Жанр: Драма
Теофил норт
...нем подумать. Простите меня, но
почему вы вообще не уедете из этого дома?
Как она была спокойна!
- По двум причинам: я люблю дедушку, и он любит меня - насколько он способен. И
потом - куда уехать? Нью-Йорк я не выношу. В Европу? В Европу мне пока не хочется. Мать
давно ушла от отца - он потом умер - и живет с другим, хотя они не женаты, в Париже и на
Капри. Она нам редко пишет. Мистер Норт, я часто думаю, что большая часть моей жизни уже
позади. Я старая вдова, живу только для сына и дедушки. Унижения, которые мне иногда
приходится терпеть, и скука светской жизни меня не трогают. Только старят... Вы хотели меня
научить, как мне справиться со злыми языками. Вы всерьез обещали?
- Да... Поскольку мы говорим о вещах, которые близко вас касаются, можно мне -
только этот час - звать вас Персис?
- Конечно.
Я набрал полную грудь воздуха.
- Есть у вас основания полагать, что в некоторых кругах на ваш счет злословят?
Она понурилась, потом вскинула голову.
- Злословят - я знаю.
- Я-то понятия не имею, что эти люди говорят, О вас я не слышал ничего, кроме слов
восхищения. Но мне говорили, что ваш муж покончил с собой в море, на верхней палубе судна,
и рядом никого не было. Полагаю, что это трагическое событие и положило начало злобным
пересудам. Я убежден, что ничего порочащего вам даже приписать нельзя. Вы спросили меня,
как можно защититься от клеветы. Прежде всего я бы обнародовал факты - истину. Если в
деле замешан кто-то еще, кого вы считаете нужным оградить, то надо прибегнуть к другим
мерам. В этой истории кто-нибудь замешан?
- Нет. Нет.
- Персис, может быть, вы хотите прекратить этот разговор?
- Нет, Теофил. Мне не с кем поговорить. Позвольте вам все рассказать.
Я поглядел на звезды.
- Я не люблю секретов - мрачных семейных тайн. Если вы потребуете, чтобы я никому
не сказал ни слова, прошу ничего мне не рассказывать.
Она понизила голос:
- Нет, Теофил, я хочу, чтобы все сплетники и сочинители подметных писем и... знали
простую истину. Я любила мужа, но в припадке страшного легкомыслия... по существу,
безумия... он оставил меня одну - с таким грузом подозрений. Вы можете рассказывать мою
историю кому угодно, если сочтете нужным.
Я сложил руки на коленях. При рассеянном свете звезд она могла видеть ободряющую
улыбку на моем лице.
- Я слушаю, - сказал я.
- Когда я окончила школу, меня, как говорится, "вывезли в свет". Танцы, балы, вечера,
приемы. Я полюбила молодого человека, Арчера Теннисона. Он не попал на войну, потому что
в детстве перенес туберкулез, и медики его не пропустили. По-моему, с этого все и пошло. Мы
поженились. Были счастливы. Только одно меня тревожило: он был сорвиголова, и сначала я
этим восхищалась. Он очень быстро водил машину. Однажды на пароходе он специально
дождался ночи и полез на мачту. Капитан сделал ему выговор в судовом бюллетене.
Постепенно я стала понимать, что он страстный игрок - не только на деньги; на деньги тоже,
но не это важно, - он жизнью играл. Жизнью: лыжи, горы, гонки на катерах. Когда мы были в
Швейцарских Альпах, он съезжал только по самым опасным склонам. Увлекся тобогганом -
тогда это было новинкой: в санях съезжают между стенами спрессованного льда. Однажды
меня что-то отвлекло, и он взял нашего годовалого ребенка, посадил между колен и поехал.
Тогда я в первый раз поняла, что у него на уме: он хотел поднять ставку в игре со смертью; он
хотел поставить на карту самое близкое и дорогое, что у него было. Сначала он требовал, чтобы
я сидела с ним рядом в машине или на катере; теперь ему понадобился и ребенок. Я со страхом
ожидала лета, потому что каждый год он пытался побить свой рекорд езды из Нью-Йорка в
Ньюпорт. Он побил все рекорды скорости на дороге в Палм-Бич, но я с ним не поехала. И он
держал пари по любому поводу: скачки, футбольные матчи, президентские выборы. Он садился
у окна в клубе на Пятой авеню и держал пари насчет марок проезжавших автомобилей. Все
друзья умоляли его пойти работать в маклерскую контору отца, но он не мог усидеть на месте.
