Жанр: Драма
Теофил норт
...надцатом
году нам пришлось забрать Билла Оуэнса, матроса торгового флота, двадцати одного года,
родившегося и выросшего в Ньюпорте. Он напивался из вечера в вечер и начинал рассказывать
всякие ужасы про дом Уикоффов. Мы не могли этого допустить. В камере он вопил и бредил;
мы пытались разобраться в его бреде.
Тут шеф заставил нас подождать, пока раскуривал сигару. (В гостиных у миссис Крэнстон
не курили.)
- Мистер Уикофф отсутствовал по шесть-восемь месяцев кряду. Он был коллекционер.
Чего, миссис Крэнстон, - акульих зубов?
- Ракушек и китайских вещиц, шеф. Он завещал их этому большому музею в
Нью-Йорке. - Информация в Ньюпорте никогда не бывает точной - свойство
интеллектуального климата.
- Все это время дом находился на попечении дворецкого по фамилии Харланд. Харланд
сам набирал слуг.
- Девушек он подбирал в Нью-Йорке, шеф. Я к ним не имела никакого касательства.
- Свет в окнах горел до полуночи. Все казалось в полном порядке. Оуэнса, в ту пору
мальчика лет двенадцати, наняли таскать уголь для каминов и выносить помои - на мелкие
домашние работы. Я думаю, миссис Крэнстон со мной согласится, что слуги похожи на
школьников: им нужна твердая рука. Стоит выйти учителю, как подымается тарарам.
- Боюсь, что в ваших словах есть доля правды, шеф, - сказала миссис Крэнстон, качая
головой. - Сколько раз я в этом убеждалась.
- Мистер Уикофф плохо разбирался в людях. Его дворецкий Харланд был сумасшедший
дальше некуда... Билл Оуэнс говорил, что его отправляли домой в шесть часов вечера, когда он
кончал работу. Но несколько раз он пробирался обратно в дом. Передние комнаты были ярко
освещены, но двери и окна столовой завешены фетровыми шторами - толстыми фетровыми
шторами. Они не могли устраивать свои шабаши на кухне - нет, куда там! Они были хозяева и
желали пользоваться хозяйской столовой. Оуэнс говорил, что прятался в стенных шкафах и
подглядывал сквозь щелку в шторах. И видел ужасные вещи. Он рассказывал всем и каждому
на Темза-стрит, что видел балы с раздеванием догола и, как он выразился, "с людоедством".
- Шеф, этого слова вы никогда не говорили!
- Вот, а он говорил. Я уверен, что он этого не видел, но он-то думал, что видел.
- Боже милостивый! - сказала миссис Крэнстон и перекрестилась.
- А что еще может подумать двенадцатилетний мальчик, если увидит, как полусырое
мясо едят прямо руками .
- Господи помилуй! - сказала миссис Крэнстон.
- Я не знаю, что увидел мистер Уикофф, но очень может быть, что он увидел фетровые
шторы, и пятна от сырого мяса по всему полу, и свинство в лицах слуг... Извините за
выражение, но слухи - как вонь. Понадобилось три года, чтобы россказни Билла Оуэнса
доползли с Темза-стрит до бюро найма миссис Тербервилл. А слух всегда чем дальше, тем
чернее. Что вы на это скажете, мистер Норт?
- Что ж, шеф, я думаю, ни убийства, ни даже членовредительства там не было; было
просто скотство, и в воображении людей оно как-то связалось с "нечистым".
- И теперь мы ничего не можем исправить. Не забывайте, на стол к полиции это никогда
не попадало. Горячечный бред пьяницы - не показания. Оуэнс ушел в плавание, и с тех пор о
нем не слышали. Рад был познакомиться с вами, мистер Норт.
Я узнал то, что мне было нужно. Мы расстались с обычными моими лживыми
заверениями, что, если я выясню новые подробности, я сразу же поделюсь с ним. Что касается
меня, задача была решена; но мне уже не давала покоя задача гораздо более трудная: каким
способом снять проклятье, тяготеющее над домом Уикоффов? Объяснения и призывы к разуму
бессильны против глубоко въевшихся - и даже лелеемых - страхов.
