Жанр: Драма
Теофил норт
Торнтон Уайлдер
Теофил Норт
Оригинал: Thornton Wilder, "Theophilus North"
Перевод: В. Голышев
Аннотация
Ряд связанных и частично автобиографических рассказов о молодом Йельском
дипломированном специалисте, который пробует пробиться в мире, устраиваясь на случайные
работы среди Ньюпортского общества. Постепенно он становится вовлеченным в жизнь
каждого из его работодателей, и помогает каждому из них прежить какой-либо жизненный
кризис.
Торнтон Уайлдер
Теофил Норт
1. ДЕВЯТЬ ПРИЗВАНИЙ
Весной 1926 года я бросил работу.
Первые дни после такого решения чувствуешь себя, как будто после долгой болезни
вышел из больницы. Постепенно учишься ходить; постепенно и с удивлением поднимаешь
голову.
Я был вполне здоров, но душевно опустошен. Четыре с половиной года я преподавал в
частной мужской школе в Нью-Джерси и три лета работал воспитателем в лагере этой школы.
Внешне я был весел и исполнителен, но внутренне - циничен и почти равнодушен ко всякому
человеческому существу, кроме членов моей семьи. Мне было двадцать девять лет, вот-вот
стукнет тридцать. Я скопил две тысячи долларов - неприкосновенный запас - либо на
возвращение в Европу (в 1920-1921-м я прожил год в Италии и Франции), либо на занятия в
аспирантуре какого-нибудь университета. Мне было не ясно, что я хочу делать в жизни.
Преподавать я не желал, хотя знал, что у меня есть к этому способности; профессия педагога -
часто лишь страховочная сетка как раз для таких неопределившихся. Я не желал быть
писателем - в том смысле, чтобы зарабатывать пером; мне хотелось окунуться в жизнь
поглубже. Если я и займусь сочинительством, то не раньше чем в пятьдесят лет. Если же мне
суждено умереть раньше, я хочу быть уверен, что успел повидать в жизни столько, сколько мог,
а не сузил свой горизонт до благородных, но преимущественно сидячих поисков, которые
охватываются словом "искусство".
Призвания. Жизненные поприща. Стоит внимательно относиться к мечтам о профессии,
которые по очереди завладевают воображением подрастающего мальчика или девочки. Они
оставляют глубокие следы. В те годы, когда дерево набирает соки, предопределяются
очертания его будущей кроны. Нас формируют посулы воображения.
В разное время меня манили ДЕВЯТЬ ПОПРИЩ - не обязательно по очереди, иногда
одновременно; иногда я остывал к одному из них, потом оно возникало передо мной снова,
иногда очень живо, но в другом виде, так что я узнавал его с удивлением после каких-нибудь
событий, вызвавших его из глубин памяти.
К ПЕРВОМУ, самому раннему, меня тянуло с двенадцати до четырнадцати лет. Я пишу о
нем со стыдом. Я решил стать святым. Я видел себя миссионером в первобытной стране. Я
никогда не встречал святого, но много читал о них и слышал. Я учился в школе в северном
Китае, и родители всех моих однокашников (а по-своему и учителя) были миссионерами.
Первое потрясение я испытал, когда понял, что они (пусть в глубине души) считают китайцев
первобытным народом. Я-то знал, что это не так. Но желание стать миссионером в
действительно первобытной стране меня не покидало. Я буду вести примерную жизнь и, может
быть, сподоблюсь мученического венца. В последующие десять лет я постепенно понял, какие
меня ожидают препятствия. О святости я знал только то, что кандидат должен быть полностью
поглощен своими отношениями с Богом, должен угождать Ему и служить Его тварям тут, на
земле. К сожалению, в 1914 году (мне было шестнадцать) я перестал верить в Бога, мое
представление об изначальной божественности моих собратьев (включая и меня самого) сильно
поколебалось, и я понял, что не могу удовлетворять строжайшим требованиям
самоотверженности, правдивости и безбрачия.