Под конец он стал учиться управлять самолетом. Не знаю, становятся ли теперь жены на
колени перед мужьями, но я стояла. Больше того: я сказала ему, что если он поднимется в
воздух один, я никогда не рожу ему второго ребенка. Он был так изумлен, что действительно
бросил летать.
Она умолкла в нерешительности. Я сказал:
- Продолжайте, пожалуйста.
- По сути он не был пьяницей, но без конца сидел в барах, изображая отчаянного гуляку,
и... мне неприятно это говорить... хвастал. Вот и вся почти история.
- Можно вас перебить? Прошу вас, не торопитесь. Я хочу знать, что вы сами испытывали
все эти годы.
- Я? Я понимала, что он в каком-то смысле больной человек. Я все равно любила его, но
жалела. Боялась. Вы понимаете, ему нужна была публика, чтобы показывать свою лихость. И
мое место было в первом ряду; большая часть представления - хотя и не все -
предназначалась для меня. Жена не может беспрестанно ругаться. Я не хотела пропасти между
нами... Он считал это мужеством; я - глупостью... и жестокостью по отношению ко мне.
Однажды, когда мы плыли в Европу, мы стояли ночью на палубе и он увидел другой пароход,
который шел нам навстречу. Нам сказали, что он пройдет рядом. Муж говорит: "А здорово
будет, если я спрыгну и подплыву к нему?" Он скинул бальные туфли и начал раздеваться. Я
ударила его, сильно, очень сильно - по одной щеке и по другой. Он был так потрясен, что
замер. Я сказала: "Арчер, это не я тебя ударила. Твой сын. Научись быть отцом". Он медленно
натянул брюки. Потом поднял с палубы пиджак. Эти слова не вдруг возникли. Я их твердила
про себя бессонными ночами. И еще: "Я тебя любила больше, чем ты меня. Ты любишь игру со
смертью больше, чем меня. Ты убиваешь мою любовь". Мне нельзя было плакать, но я плакала,
ужасно. Он обнял меня и сказал: "Это просто игра, Персис. Забава. Я все прекращу - ты
только скажи". ...Сейчас я кончу. Он неминуемо должен был встретить такого же безумца, еще
худшего безумца. Это случилось через дна дня. Встретились они, конечно, в баре. Тот был
ветеран войны, с диким взглядом. Я сидела с ними часа два, и все время этот человек добивал
мужа фронтовыми рассказами о том, как он был на волосок от смерти. До чего было весело и
прочее! Начинался шторм. Бармен объявил, что бар закрывается, но они ему заплатили, чтобы
он не закрывал. Я уговаривала Арчера идти спать, но он не мог отстать от этого человека - ни
на рюмку. Жена этого человека отправилась спать, а потом и я, отчаявшись, ушла и легла.
Арчера нашли на верхней палубе с револьвером в руке и простреленной головой... Было
дознание, следствие... Я показала, что несколько вечеров подряд мой муж и этот майор
Майклис говорили как бы шутя о русской рулетке. Но ничего этого в серьезных газетах не
появилось и даже в "бульварных", насколько я знаю,
- очень мало. Дедушка пользовался большим уважением. Он лично знал издателей
лучших газет. О несчастье кратко сообщали где-то на внутренних страницах. Я еще тогда
умоляла дедушку добиться, чтобы опубликовали мои показания; но Майклисы - тоже из
старинных семей и, чтобы избежать газетной шумихи, перевернут небо и землю. С этого
замалчивания и начались мои неприятности. Следствие было закрыто - с выводом, что мой
муж покончил с собой в состоянии депрессии. Я ни к кому не могла обратиться за советом и
помощью - меньше всего к семейству Босвортов. Миссис Венебл мне с детства была близким
и дорогим другом. Она утешала меня так же, как родственники: "Если мы помолчим, все скоро
забудется". Майклисов она знает. Она иногда гостит в Мэриленде, недалеко от Майклисов. Она
знает тамошние рассказы о нем. Соседи жалуются, что он в три часа ночи упражняется в
стрельбе из револьвера и вызывает мужчин в своем загородном клубе сыграть в русскую
рулетку...
