроде стеной из рогов. Они не любят, когда
их ласкают и гладят; они любят держаться вместе. У кроликов по-другому. Заяц стучал по
земле - предупреждал, что мы идем. Но если рядом нет укрытия, они застывают -
"прикидываются мертвыми". У них и на земле есть враги, но больше всего они боятся ястребов.
А ястребы охотятся в одиночку. И так, и так, олени и кролики теряют своих...
- То, что я называю "заложники судьбы".
- Но они делают что могут для своего народа.
Элспет посмотрела на меня.
- Как вам кажется, правильно мы думаем?
Я посмотрел на нее с улыбкой:
- Я ваш ученик. Я хочу вас послушать.
- Ну, я только начинаю, пробую думать. Я стараюсь понять, почему природа такая
жестокая и все же такая чудесная. Галоп, расскажи мистеру Норту, что ты видишь в озерке.
Галоп ответил с неохотой:
- Каждый день война. Это... это ужасно.
- Мистер Норт, - сказала Элспет, - почему должно быть так? Разве Бог не любит мир?
- Нет, он, конечно, любит. Но поговорим об этом позже.
- Вы не забудете?
- Нет... Мадемуазель, вы когда-нибудь видели оленей в диком - ну, в естественном -
состоянии?
- Как же! У моей тети Венедикты есть домик в Адирондакских горах. Она всегда нас
приглашает летом. Там можно встретить оленей, и лис, и даже медведей. И никаких заборов и
клеток. Они на воле! И такие красивые!
- Этим летом вы поедете?
- Нет... Отец не любит, чтобы мы туда ездили. Кроме того, я не... я не совсем здорова.
- А что еще вы обсуждаете из жизни животных?
- Вчера мы долго говорили, почему у птиц природа поместила глаза по сторонам головы.
- И почему, - добавил Галоп, - у многих зверей голова пригнута к земле.
- Мы любим всякие ПОЧЕМУ, - сказала его сестра.
- И что вы решили?
Галоп, взглянув на сестру, избавил ее от труда отвечать:
- Мы знаем, что травоядным животным надо смотреть под ноги, на растения, а птицам
надо бояться врагов со всех сторон; но мы удивляемся, почему природа не могла устроить
лучше - ну, как глаза у рачков в моем озерке.
- Думать потому трудно, - промолвила его сестра, - что надо думать о многих вещах
сразу.
У нее была с собой книга басен. Книга упала с широкого подлокотника. (Или она ее
столкнула?) Мы оба наклонились за ней. Наши руки встретились, и каждая потянула в свою
сторону. Элспет судорожно вздохнула и зажмурила глаза. Потом открыла и, заглянув в мои,
сказала с необычайной прямотой:
- Галоп говорит, что ваши ученики в казино говорят, будто у вас электрические руки.
Я, наверное, вспыхнул - и разозлился на себя за это.
- Это чепуха, конечно. Совершенная бессмыслица.
Чертовщина! Проклятье!
В Ньюпорте время от времени идет дождь. Случался он и в те два утренних часа, когда я
обучал детей теннису в казино. Я никогда не занимался больше чем с четырьмя сразу -
остальные ученики играли друг с другом на соседних кортах. Мы прятались от дождя в
комнатах за галереей для зрителей. Ученики мои, в возрасте от восьми до четырнадцати лет,
являли собой очень приятное зрелище - все в чистом, белом, воспитанные, брызжущие
молодостью и энергией. Они окружали меня с криками: "Мистер Норт, расскажите нам еще о
Китае!" или: "Расскажите нам еще что-нибудь вроде "Ожерелья" - я помню, как они
примолкли и огорчались, слушая этот рассказ Мопассана. Зоркий Билл Уэнтворт - сам отец и
дед - прекрасно знал, что дети в этом возрасте обожают сидеть на полу. Он расстилал
парусину вокруг "учительского кресла". Галоп, хоть и не был моим учеником, присоединялся к
кружку, и даже игроки старшего возраста нерешительно придвигали свои стулья. Именно там я
впервые узрел Элоизу Фенвик и ради ее прекрасных глаз и ушек пересказал рассказ Чосера о
соколе. А для Галопа я рассказал об открытии Фабра: как оса парализует личинку или гусеницу,
а потом откладывает в нее яйца, чтобы она вскармливала будущее насекомое. Не Руссо ли
заметил, что главная задача раннего образования - развить в ребенке способность удивляться?