По-видимому, в результате этого недолгого увлечения у меня на всю жизнь сохранились
- и проявлялись время от времени - детские черты. Я не напорист, и дух соперничества мне
чужд. Я мог забавляться самыми нехитрыми вещами - как ребенок, который играет
раковинами на морском берегу. Я часто казался рассеянным - "витал в облаках". Кое-кого это
раздражало; даже дорогие мне друзья, мужчины и женщины (не исключая, пожалуй, и отца),
ссорились со мной, обвиняя меня в "несерьезности", называя "простофилей".
ВТОРОЕ призвание - мирское преломление первого: быть антропологом в первобытной
стране, и этот интерес периодически возрождался на протяжении всей моей жизни. Прошлое и
будущее для нас всегда - настоящее. Читатели, возможно, заметят, что антрополог и отпрыск
его, социолог, все время маячат в этой книге.
ТРЕТЬЕ: археолог.
ЧЕТВЕРТОЕ: сыщик. На третьем курсе колледжа я решил стать замечательным сыщиком.
Я прочел множество книг - не только романов, но и специальных трудов о тонких научных
методах криминалистики. Старший инспектор Норт будет не последним среди тех, кто
охраняет нашу жизнь от вторжения зла и безумия, притаившихся за дверью опрятной
мастерской и уютного дома.
ПЯТОЕ: актер, замечательный актер. Об этом мираже можно догадаться, сопоставив
остальные восемь влечений.
ШЕСТОЕ: чародей. Этой роли я не выбирал, и мне трудно дать ей точное название. Она
никак не связана с эстрадным искусством. Я рано обнаружил, что обладаю неким даром
утешения, близким к месмеризму, осмелюсь ли сказать - даром "изгонять бесов". Я понимаю,
на чем основано ремесло шамана или знахаря. Мой дар причинял мне неудобства, и я редко
прибегал к нему, но читатель увидит, что время от времени мне эту роль как бы навязывали. В
занятии этом есть неотъемлемая доля мошенничества и шарлатанства. И чем меньше говорить о
нем - тем лучше.
СЕДЬМОЕ: любовник. Какого рода любовник? Всеядный, как Казанова? Нет.
Благоговеющий перед всем возвышенным и чистым в женщине, как провансальские
трубадуры? Нет.
Много лет спустя, в очень сведущей компании, я нашел описание типа, к которому
принадлежу. Доктор Зигмунд Фрейд выезжал на лето в Гринцинг, пригород Вены. Как-то летом
я поселился в Гринцинге и без всяких на то посягательств с моей стороны получил
приглашение присутствовать по воскресеньям на том, что он называл Plaudereien - свободных
беседах, происходивших у него на вилле. В одной из таких прекрасных бесед речь зашла о
разнице между любовью и влюбленностью.
- Герр доктор, - сказал он, - вы помните старую английскую комедию - запамятовал
ее название, - где герой страдает некоторым... торможением - Hemmung. При "дамах" и
воспитанных девушках из хороших семей он застенчив и косноязычен, смотрит в землю; но со
служанками, с официантками и, что называется, "эмансипированными женщинами" он - сама
дерзость и развязность. Вы знаете, как называется эта комедия?
- Да, герр профессор. "Ночь ошибок".
- А кто автор?
- Оливер Голдсмит.
- Благодарю вас. Мы, врачи, обнаружили, что Оливер Голдсмит дал типичную картину
нарушения, с которым мы часто сталкиваемся у наших пациентов. Ach, die Dichter haben alles
gekannt! (Поэты всегда все знали.) Затем он стал объяснять мне связь этой проблемы с
Эдиповым комплексом и страхом инцеста, когда "почтенные" женщины ассоциируются у
человека с его матерью и сестрами - "запретной областью".
- Вы помните, как зовут этого молодого человека?
- Чарльз Марло.
Он повторил имя с удовлетворенной улыбкой. Я наклонился к нему и сказал:
- Герр профессор, можем мы назвать такое явление "комплексом Чарльза Марло"?
- Да, это будет очень уместно. Я давно искал подходящий термин.
Теофил страдал, как говорится (хотя никаких страданий он не испытывал), этими
Hemmungen. Пусть другие обхаживают месяц за месяцем величавую лебедь и самовлюбленную
лилию. Оставьте Теофилу дерзкую сороку и покладистую маргаритку.