- Миссис Венебл это знает? Определенно знает?
- Она сообщила это по секрету дедушке и тете Салли - наверно, чтобы их утешить.
Я прошелся перед ней взад-вперед.
- Почему она не сообщит это всем - хотя бы на своих знаменитых "вторниках"?.. До
чего я ненавижу ату застенчивость, эту круговую поруку вашего так называемого
"привилегированного" класса. Она не любит неприятностей. Не любит, когда ее имя связывают
с чем-то неприятным, так?
- Теофил, я жалею, что рассказала вам эту историю. Оставим ее в покое. На мне пятно.
Теперь уже ничего не поделаешь. Поздно.
- Нет, не поздно. Где сейчас Майклисы?
- Майор в санатории в Чеви-Чейзе. Миссис Майклис, наверно, дома в Мэриленде, это
неподалеку.
- Персис, миссис Венебл по существу добрая женщина, правда?
- Да, очень.
- Видит бог, она пользуется влиянием и любит пользоваться влиянием. Вы можете мне
объяснить, почему доброта, знание всех обстоятельств дела и чувство справедливости не
заставили ее давным-давно рассеять этот туман?
Персис ответила не сразу:
- Вы не знаете Ньюпорт, Теофил. Не знаете тех, кого здесь зовут "старой гвардией". В
этих домах даже упоминать нельзя о неприятном и тревожном. Даже на тяжелую болезнь или
смерть старых друзей только намекают - шепотом, пожатием руки при прощании.
- Вата, вата... Кто-то мне говорил, что каждый вторник она приглашает ко второму
завтраку всю верхушку "Старой гвардии". Некоторые называют их "Синедрион" или "Совет
друидов" - это правда? Вы там состоите?
- Нет, я для них молода.
Я швырнул пивную бутылку в море.
- Персис!
- Да?
- Нам нужен посол, который убедит миссис Венебл и "Синедрион", что их обязанность и
христианский долг - рассказать всем , как случилось несчастье на пароходе... Они должны
сделать это ради вашего сына. - Она, как видно, сама часто об этом думала; она стиснула руки,
чтобы скрыть их дрожь. - Я думаю, послом должен быть мужчина - такой, к которому
миссис Венебл особенно благоволит и к которому прислушаются благодаря его заметному
положению в обществе. Я гораздо лучше узнал барона Штамса. Он человек более
основательный, чем вам с дедушкой показалось сначала, и, позвольте вас уверить, смертельно
ненавидит несправедливость. Вот уже второе лето он приезжает погостить к миссис Венебл. Вы
заметили, что она его по-настоящему ценит и любит?
Персис пробормотала:
- Да.
- Кроме того, он искренне восхищается вами. Вы разрешаете рассказать ему всю
историю и попросить о посредничестве?.. Хоть он вам и не нравится.
- Не надо... не надо так говорить! Теперь вы понимаете, почему мне приходится вести
себя сдержанно и официально. На мне пятно. Довольно об этом... Поступайте... поступайте как
знаете.
- Сегодня он собирался уехать из Ньюпорта. Он останется. Завтра утром он побеседует
полчаса с миссис Венебл. Вы бы послушали, как он говорит, когда увлечется. Уже поздно. Вы
не откажете отвезти меня домой? До дома я сам поведу машину.
Я сложил полость и открыл Персис правую дверцу. Она повернулась ко мне
- лунный свет падал на ее лицо. Она улыбалась.
- Я забыла, что такое волнения, рожденные надеждой, - прошептала она.
Я ехал медленно, избрав не самый длинный и не самый короткий путь домой.
Полицейская машина ненавязчиво проводила богатую наследницу до города, затем свернула в
сторону.
Мы сидели плечом к плечу. Она сказала:
- Теофил, я вас сегодня рассердила, когда предложила вам подарок в знак нашей с
дедушкой благодарности. Вы объясните почему?
- Вам интересно?
- Да.