У меня мелькнула идея.
Однажды, придя туда в очередной раз, я увидел на дорожке ландо, кучера и пару, как
говорили когда-то, "залетных". Мисс Уикофф собиралась уходить. Она извинилась, сказав, что
ее вызвали к больной подруге: она вернется через полчаса. Горничная стояла рядом.
- Мисс Уикофф, разрешите мне осмотреть комнаты на первом этаже. Я в восторге от той
части дома, которую мне удалось увидеть, и хотел бы полюбоваться другими комнатами.
- Ну, конечно, мистер Норт. Не стесняйтесь, пожалуйста. Я думаю, миссис Дилейфилд с
удовольствием ответит на любые вопросы.
Был чудесный весенний день. Все двери настежь. Я осмотрел большой зал со всех сторон;
впервые увидел столовую и библиотеку. Повсюду приковывало внимание совершенство
деталей, но больше всего поражала гармония здания в целом. "Это Палладио, - подумал я. -
Он сам был наследником великих мастеров, а это - его потомство, так же как Версаль; но это
ближе к итальянскому источнику". Когда я возвращался через большой зал к моему рабочему
столу, миссис Дилейфилд сказала:
- Много лет назад, до того как хозяин стал уезжать в экспедиции, здесь устраивали
музыкальные вечера. Вы слышали про Падеревского, мистер Норт?.. Он здесь играл; и Уле
Булль, норвежский скрипач. И мадам Нелли Мельба - вы слышали про такую? Как чудесно
пела! Славное было время. А теперь - кто бы мог подумать! Прямо обидно, правда?
- Скажите, миссис Дилейфилд, вам ведь не приходилось видеть или слышать здесь
что-нибудь такое, тревожное?
- Нет, нет, сэр, ничего такого!
- Вы согласились бы здесь ночевать?
- Пожалуй, нет, сэр. Я понимаю, все это, наверно, глупости, но мы не всегда хозяева
своим чувствам, понимаете, что я хочу сказать?
- А что, люди думают, здесь произошло?
- Мне не хочется об этом говорить и думать, сэр. Одни говорят одно, другие говорят
другое. По-моему, лучше в это не вдаваться.
Разборка писем продолжалась. Мисс Уикофф, по-видимому, испытывала облегчение от
того, что никаких признаков зловещего свойства мы не обнаружили. Мы продолжали читать
просто для удовольствия, потому что Уикоффы замечательно писали письма. Но мысль о том,
что можно предпринять, постепенно созревала у меня в голове.
Я говорил о том, как в юности мечтал о разных профессиях. Журналистика не
принадлежала к их числу. Отец мой был редактором газеты - и до и после консульства в
Китае. Он делал свою работу с энтузиазмом, которого я не разделял. На мой взгляд, его ремесло
слишком смахивало на манипуляцию общественным мнением, пускай даже в благих целях.
Мой замысел восстановить доброе имя дома Уикоффов основывался именно на этом, но я не
знал, как подступиться к делу.
Дорогу мне открыл случай.
История моих отношений с домом Уикоффов распадается на две части. Вторая часть
привела меня в Восьмой город - приспешников и паразитов, с которыми у меня было столько
общего. Она привела меня к Флоре Диленд.
К пятой неделе в Ньюпорте мое расписание стало обременительным. В казино вернулся
профессиональный тренер и освободил меня от второго часа упражнений с детьми, но я весь
день был занят - то французским, то латынью, то арифметикой, то в одном доме, то в другом.