ВОСЬМОЕ: пройдоха. Тут я должен прибегнуть к иностранному языку: el picaro . Меня
всегда увлекал тип, противоположный моим новоанглийским и шотландским предкам, - плут,
которому "полиция наступает на пятки", живущий без честолюбивых планов, на кромке
благопристойной жизни, с наслаждением обманывающий болвана и благоразумного, скупердяя
и самодовольного блюстителя нравов. Я мечтал о том, как обойму весь мир, загляну в миллион
лиц, легкий на подъем, не обремененный имуществом и кошельком, сметливо избегая тягот
голода, холода и гнета чужой воли. Это не просто жулики, но и искатели приключений. Я с
завистью читал их жизнеописания и отметил, что они часто - когда справедливо, а когда нет
- попадают в тюрьму. Инстинкт предостерегал меня - и кошмарные сны предостерегали, -
что тягчайшей мукой для меня было бы заточение, камера. Случалось, я подступал к самой
грани мошенничества, но каждый раз - тщательно взвесив риск. Это восьмое призвание
подводит меня к последнему и главенствующему:
ДЕВЯТОМУ - быть свободным человеком. Заметьте, каких я не строил планов: я не
хотел быть банкиром, купцом, юристом, не помышлял ни об одной из тех карьер, которые
приковывают на всю жизнь к разным правлениям и комитетам, - о карьере политика, издателя,
борца за реформы. Я не желал над собой никакого начальства - только самый
необременительный надзор. Кроме того, все мои интересы связаны с людьми, но людьми как
отдельными личностями.
Читатель увидит, что все эти устремления не оставляли меня и потом. Поскольку они
вступали в противоречие, у меня случались неприятности; поскольку они засели во мне крепко,
осуществляя их, я часто испытывал внутреннее удовлетворение.
Итак, после четырех с половиной лет относительной неволи я стал свободен. Со времен
путешествия за границу - шесть лет назад - я вел объемистый Дневник (и эта книга,
охватывающая четыре с половиной месяца, - по существу, его отрывок). Большинство записей
в Дневнике - характеристики знакомых людей, с теми биографическими сведениями, какие
мне удавалось разузнать попутно. Сам я присутствую в нем скорее как свидетель - хотя
попадаются и записи, посвященные довольно поверхностному самоанализу. Я мог бы даже
утверждать, что последние два года эта портретная галерея была главным в моей жизни. Лишь
много лет спустя я понял, что это было своего рода самонаблюдение через наблюдение других.
Удивительно все-таки, какими путями природа стремится создать в нас гармонию.
С минуты, когда я уволился - за два дня до отъезда из школы, - я стал замечать, что с
новой свободой во мне самом появилось кое-что новое. Во мне возродился дух игры - не
юношеской (которая есть агрессия, ограниченная правилами), но детской игры, которая вся -
воображение, выдумка. Я сделался легкомысленным. Дух игры истребил владевшие мной
цинизм и безразличие. Больше того, во мне проснулась жажда приключений, риска, охота
вмешиваться в жизнь других, радоваться опасности.
Получилось так, что в 1926 году свобода пришла ко мне раньше, чем я ожидал. За полтора
месяца до конца учебного года в Нью-Джерси разразилась эпидемия гриппа. Изолятор
наполнился и переполнился. Спортивный зал, заставленный койками, напоминал лазарет.