- Что ж, поскольку это будет маленькая утешительная лекция, я буду именовать вас
"миссис Теннисон". Позвольте вам объяснить, миссис Теннисон, что каждого из нас формирует
воспитание. Я происхожу из средних слоев - можно сказать, из середки средних слоев - и из
средней части страны. Мы - врачи, пасторы, учителя, редакторы провинциальных газет,
адвокаты с конторами на две комнаты. Когда я был мальчиком, каждая семья имела лошадь и
таратайку, и нашим матерям помогала по хозяйству "прислуга за все". Все сыновья и многие
дочери поступали в университеты. В этом мире никто и никогда не получал - и, конечно, не
преподносил - дорогих подарков. Подобные подарки считались чем-то унизительным, или,
лучше сказать, нелепым. Если мальчик мечтал о велосипеде или пишущей машинке, он
зарабатывал деньги, разнося по домам "Сатердей ивнинг пост" или подстригая соседские
лужайки. Отцы платили за наше образование, но на личные расходы, неизбежные в
университете - например, покупка смокинга или поездка на танцы в женский колледж, - мы
зарабатывали летом на фермах или нанимались официантами в гостиницы.
- И в средних слоях не бывает неприятностей?
- Почему же? Люди везде одинаковы. Но одна среда больше способствует устойчивости,
другая - меньше.
- Это вы объясняете, почему вас рассердил разговор о подарке?
- Нет. - Я повернулся к ней с улыбкой. - Нет. Я думаю о вашем сыне Фредерике.
- О Фредерике?
- В восемнадцатом году женщина, работавшая на Бельвью авеню - вы должны хорошо
ее знать, - сказала мне: "Богатые мальчики никогда не становятся взрослыми - во всяком
случае, редко".
- Ну, это... поверхностно. Это не так.
- Бодо вам описывал свою семью - отца, мать, сестер? Провинциальная аристократия.
Там замок - наполовину ферма, там слуги живут с семьей из поколения в поколение. Теперь
они пускают постояльцев. Все заняты круглый день. А вечером - австрийская музыка и смех.
Миссис Теннисон, какая среда для мальчика без отца!
- Он вас послал рассказать об этом?
- Нет, напротив. Он сказал мне, что уезжает из Ньюпорта отчаявшись и по своей воле
никогда сюда не вернется.
Мы подъехали к моему дому. Я снял велосипед с заднего сиденья. Она обошла машину,
чтобы сесть за руль. Протянув мне руку, она сказала:
- Пока этот туман подозрений не рассеется, мне нечего ответить. Спасибо за компанию.
Спасибо, что выслушали мой рассказ. В средних слоях дружеский поцелуй не запрещается?
- Если никто не видит, - сказал я и не торопясь поцеловал ее в щеку. Она ответила мне
тем же - как уроженцу Огайо.
Затем я пошел к Бодо. Он не спал и выскочил из машины.
- Бодо, вы могли бы задержаться в Ньюпорте до середины завтрашнего дня?
- Я уже получил разрешение.
- Могли бы вы завтра утром поговорить с миссис Венебл наедине?
- Мы всегда в половине одиннадцатого пьем с ней шоколад по-венски.
Я рассказал ему все и объяснил, какое дело взвалено на его плечи.
- Можете?
- Должен и, честное слово, добьюсь - но, Теофил, балда вы этакая, мы все равно не
знаем, может ли Персис меня полюбить.
- Ручаюсь.
- Как?.. Как?.. Как?..
- Не спрашивайте! Я знаю . И еще одно: вы вернетесь в Ньюпорт двадцать девятого
августа.
- Не могу. А почему?.. Для чего? Откуда вы знаете?
- Вас пошлет ваш начальник. И захватите обручальное кольцо. Вы нашли свою фрау
баронессу.
- Вы меня с ума сведете.
- Я вам напишу. Отдохните как следует. Не забудьте помолиться. Я устал как собака.
Спокойной ночи.
Я вернулся к себе. У меня родилась идея. Устроить это мне поможет Эдвина.