Я искал в городе более или менее тихого места, где можно спокойно съесть второй завтрак. В
самой середке Девятого города я нашел Шотландскую кондитерскую девиц Лафлин, где
развивался роман Дианы Белл с Хилари Джонсом. Посещали ее конторщицы, учителя обоего
пола, домохозяйки, отправившиеся "в город за покупками", - нешумное общество. Еда была
простая, хорошо приготовленная и дешевая. Там мне явилось странное видение - и я надеялся,
что оно явится опять: высокая женщина, сидевшая особняком и одетая, как мне представлялось,
по самой последней моде. И она появилась снова. Она была в шляпе, похожей на гнездо, где
сидит тропическая птица, и замысловатом платье из материала, называвшегося, кажется,
"переливчатым атласом", - синь и зелень павлиньего пера вперемешку. Чтобы приступить к
завтраку, ей пришлось снять перчатки и поднять вуаль - и это было сделано с
непреднамеренным как будто изяществом. Черт побери! Кто ото? Как и в прошлый раз, когда
она входила или поднималась уходить, комнату наполняло шуршание сотни юбок. Кто же она и
главное - зачем пожаловала к нашему скромному столу?
Строго говоря, ее лицо не было красивым. Нормы женской красоты меняются от века к
веку, а иногда и чаще. Лицо у нее было длинное, узкое, бледное и костлявое. Позже вы
услышите, как Генри Симмонс назовет его "лошадиным". Такие лица встречаются на
фламандских и французских картинах пятнадцатого и шестнадцатого веков. Самое лестное, что
можно было сказать о нем в 1926 году, это, что оно "аристократическое", - характеристика
скорее оправдательная, чем лестная. Зато "корпус", как говорилось у нас, изголодавшихся
солдат в форте Адамс, иначе - сложение, фигура, - был у нее бесподобный.
Можете вообразить мое удивление, когда она, покидая кондитерскую, подошла ко мне,
протянула руку и сказала:
- Вы, наверно, мистер Норт. Я давно хотела с вами познакомиться. Я миссис Эдвард
Дарли. Можно присесть на минуту?
Она неторопливо уселась, причем смотрела мне в глаза, как бы радуясь приятной встрече.
Я где-то слышал, что первое, чему учат молодую актрису в театральной школе, это садиться не
опуская глаз.
- Может быть, вы меня лучше знаете по псевдониму. Я Флора Диленд.
Я жил укромной академической жизнью. Я принадлежал к тем жалким тридцати
миллионам американцев, которые никогда не слышали о Флоре Диленд. Большинство
остальных среди этих тридцати миллионов вообще не привыкли читать что бы то ни было. Тем
не менее я произвел разные одобрительные звуки.
- Вам хорошо живется в Ньюпорте, мистер Норт?
- Да, очень даже.
- И где вы только не бываете! Вы вездесущи - читаете вслух доктору Босворту
чудесные работы о епископе Беркли; читаете басни Лафонтена с девочкой Скилов. В вашем
возрасте - и столько познаний! И ума тоже - я имею в виду находчивость. Как вам удалось
помешать нелепому побегу Дианы Белл - подумать только! Диана, можно сказать, моя
родственница, через Хаверлеев. Своевольная девица. Это просто чудо, что вы уговорили ее не
валять дурака. Пожалуйста, расскажите, как вам удалось.
Я никогда не был красивым мужчиной. Все, что есть во мне, унаследовано от предков,
вместе с шотландским подбородком и висконсинскими зубами. Элегантные женщины никогда
не шли через всю комнату, чтобы со мной познакомиться. Я недоумевал, что кроется за этим
дружелюбием, - и вдруг меня осенило: Флора Диленд была "пачкунья", газетная сплетница. С
ней я очутился в Восьмом городе - прихлебателей и паразитов. Я сказал:
- Миссис Дарли... мадам, как прикажете вас называть?
- О, зовите меня мисс Диленд. - И беспечно добавила: - Можете звать меня Флорой -
я ведь работница.
- Флора, о мисс Белл я не могу сказать ни слова. Я дал обещание.
- Что вы, мистер Норт, это не для печати! Меня просто интересует ум и
изобретательность. Мне нравятся находчивые люди. Я, наверно, несостоявшаяся романистка.