Явились родители и развезли сыновей по домам. Занятия кончились, преподаватели были
свободны, и я уехал тотчас же. Я даже не завернул домой в Коннектикут, потому что совсем
недавно провел там пасхальные каникулы. У одного нашего преподавателя, Эдди Липли, я
купил машину - с условием, что сперва он перегонит ее из нашей школы к себе домой, в
Провиденс, штат Род-Айленд. С машиной этой я был знаком. Когда-то она принадлежала
летнему лагерю в Нью-Гэмпшире, где мы с Эдди вместе работали. Как и все преподаватели, мы
по очереди возили учеников, обычно на более вместительных машинах, - в церковь, на танцы,
в кино. А эта легковая, прозванная "Ханной" - по знаменитой в те годы песне "Бессердечная
Ханна", - служила для обычных недалеких поездок: в соседнюю деревню на почту, в бакалею,
к врачу, а случалось, везла несколько преподавателей на вечеринку, угощаться яблочной
водкой. "Ханна" послужила верой и правдой и уже разваливалась. Два года назад дирекция
лагеря продала ее Эдди за пятьдесят долларов. Эдди был прирожденный механик. Бедная
"Ханна" мечтала только об отдыхе в каком-нибудь нью-гэмпширском овраге, но Эдди
непрерывно ее воскрешал. Он знал ее "повадки" и "ублажал" ее. Она возила его в
Нью-Гэмпшир, Род-Айленд, Нью-Джерси и обратно. Я предложил за машину двадцать пять
долларов и попросил дать мне простейшие наставления на случай поломок. Он согласился, я
прокатил его в Трентон и обратно, и "Ханна" слушалась превосходно. Он позвал меня с собой в
Провиденс, но я сказал, что переночую в Нью-Йорке и буду у него завтра. Он захватил два
моих чемодана и книжки - скромное имущество, которое накопилось у меня в школе. Сюда
входили два последних тома моего драгоценного Дневника. Я отправился в Нью-Йорк с легким
саквояжем. С полудня этого вторника я был свободен как птица.
Нью-Йорк казался мне тогда самым замечательным городом в мире, и сейчас, спустя
почти пятьдесят лет, я того же мнения. Я уже видел и успел полюбить многие города: Рим и
Париж, Гонконг и Шанхай, где прошла часть моего детства; позже я не чувствовал себя чужим
и в Лондоне, Берлине, Риме, Вене. Но ни один из них не мог сравниться с Нью-Йорком по
разнообразию, неожиданности и по климату.
Необыкновенный его климат отличается не только знаменитыми крайностями жары и
холода, но и ясными солнечными днями при крепком морозе, и тем блаженным теплом, какое
бывает в июле и августе. Кроме того, я верил (и сейчас верю) в теорию, поддерживаемую время
от времени так называемыми авторитетами, что существует некий магнитный пояс в сотню
миль шириной и в тысячу длиной, простирающийся под почвой от Нью-Йорка до Чикаго.
Людей, живущих в этой области, возбуждает гальваническая сила; они шустры,
изобретательны, склонны к оптимизму и недолговечны. Среди них распространены болезни
перегруженного сердца. Перед ними стоит тот же выбор, что и перед Ахиллом: короткая, но
яркая жизнь или тихая и малосодержательная. Мужчины, женщины и дети чувствуют это
силовое поле, пронизывающее мостовые Нью-Йорка, Чикаго и городов между ними, -
особенно весной и осенью. Энтомологи сообщали, что даже муравьи в этой области двигаются
быстрее.
Я собирался - как не раз уже делал - заночевать в клубе студенческого сообщества, в
которое вступил в Йейлском университете, а вечером пойти на свидание. Еще из школы я
позвонил кое-каким нью-йоркским знакомым:
- Доброе утро, говорит доктор Колдуэлл из Монреаля. Можно попросить миссис
Денхем?
Ответил дворецкий:
- Миссис Денхем в Северной Каролине, сэр.
- А-а, спасибо. Я позвоню в следующий приезд.
- Благодарю вас, сэр.
- Доброе утро, говорит доктор Колдуэлл из Монреаля. Можно попросить мисс Ла
Винья?
- Вам мисс Ла Винья какая, Анна или Грация?
- Мисс Грацию, если можно.
- Грация живет в другое место. Она работает Ньюарк. Косметический салон "Аврора",
смотрите телефонная книга.
- Спасибо, миссис Ла Винья. Я позвоню ей туда.
Разочарование было столь острым, что я изменил свои планы. В Нью-Йорке я сразу
пересел на другой поезд и поехал в Провиденс. Остановившись в гостинице, я на другой день
пошел к Эдди Линли за машиной.