14. ЭДВИНА
Когда в комнате тети Лизеллоты мой взгляд упал на Эдвину и по моим щекам потекли
слезы, я ощутил облегчение не только оттого, что кто-то меня заменит, - я увидел старого и
любимого друга. Я знал Эдвину - знал ее в 1918 году как Туанетту или миссис Уиллз. Все эти
недели у миссис Крэнстон, когда ее так часто вспоминали - невесту Генри и "звезду
пансиона" из комнаты над садом, - ее иначе, как Эдвиной, не называли. Однако я сразу понял,
что мой старый друг и есть долгожданная Эдвина.
Вот как я с ней познакомился.
Осенью 1918-го мне был двадцать один год и я служил в форте Адамс в Ньюпорте. Меня
произвели в капралы и наградили недельным отпуском, чтобы съездить домой и показать мою
новую нашивку родителям, сестрам и народу. (Мой брат воевал за океаном.) Я возвращался в
часть через Нью-Йорк и сел на пароход линии Фолл-Ривер, шедший в Ньюпорт. Старожилы до
сих пор вспоминают эти пароходы с прочувствованными вздохами. По части роскоши и
романтики там было все, о чем только можно мечтать. Большинство кают выходили на палубу,
и двери были забраны деревянными жалюзи, которые можно было открыть для проветривания.
Подобные удобства мы видели только в кинофильмах. Так и казалось, что сейчас постучат в
дверь, мы откроем, и прекрасная незнакомка под густой вуалью умоляюще прошепчет:
"Пожалуйста, впустите меня и спрячьте. За мной гонятся". Ах! Мы плыли с затемнением.
Тусклые синие лампы указывали входы во внутреннюю часть корабля. Я пробыл на палубе час,
с трудом различая статую Свободы, береговую линию Лонг-Айленда и, может быть, высокие
"американские горы" Кони-Айленда. Все время с холодком в спине я ощущал, что за нашим
плаванием следят перископы вражеских подводных лодок - злобных крокодилов,
притаившихся под водой, - но понимал, конечно, что из-за такой мелкой рыбешки, как мы,
они не будут себя обнаруживать. Потом я спустился вниз, где был громадный, ярко
освещенный обеденный салон, бар и несколько гостиных - сплошь резное дерево, надраенная
медь, бархатные драпировки - тысяча и одна ночь. Я пошел в бар и заказал безалкогольное
пиво. Другие пассажиры, насколько я заметил, подкреплялись из собственных фляжек,
носимых в заднем кармане брюк. (Я в те времена не пил, за исключением особо благоприятных
случаев, ибо в восьмилетнем возрасте на глазах растроганного папы и представителя Общества
трезвости в Мадисоне, штат Висконсин, дал обет пожизненного воздержания.) Я сел ужинать в
окружении величаво парящих официантов в белых сюртуках и перчатках. Я воздержался от
"черепахи по-балтиморски", обратившись к более дешевым блюдам. Ужин стоил мне
полунедельного жалованья, но он его стоил. Солдатское жалованье было ничтожным.
Правительство полностью нас обеспечивало; часть жалованья сразу вычитали и посылали
близким; у солдата было ощущение, что конец войны, как и собственный зрелый возраст,
невообразимо далек. Мне сказали, что пароход набит до отказа. Около девяти он должен
причалить в Фолл-Ривере, и там сойдут те, кто едет в Бостон и на север. В Ньюпорте
пассажирам предстояло высадиться в шесть утра. Спать мне не хотелось, и, уничтожив
черничный пирог с мороженым, я вернулся к одному из многочисленных столиков возле бара и
опять взял пиво.
За соседним столиком ссорилась элегантная чета. С дамой мы сидели спиной к спине. В
ту пору, чтобы как-то разнообразить монотонную жизнь в форту, я усердно вел Дневник и уже
сочинял в уме рассказ об этом путешествии. Я не испытываю угрызений, подслушивая чужие
разговоры в общественных местах, а чтобы не слушать этот, мне пришлось бы пересесть за
другой столик. Мужчина был пьян, но слова выговаривал внятно. У меня создалось
впечатление, что он "не в себе", сумасшедший. Его жена сидела очень прямо и, судя по ее
замечаниям, пыталась одновременно успокоить его и пожурить. Она уже дошла до точки.
- Ты за этим стояла, все годы. Ты их против меня настраивала.
- Эдгар!
- Все ваши разговоры про мою язву. Нет у меня язвы. Ты пыталась меня отравить.