Я не испытывал потребности ласкать окружавших меня детей. Я сам не люблю, когда
меня трогают, но детям непременно надо гладить, трепать, щекотать и даже стукать старшего,
который завоевал их доверие. Когда ливень кончался, меня тащили в разные стороны: кто на
корты, кто назад - остаться и рассказать еще одну историю, потому что "трава мокрая". И
один ребенок за другим объявлял, что у меня "электрические" руки, что с моих рук слетают
искры. Я относился к этому строго. Я запрещал такие разговоры. "Глупости! Я больше не
желаю это слышать". В один прекрасный день это перешло всякие границы. Когда они толпой
ринулись на корт, девятилетнюю Аду Николс отбросили в сторону; она ударилась головой о
столб и потеряла сознание. Я наклонился над ней, раздвинул волосы на том месте, где была
шишка, и несколько раз произнес ее имя. Она открыла глаза, потом снова закрыла. Вся
компания смотрела на нее с тревогой. Бормоча: "Еще! Еще!" - она притянула мои руки к
своему лбу. Она бессмысленно улыбалась. Наконец она радостно проговорила: "Меня
загипностизировади" - и затем: "Я - ангел". Я поднял ее и перенес в кабинет Билла
Уэнтворта, который часто служил пунктом первой помощи. С этого часа я стал гораздо более
строгим и деловитым тренером. Никаких рассказов "дядюшки Теофила". Никакого
месмеризма.
Но слухи про Аду распространились.
В первой главе я уже говорил читателю, что обладаю неким даром, который не желаю
признавать. Я неоднократно разнимал рассвирепевших собак; я мог успокоить обезумевшую
лошадь. Во время войны, да и в мирной жизни, в барах и тавернах мне достаточно было
положить руки на плечи задиристых людей и прошептать им несколько слов, чтобы
установился мир. Иррациональное, необъяснимое меня не интересует. Я не мистик. Кроме того,
я уже понял, что этот дар - "подлинный" он или нет - неизменно вынуждает меня выступать
в роли, попахивающей мошенничеством и самозванством. Читатель знает, что я не чужд
самозванства, но я желаю прибегать к обману тогда, когда мне хочется, а не тогда, когда меня
вынуждают. Я хочу вносить в жизнь дух игры, а не верховодить другими. Не делать их
смешными в моих собственных глазах.
И вот злосчастная басня о моих "электрических руках" опять всплыла в "Оленьем парке",
в присутствии необыкновенной страдающей девушки и мальчика с острым умом.
ЧЕРТОВЩИНА!
ПРОКЛЯТЬЕ!
Два урока мы читали "Басни" и разбирали их по французской системе, называемой
l'explication de texte .
Я готовился к занятиям до полуночи. Припомнил все литературоведческие банальности: с
каким искусством автор возвышает обыденную речь до поэзии; какой энергии добивается,
вставляя короткий стих между длинными (многие выдающиеся современники Лафонтена это
осуждали); сколько иронии несет здесь героический александрийский стих; как выразительна
простота концовок, где поэт выводит мораль.
Перед третьим уроком меня встретил один Галоп и сказал, что у сестры сегодня мигрень и
она не сможет спуститься.
- Ну, а мы, Галоп, будем заниматься?
- Сэр, когда Элспет плохо... я не могу думать о книжках и всяких вещах. Мама просила
передать, что мы заплатим, как всегда.
Я пристально посмотрел на него. Он действительно был очень огорчен.
- Галоп, может быть, тебя немного развлечет, если ты уделишь мне полчаса и покажешь
свое озерко?
- Конечно, сэр. Элспет тоже хотела, чтобы я вам показал... сэр... - Он оглянулся на
дом, что-то прикидывая. - Надо спуститься со скалы за домом смотрителя. Отец у себя, а он не
хочет, чтобы я занимался озерком. Он... он хочет, чтобы я занимался делом, - ну, стал
судовладельцем.
Мы пошли окольным путем, чуть ли не крадучись. Спускаясь к воде, я спросил его:
- Галоп, ты учишься в военной школе?
- Нет, сэр.
- Тогда почему ты величаешь меня "сэром"?
- Отец любит, чтобы я его так звал. Его отец был датским графом. Сам он не граф,
потому что он американец, но он любит, когда важные люди зовут его "граф". И он хочет,
чтобы мы с Элспет были похожи на его отца и мать.
- А, так вы должны быть настоящими леди и джентльменом?