У меня еще не было ясных планов на лето. Мне говорили, что в провинции Квебек жизнь
недорогая. Остановлюсь ненадолго в окрестностях Бостона, которых почти не знаю, осмотрю
Конкорд, пруд Уолден, Салем; оттуда двинусь на север через Мэн, пошлю отцу открытку с его
родины... словом, что-нибудь такое.
С меня было довольно того, что я могу сесть за руль собственной машины и передо мной
- все дороги северного полушария... и четыре месяца без единого обязательства.
2. ДЕВЯТЬ НЬЮПОРТОВ
Итак, в середине дня я пошел к Эдди Линли за "Ханной" и пожитками, которые были в
ней сложены. Я попросил его проехаться со мной по городу и дать мне последние наставления
касательно норова старой машины.
Вдруг я увидел знак: "НЬЮПОРТ, 30 МИЛЬ".
Ньюпорт! Съезжу-ка в Ньюпорт, где семь лет назад я служил - вполне скромно,
поднявшись от рядового до капрала, - в береговой артиллерии, охранявшей бухту
Наррагансетт. В свободные часы я много гулял по окрестностям. Я полюбил город, бухту, море,
непогоды, ночное небо. Я знал там только одну семью, гостеприимных друзей, которые
откликнулись на призыв "Пригласите военнослужащего на воскресный обед", и у меня
сложилось благоприятное впечатление о местных жителях. Хваленый курорт богачей выглядел
скучно: особняки были заколочены, а из-за ограничений на бензин машин на Бельвью авеню
почти не осталось. У меня родилась идея, как подработать на жизнь, не тратя целого дня и моих
сбережений. Я довез Эдди до дома, пожал руки его родным, отдал ему двадцать пять долларов
и направился к острову Акуиднек, где стоит Ньюпорт.
Что за день! Сколько обещаний в припоздавшей весне! Как дает себя знать близость
соленого моря!
"Ханна" вела себя прилично до самой черты города, а там начала кашлять и засбоила.
Мы, однако, не сдавались и доползли до Вашингтон-сквера, где я остановился узнать адрес
Христианской ассоциации молодых людей - не "Армейской и флотской X", которая
помещалась напротив, а гражданской "X". Я вошел в магазинчик, где продавались газеты,
открытки и т.п. (Семья владельцев еще появится в этой книге - в главе "Мино".) Я позвонил в
"X" и спросил, есть ли свободные комнаты. Я жизнерадостно добавил, что мне меньше
тридцати лет, крещен в Первой конгрегационалистской церкви в Мэдисоне, штат Висконсин, и
что я довольно общителен. Усталый голос ответил: "Отлично, дружище, меньше пены!
Пятьдесят центов за ночь". "Ханна" не хотела ехать дальше, но я все-таки убедил ее свернуть
на Темза-стрит. Я остановил ее перед "Джосайя Декстер. Гараж. Ремонт". Механик долго и
вдумчиво осматривал машину, изрекая слова, недоступные моему разумению.
- Сколько это будет стоить?
- Судя по всему, долларов пятнадцать.
- Вы покупаете старые машины?
- Брат покупает. Джосайя! Джосайя! Драндулет предлагают!
Это был 1926 год, когда все механики, электрики и водопроводчики были не только
добросовестны, но и считались в каждом уважающем себя доме незаменимыми. Джосайя
Декстер был гораздо старше брата. Такие лица, как у него, попадаются только на дагерротипах
судей и пасторов. Он тоже осмотрел машину. Братья посовещались.
Я сказал:
- Если вы отвезете меня с багажом в "X", я продам вам машину за двадцать долларов.
Джосайя Декстер ответил:
- По рукам.
Мы перенесли мои вещи в его машину, и я хотел уже было сесть, как вдруг сказал:
"Минутку!" Воздух кружил мне голову. Я был в миле от того места, где прошла часть
двадцатого и двадцать первого годов моей жизни. Я повернулся к "Ханне" и погладил ее по
капоту. "Прощай, "Ханна", - сказал я. - Расстаемся друзьями... Ты меня понимаешь?" Потом
я прошептал в ближнюю фару: "Старость и смерть никого не минут. Даже самая усталая река
приходит к морю. Как сказал Гете: "Balde ruhest clu auch".