Сговорились всей семейкой.
- Эдгар! За последние три года я всего несколько раз встречалась с твоей матерью и
братьями - и всегда на твоих глазах.
- Ты им звонишь. Когда я ухожу из дома, ты часами с ними разговариваешь. - И т.п. -
Это ты забаллотировала меня в клубе, будь он проклят.
- Не представляю, как этого может добиться женщина.
- Ты ловкая. Ты всего добьешься.
- Ты нагрубил самому мистеру Кливленду. Вице-президенту клуба - при всех...
Пожалуйста, иди спать, отдохни. Через семь часов нам сходить. Я тут посижу, а когда ты
уснешь, тихонько приду в каюту. - К ним подошла женщина. - Вы можете ложиться,
Туанетта. Вы мне не понадобитесь, пока не дадут гудок высаживаться.
Туанетта явно мешкала. В ее голосе послышались настойчивые нотки:
- Мне надо заняться шитьем, мадам. Тут светлее. Я посижу часок у эстрады. Я слышала
разговор, что сегодня ночью ждут непогоду. Если я вам понадоблюсь, я в семьдесят седьмой
каюте.
Мужчина сказал:
- Правильно, Туанетта. Объявите номер своей каюты всему пароходу.
- Завтра, Эдгар, я попрошу тебя извиниться перед Туанеттой. Ты забыл, что тебя
воспитывали как джентльмена - и сына сенатора Монтгомери!
- Женские голоса! Женские голоса! Намеки, шпильки! Попреки! Не могу больше. Сиди
себе сколько хочешь, пока пароход не утонет. Я иду спать и дверь запру. Твой несессер
выставлю в коридор. Можешь ночевать с Туанеттой.
- Туанетта, вот мой ключ от каюты. Будьте добры, соберите мои вещи в несессер. Эдгар,
посиди здесь, пожалуйста, пока Туанетта собирает мои вещи. Я не скажу ни слова.
- Где официант? Я хочу рассчитаться. Официант! Официант! Что тебе надо в моем
кошельке?
- Если я договорюсь о другой каюте, мне понадобятся деньги. Я твоя жена. И здесь тоже
расплачусь.
- Стой! Сколько ты берешь?
- Может быть, мне придется дать казначею за каюту.
Эдгар Монтгомери встал и мрачно прошелся по салону. Я краем глаза увидел его хмурое,
страдальческое лицо. Такие усы, как у него, мы называли "плакучей ивой". Он заглянул в
игорный зал и в кафе (алый шелк и позолоченные зеркала).
Пришла Туанетта с несессером. Я обернулся и увидел, что она спускается по большой
лестнице. Она была, как мне представлялось, в форме французских горничных - зимней, для
улицы. Это был строгий шерстяной жакет и юбка темно-синего цвета; поверх, наверное,
надевался длинный свободный плащ. Костюм был облегающий, и края оторочены (так,
кажется?) черной тесьмой. Если простота вам по вкусу, девушка была чрезвычайно элегантна.
Но что меня потрясло - это ее осанка. На двадцать втором году жизни я был не слишком
сведущ в таких делах, но еще в шестнадцать я видел в Сан-Франциско танцы труппы "Ла
Аргентина", а в Нью-Хейвене копил деньги на концерты испанских танцоров и даже придумал
для них собственные характеристики: "стальная спина" испанок, "шаг тигрицы", "надменность
недотроги" (по отношению к партнеру). Туанетта спустилась по лестнице, не только не глядя
под ноги, но вообще но опуская взора ниже уровня горизонта. Елки! Ole! Вот это выправка!
Вскоре она исчезла из поля зрения.
- Мадам, - сказала она тихо, - мне будет очень приятно, если вы воспользуетесь моей
каютой. Скоро утро, а я часто не ложусь всю ночь.
- Ни в коем случае, Туанетта. Вы можете подержать несессер, пока я схожу к казначею?
Зря мы затеяли эту поездку. И доктору и мне показалось, что ему гораздо лучше. Туанетта, обо
мне не беспокойтесь. Ложитесь, когда вам захочется.