- Да, с... с...
- У тебя бывают головные боли?.. Нет?.. Извини, что задаю столько вопросов. Сейчас ты
мне все расскажешь про это озерко. А твоя тетя Бенедикта тоже - настоящая графиня?
- Ну, нет уж. Она нам все позволяет.
Мы встали на колени у озерка. Мы видели, как раскрываются, встречая прилив, анемоны;
видели, как зловеще притаились в своих пещерах раки. Он показал мне чудеса защитной
окраски: утонувшие палочки - не палочки, гальку - не гальку. Он показал мне, с какой
яростью крохотная рыбка бьется за свою икру с хищниками во много раз больше ее. Я тоже
воспрял духом от этого потока чудес. И одним из них был маленький профессор. Через полчаса
я попросил его проводить меня к выходу. Когда мы встали, я сказал:
- Спасибо, сэр. Меня давно так не волновало соприкосновение с наукой - с тех пор, как
я читал "Путешествие на корабле "Бигль".
- Мы считаем, что это самая лучшая книга на свете.
На лугу олени окружили нас, как будто все время нас дожидались. Они подталкивали
меня и даже пихали из стороны в сторону. Я остановился и поговорил с ними по-французски.
Галоп стоял в стороне и наблюдал. Когда мы пошли дальше, он сказал:
- Со мной они так не делают, и даже со смотрителем - то есть гораздо меньше. Только с
вами и с Элспет... Они знают, что у вас электрические руки.
- Галоп! Галоп! Ты же ученый. Ты же знаешь, что этого не бывает.
- Сэр, у природы много тайн, правда?
Я не ответил. У выхода я спросил, не кажется ли ему, что сестре стало немного лучше. Он
посмотрел на меня. Он старался не заплакать:
- Они говорят, что ей скоро ехать в Бостон на операцию.
Я попрощался с ним за руку, потом положил ему руку на плечо.
- Да... Да... У природы много тайн. Спасибо за напоминание. - Я наклонился к нему и
сказал: - Одну ты скоро увидишь. Твоей сестре станет лучше. Зарубите себе на носу, доктор
Скил: зрение у вашей сестры в полном порядке и она может спуститься со ступенек вашей
веранды, не теряя равновесия.
На следующем занятии Элспет выглядела гораздо лучше. Она вызвалась
продекламировать басню, которую выучила наизусть. Я взглянул на брата - понял ли он
значение этого успеха. Он понял.
Она сказала:
- Галоп, скажешь мистеру Норту, о чем мы вчера решили попросить?
- Мы с сестрой решили, что нам больше неохота читать басни... Нет, они нам очень
нравятся, но теперь нам неохота... Нам кажется, они на самом деле не про животных; они про
людей, а нам с сестрой не нравится, когда на животных...
Он посмотрел на нее. Она сказала:
- ...Смотрят как на людей. Мы перечли десять самых знаменитых басен и подчеркнули
места, где Лафонтен на самом деле присматривается к лисице, к голубю и вороне... и
оказалось, их очень мало. Нет, он замечательный, но вы велели Галопу читать Фабра. И мама
выписала книги из Нью-Йорка - не знаю, читали ли мы что-нибудь лучше.
Наступило молчание.
С легким жестом, намекающим на самоустранение, я сказал:
- Ну, чтобы читать Фабра, я вам не нужен.
- Мистер Норт, мы с вами поступили не совсем честно. Галоп убедил маму попросить
вас, чтобы вы с нами читали. Галоп хотел, чтобы я с вами познакомилась. Вообще-то мы хотим,
чтобы вы просто приходили и разговаривали с нами. Вы не откажетесь? Мы будем делать вид,
будто читаем Лафонтена.
Я серьезно смотрел на них, по-прежнему с таким видом, как будто собираюсь встать.
Она храбро добавила:
- И он хочет, чтобы вы положили руки мне на голову. Он рассказал мне про Аду Николс.
А у меня почти все время - такая боль... Вы положите мне руки на лоб?
Галоп смотрел на меня еще напряженней, еще настойчивей.
- Мисс Элспет, не годится мне это делать без разрешения вашей медицинской сестры.
Как и прежде, она поманила мисс Чалмерс, и та подошла. Я встал и спустился с веранды
на несколько ступенек. Я услышал слова мисс Чалмерс о том, что... "даме неприлично... не
могу взять на себя ответственность за такое неподобающ
...Закладка в соц.сетях