Затем я уселся рядом с Декстером. Он медленно проехал квартал и спросил:
- Давно у вас эта машина?
- Я был владельцем этой машины один час двадцать минут.
Еще квартал.
- Вы из-за каждой своей вещи так распаляетесь?
- Мистер Декстер, во время войны я служил в форте Адамс. Я сюда вернулся. В
Ньюпорте я - четверть часа. Прекрасный день. Прекрасное место. Немного закружилась
голова. От счастья до печали - один шаг.
- Можно узнать, что вы сказали машине?
Я повторил то, что сказал, и перевел немецкую фразу: "Подожди немного, отдохнешь и
ты".
- Фразы избитые, мистер Декстер, но последнее время я замечаю, что если мы избегаем
банальностей, то и банальности начинают нас избегать. Я никогда не смеюсь над
стихотворениями Генри Лонгфелло, который прожил много счастливых недель в Ньюпорте и
окрестностях.
- Это я знаю.
- Вы не скажете, где тут можно взять напрокат велосипед?
- У меня.
- Тогда я буду у вас в гараже через час... Мистер Декстер, я надеюсь, мое легкомыслие
вас не обидело?
- У нас в Новой Англии легкомыслие не в чести, но ничего обидного вы не сказали...
Еще разок - как там написал этот немец?
- В стихах он обращался к себе, поздно ночью, в башне, среди глухих лесов. Он написал
их алмазом на окне. Это - последние слова самого знаменитого в немецком языке
стихотворения. Ему было двадцать с чем-то лет. Отдыха он ждал до восьмидесяти трех.
Мы подъехали ко входу в "X". Он остановил машину и продолжал сидеть, держа руки на
руле, потом сказал:
- Завтра будет пять недель, как умерла моя жена... Она была высокого мнения о стихах
Лонгфелло.
Он помог мне перенести вещи в вестибюль. Потом вручил мне двадцатидолларовую
бумажку, слегка кивнул, сказал: "Всего вам хорошего" - и вышел на улицу.
Через час, когда я пришел в гараж, самого Джосайи Декстера не было, но его брат помог
мне выбрать, как мы говорили в те годы, "машину". Свернув на Темза-стрит, я отправился на
знаменитую здесь "десятимильную прогулку". Я миновал вход в форт Адамс ("Капрал Норт
Т.!" - "Здесь, сэр!"), дом Агасси ("Когда еще рождался так легко таких познаний кладезь?") и
выехал к молу перед домом Бадлонга. Ветерок дул в лицо, и я глядел через сверкающее море в
сторону Португалии.
Каких-нибудь полгода назад - охваченный усталостью - я разглагольствовал перед
коллегой-преподавателем: "Не морочь себе голову. Море - не доброе, не жестокое. Оно такое
же бессмысленное, как небо. Просто большое скопление H2O... И даже слова "большой" и
"маленький", "прекрасный" и "ужасный" - это оценки и мерила, прилагаемые сознанием
человека среднего роста, краски и формы, которые означают, приемлем предмет или вреден,
съедобен или не съедобен, привлекателен ли сексуально, приятен ли на ощупь и так далее. Весь
физический мир - чистая страница, на которой мы пишем и стираем наши зыбкие и
переменчивые объяснения сущему. Если у тебя потребность изумляться, обратись к стакану
воды или капле росы
- начни отсюда; дальше не продвинешься". Но нынче днем, в конце апреля,
единственное, на что я был способен, это задыхаться словами: "О, море!.. О, могучий океан!"
Десятимильную прогулку я не закончил, а вернулся в город коротким путем. Мне
хотелось побродить по тем улицам, где я часто гулял во время первого пребывания в городе.
Особенно хотелось мне снова взглянуть на дома моей любимой эпохи - восемнадцатого века:
церковь, ратушу, особняки; снова полюбоваться на великолепные деревья Ньюпорта -
высокие, тенистые и очень разные. Климат (не почва) восточного Род-Айленда
благоприятствовал росту больших экзотических деревьев. Объясняют, что целое поколение
ученых мужей забавы ради сажало чужеземные деревья на острове Акуиднек, а в следующем
поколении яхтсмены соперничали друг с другом, привозя сюда экземпляры из далеких мест.