Мистер Монтгомери направился было к ним, но передумал и пошел наверх. По-видимому,
в некоторых каютах был выход не только на палубу, но и на галерею. Он вошел в каюту и
решительно захлопнул дверь.
Туанетта что-то прошептала на ухо его жене.
- Все предусмотрено, Туанетта. Я сделала, как сказал врач. Я их вытащила и зарядила
холостыми.
С минуту миссис Монтгомери сидела молча. Потом обернулась и взглянула на меня - я
на нее тоже. Очень красивая женщина. Помолчав, она опять обернулась и сказала:
- Сержант, у вас есть каюта?
- Да, мадам, - ответил я, встав по стойке "смирно".
- Я заплачу вам за нее тридцать долларов.
- Мадам, я сейчас же освобожу ее и отдам вам ключ, но денег не возьму. Соберу вещи и
через минуту буду здесь.
- Стойте! Так я не хочу.
Она вышла из зала и поднялась по лестнице к казначею. Я обернулся и впервые увидел
Туанетту в фас: очаровательное продолговатое лицо, наверное, средиземноморского
происхождения; темные глаза, черные ресницы и выражение шутливой серьезности по поводу
огорчительного происшествия, которое нас свело.
- Мадам, - сказал я. - Если я уступлю вам мою каюту, я думаю, она согласится
ночевать в вашей. У меня на пароходе приятели. Они не лягут всю ночь и приглашали меня
сыграть с ними в карты. Я привык просиживать ночи за картами.
- Капрал, пусть эти люди улаживают свои дела сами.
- Трудно поверить, что мистер Монтгомери - взрослый человек.
- Богатые мальчики никогда не взрослеют - во всяком случае, редко.
Я вздрогнул. Многие годы меня усердно предостерегали от обобщений. Ее обобщение я
готов был взвесить.
- Мадам, что это за разговор о патронах?
- Можно узнать ваше имя, сэр?
- Норт, Теодор Норт.
- Меня зовут миссис Уиллз. Можно доверить вам секрет, мистер Норт?
- Да, мадам.
- Мистер Монтгомери любит играть оружием. Правда, насколько я знаю, стреляет он
только по картонным мишеням. Он думает, что у него есть враги. Время от времени у мистера
Монтгомери случаются легкие нервные расстройства. На прошлой неделе его врач посоветовал
миссис Монтгомери подменить патроны холостыми. Они почти бесшумные - я думаю, просто
пробка и перышки. Сегодня он немного расстроен - у нас это так называется. Если миссис
Монтгомери откажется лечь, я тоже не буду ложиться.
Я твердо сказал:
- Я тоже не лягу. Извините меня, миссис Уиллз - что, по-вашему, будет дальше?
- Ну, я уверена, что он не заснет. Может быть, через полчаса придет в себя, и ему станет
стыдно, что выгнал жену из каюты. Словом, спустится посмотреть, какое впечатление
произвела его выходка. Раньше или позже не выдержит - слезы, извинения... Они очень
несамостоятельны - такие люди. Согласится на piqur. Вы знаете, что такое piqur?
- Укол - то есть инъекция.
- У нас тут все называют ласкательными словами. Мы говорим деликатно: принять
снотворное.
- Кто его колет?
- Чаще всего - миссис Монтгомери.
- У вас, я вижу, увлекательная жизнь, мадам.
- Уже нет. Я предупредила миссис Монтгомери, что через две недели ухожу. Пока мы
были в Нью-Йорке, я подыскала новую работу.
- Я посижу здесь, посмотрю, как он выйдет на галерею. Если он так, по вашему
выражению, расстроен, мы можем увидеть кое-что интересное. Я бы хотел, чтобы вы сидели
там, откуда вам тоже будет видно, и чтобы мы могли переглянуться.
- Хорошо. Любите все рассчитать наперед, капрал?
- Я об этом никогда не задумывался. Может быть. А теперь - определенно, когда вижу,
в какое вы поставлены положение. Даже игрушечные пульки могут наделать неприятностей.
Я не мог отвести от нее глаз, и во взглядах наших, то и дело встречавшихся, мелькали
искорки понимания. Я пустил пробный шар:
- Мистер Уиллз, наверно, рад, что вы отказываетесь от такого не
...Закладка в соц.сетях