Давайте будем друзьями. Ладно? - Я кивнул. - У меня ведь есть другая жизнь, не имеющая
ничего общего с газетами. У меня коттедж в Наррагансетте, и я люблю по субботам и
воскресеньям принимать гостей. Для гостей - отдельный коттедж, он к вашим услугам. Всем
нам время от времени нужны перемены, правда? - Она встала и снова протянула руку. -
Можно вам позвонить в ХАМЛ?
- Да... да.
- А как мне вас звать - Теофил?
- Тедди. Предпочитаю, чтобы меня звали Тедди.
- Вы должны мне рассказать про доктора Босворта и епископа Беркли, Тедди. Ну и
семейка там, в "Девяти фронтонах"! Еще раз до свидания, Тедди, и, пожалуйста, приезжайте в
мой милый маленький "Кулик" - поплавать, поиграть в теннис и в карты.
Работница со ста двадцатью миллионами читателей, и фигурой, как у Ниты Нальди, и
голосом, подобным дымчатому бархату, как у Этель Барримор... О, мой Дневник!
Не к миссис Крэнстон обращаться с таким вопросом. Тут требовался мужской разговор.
- Генри, - сказал я, когда мы натирали мелом кии у Германа, - а что за пачкуны
подвизаются у нас в городе?
- Странно, что вы это спрашиваете, - сказал он и продолжал игру. Когда мы кончили
партию, он поманил меня к самому дальнему столу и заказал наши обычные напитки. -
Странно, что вы это спрашиваете. Я вчера видел на улице Флору Диленд.
- Кто она?
Во всех парикмахерских и биллиардных есть столы и полки со свежим и старым чтивом
для посетителей, ожидающих своей очереди. Генри подошел к такой кипе и безошибочно
вытащил воскресное приложение одной бостонской газеты. Он развернул его и расстелил
передо мной: "Нью-йоркский судья винит матерей в том, что в высших слоях общества
участились разводы. От нашего специального корреспондента Флоры Диленд".
Я прочел. Жуткая картина. Имена не названы, но для читателя более искушенного, чем я,
намеки прозрачны.
- Ковбой, - продолжал Генри (он полагал, что Висконсин - сердце Дикого Запада). -
Флора Диленд происходит из самых старинных и почтенных семей Нью-Йорка и Ньюпорта. Не
из каких-нибудь там железнодорожных и угольных - настоящая Старая Гвардия. В родстве со
всеми. Очень живая - как говорят, "гуляет". Не обошлось без ошибок. Можно разбить
семью-другую, но не разбивай семью, где разбивается капитал. Свою долю простительных
ошибок она всю выбрала. Один лишился из-за нее наследства. Родственники не желают ее
знать. Вы улавливаете, дружище? Что делать бедной девушке? В долг не дает даже тетя
Генриетта. Сколько можно? Тогда она берет бумагу и перо; становится пачкуньей - с пылу, с
жару, вся подноготная. Вроде... вроде... ну, многие жены не укладываются в свой бюджет;
боятся сказать мужьям; где мы закладываем нашу бриллиантовую диадему? В Висконсине это
идет нарасхват. Ну, то, что она пишет под фамилией Диленд, более или менее пристойно; но мы
знаем, что она пописывает и под другими фамилиями. У нее есть колонка "Что мне шепнула
Сюзанна" - подписывается "Белинда". Глаза на лоб лезут. Видно, заколачивает большие
деньги, так и эдак. Еще разъезжает с лекциями: "Девушки Ньюпорта". Смешные истории про
то, какие мы тут мартышки.
- Генри, она все лето живет в Ньюпорте?
- Куда ей тут деваться? В коттеджи Лафоржа ее и не подумают пустить. В "Мюнхингер
Кинге" правило, то есть говорится, что правило: пускают не больше чем на три ночи. У нее дом
в Наррагансетте. Там веселее, чем в Ньюпорте, - лучше пляжи, моложе публика, местечки
поукромней, клубы, где можно играть, - всякое такое.
- Где она добывает сведения?
- Никто не знает. Может быть, свои агенты - например, сестры в больницах. Пациенты
болтают. Много болтают в косметических кабинетах. Слуги - почти никогда.