Было положено много трудов, почву из внутренних районов доставляли обозами. Впоследствии
я обнаружил, что многие владельцы даже не знают названий деревьев, украшающих их имения:
"Мы думаем, что это баньян или... или бетель", "Кажется, дедушка говорил, что оно из
Патагонии... Цейлона... Японии".
Одним из моих юношеских увлечений была археология; я чуть ли не год провел в Риме,
знакомясь с ее методами и достижениями. Но еще задолго до этого, как и многих других
мальчишек, меня заворожило великое открытие Шлимана на месте древней Трои - девять
городов, один на другом. За четыре с половиной месяца, о которых я собираюсь рассказать, я
обнаружил - или думал, что обнаружил, - что Ньюпорт в штате Род-Айленд состоит из
девяти городов, местами взаимопроникающих, местами почти не связанных друг с другом и в
разной степени прекрасных, волнующих, нелепых, заурядных, а один - так просто жалкий.
ПЕРВЫЙ ГОРОД: следы ранних поселенцев, деревня семнадцатого века со знаменитой
круглой каменной башней, описанной в стихотворении Лонгфелло "Скелет в броне"; долгое
время ее считали древним сооружением хищных викингов, ныне же общее мнение склонилось
к тому, что это мельница, построенная отцом или дедом Бенедикта Арнольда.
ВТОРОЙ ГОРОД относится к восемнадцатому веку, и ему принадлежит несколько
прекраснейших общественных и частных зданий Америки, именно этот город сыграл такую
важную роль в Войне за независимость, отсюда горячие и великодушные французские друзья
нашего восстания, предводительствуемые Рошамбо и Вашингтоном, повели морскую
кампанию, которая изменила ход войны.
ТРЕТИЙ ГОРОД включает в себя то, что осталось от одного из самых оживленных портов
Новой Англии, дотянувшего кое-как до двадцатого века на приморской стороне Темза-стрит, с
ее причалами, доками, лавочками, благоуханием пеньки и смолы, развешанными там и сям
сетями и парусами для починки, и теперь живущего главным образом яхтами и прогулочными
судами, которые стоят в гавани; больше всего он напоминает о себе вереницей баров и таверн
- тех особых, милых сердцу моряка притонов, куда редкий сухопутный человек отважится
заглянуть вторично.
ЧЕТВЕРТЫЙ ГОРОД принадлежит армии и флоту. Уже давно существует система
фортов, охраняющих бухту Наррагансетт. Военно-морская база и учебный лагерь сильно
разрослись во время войны - особый мир.
ПЯТЫЙ ГОРОД населяли с начала девятнадцатого века немногочисленные
высокоинтеллектуальные семейства из Нью-Йорка, Кембриджа, Провиденса, открывшие для
себя прелести Ньюпорта как летнего курорта. (Бостонцев приезжало мало; у них свои курорты
на Северном берегу и Южном берегу.) Генри Джеймс, философ-сведенборгианец, привез сюда
свою семью, включая юного философа и юного романиста. В последнем, неоконченном романе
Генри Джеймс-младший мысленно возвращается сюда, разворачивая действие "Башни из
слоновой кости" среди домов и лужаек, окаймленных Скалистой аллеей. Здесь дожила до
преклонных лет Джулия Уорд Хау, автор "Боевого гимна Республики". Здесь обосновалась
группа гарвардских профессоров. Дом Жана-Луи Рудольфа Агасси, который я только что
миновал, был переоборудован в гостиницу; она существует и ныне, в 1972 году. В один из
последующих приездов мне удалось занять пятиугольную комнату в башенке над домом; из
этой волшебной комнаты видны были ночью огни шести маяков и слышны гудение и звон
такого же числа морских буев.
Затем, заселяя ШЕСТОЙ ГОРОД, явились самые богатые, основатели империй, многие -
из своих замков на Гудзоне
...Закладка в соц.сетях