- Она красивая, Генри?
- Красивая? Красивая?! У нее лицо как у лошади.
Пришло приглашение в "Кулик". В субботу, к обеду, и до утра понедельника:
"Купальных костюмов для вас тут сколько угодно. Но он вам понадобится только днем. В
полночь мы часто купаемся au naturel , чтобы остыть". Простыть, я полагаю: в Новой Англии
до августа в воду влезть невозможно.
Я отправлялся туда, чтобы привлечь Флору Диленд к осуществлению моего ПЛАНА,
касавшегося дома Уикоффов; Флора Диленд пригласила меня потому, что хотела получить от
меня нужные сведения. Я предвидел сделку в той или иной форме. Я хотел попросить ее об
услуге. Возможности завести небольшой роман я всерьез не рассматривал; я никогда не
занимался таким делом с женщиной почти на пятнадцать лет старше меня, но как поется в
старом гимне: "Когда зовет опасность или долг - спеши, не медли".
Я думал о том, как бы мне с моим велосипедом покинуть остров незаметно для полиции и
жителей. Выручил случай. Когда я ждал на причале первого парома (в те дни, как, вероятно,
помнит читатель, до Наррагансетта добирались на двух паромах), меня окликнули из стоявшей
машины:
- Герр Норт!
- Герр барон!
- Вас подвезти? Я еду в Наррагансетт.
- Я тоже. У вас найдется место для моего велосипеда?
- Конечно.
Это был барон Эгон Бодо фон Штамс, которого я много раз встречал в казино и развлекал
своей воодушевленной, но не совсем объезженной немецкой речью. Всем, кроме Билла
Уэнтворта и меня, он был известен как Бодо. Он был атташе австрийского посольства в
Вашингтоне и второй раз приехал на летний отпуск в Ньюпорт - гостем в дом Венеблов
"Прибойный мыс", хотя сами хозяева отсутствовали. Он был симпатичнейший малый. Двумя
годами старше меня, искренний и добрый до наивности. Я сел в машину и пожал ему руку. Он
сказал:
- Меня пригласила на субботу мисс Флора Диленд - вы ее знаете?
- Я тоже приглашен.
- Чудесно! А то я не знал, кого там встречу.
Мы поговорили о том о сем. На втором пароме я спросил:
- Герр барон, где вы познакомились с мисс Диленд?
Он рассмеялся:
- Она подошла ко мне и представилась на благотворительном базаре в пользу увечных
детей в церкви на Спринт-стрит.
Полчаса я помалкивал. Но когда мы подъехали к воротам нашей хозяйки, сказал:
- Герр барон, остановите на секунду машину. Я хочу убедиться, что вы понимаете, куда
едете.
Он остановил машину и вопросительно посмотрел на меня.
- Вы дипломат, а дипломат всегда должен точно знать, что творится вокруг него. Что вы
знаете о мисс Диленд - и в чем ее интересы?
- Да мало что знаю, старина. (Бодо учился в Итоне.) Только, что она - родственница
Венеблов и писательница; романы и так далее.
Помолчав, я сказал:
- Венеблы не приглашают ее к себе по меньшей мере пятнадцать лет. Они могут очень
обидеться, если узнают, что вы у нее гостили. По рождению она принадлежит к их классу и
кругу, но выбыла из него. Не спрашивайте меня как: я не знаю. Зарабатывает она тем, что
поставляет каждую неделю статейки о так называемом свете. В Вене у вас есть такие
журналисты?
- Да, есть, политические! Очень грубые.
- Ну, а мисс Диленд очень грубо пишет о частной жизни отдельных людей.
- И обо мне напишет грубо?
- Я думаю, нет, но скажет, что вы у нее гостили, и это придаст достоверность ее
историям о других людях - например, Венеблах.
- Но это ужасно!.. Спасибо, спасибо, что сказали. Я, пожалуй, высажу вас возле дома,
вернусь в Ньюпорт и позвоню ей, что у меня грипп.
- Герр барон, по-моему, это будет мудро. Вы представляете свою страну.
Он обернулся и спросил меня напрямик:
- Тогда почему вы к ней идете? Если она так некрасиво поступает, зачем вы здесь?
- Ну, герр барон...
- Не зовите меня "герр барон"! Зовите меня Бодо. Если вы настолько добры, что
открыли мне глаза на мою ошибку, будьте добры до конца и зовите меня Бодо.
- Спасибо. Я буду звать вас Бодо только в этой машине. Я служащий казино, я учитель с
велосипедом и получаю по часам.
- Но мы в Америке, Теофил. - Какое прекрасное имя! - Здесь через пять минут все
зовут друг друга по имени.
- Нет, мы не в Америке. Мы в маленькой экстерриториальной провинции, где к
сословным различиям еще более чутки, чем в Версале.
Он рассмеялся, потом серьезно повторил:
- Почему вы здесь?
- Я скажу вам в другой раз. - Я показал на дом. - Это часть ньюпортского полусвета.
Мисс Диленд, что называется, declassee . Ее подвергли остракизму, но летом она только и
думает что о Ньюпорте - своем Потерянном рае. Я не знаю, кто еще сегодня будет, но подонки
держатся вместе - так же, как вы, сливки.
- Я иду с вами. Мне все равно, что она обо мне напишет.
Он запустил мотор, но я не дал ему тронуться.
- Мне Флора Диленд интересна. Она настоящая пария. Она знает, что занимается
унизительным делом, но при этом в ней есть какая-то отвага. Как по-вашему, она красива?
- Очень красива. Она похожа на фламандскую мадонну из слоновой кости. У нас есть
такая. Черт побери, Теофил, я тоже хочу на это поглядеть. Вы совершенно правы: я живу на
маленькой арене, как цирковая лошадь. Мне надо видеть и подонков. Если Венеблы про это
услышат, я извинюсь. Я извинюсь до того, как они услышат. Скажу: попал впросак - я
иностранец.
- Бодо, но ведь может услышать и ваш посол. Сегодня гости наверняка напьются; будут
бить посуду. Всякое может случиться. Флора намекала, что мы, возможно, пойдем купаться
mutternackt . Соседи донесут, и полиция заберет нас в каталажку. Это будет пятнышко в вашем
послужном списке, герр барон, извините, Бодо.
С минуту он молчал.
- Но я хочу это видеть. Теофил, позвольте мне там пообедать. Потом я скажу, что жду
звонка из Вашингтона и должен вернуться в Ньюпорт.
- Хорошо, но скажите с порога. В субботу последний паром отходит в двенадцать.
Он радостно хлопнул меня по спине:
- Du bist ein ganzer Kerl! Vorwarts .
"Кулик" был хорошенький приморский коттеджик дедовских времен: готические
завитушки орнамента, стрельчатые окна - жемчужина. Дворецкий отвел нас к дому для
гостей, где нас встретила служанка и развела по комнатам. Бодо присвистнул: серебряные
щетки для волос, кимоно и японские сандалии для купанья. На стенах афиши Тулуз-Лотрека, на
столиках - "Светский календарь" и "Великий Гэтсби". Служанка сказала: "Господа, коктейли
в семь".
Бодо подошел к моей двери:
- Теофил...
- Герр барон, как раз здесь я хочу, чтобы ко мне обращались "мистер Норт". Что вы
хотели спросить?
- Скажите еще раз, с кем мы будем сидеть за столом.
- Некоторые ньюпортцы помещают тут на лето своих любовниц - будем надеяться, что
две-три таких будут. Воры по драгоценностям - вряд ли, но могут быть сыщики от страховых
компаний, которые их ловят. Не обойдется и без молодых людей, которые желают
протиснуться в "свет" - иначе говоря, искателей наследства.
- Ну-у!
- Мы все авантюристы, чужаки, сомнительная публика.
Он застонал.
- И я должен в одиннадцать уехать! А вам-то ничего не грозит?
- Я вам скажу еще одну причину, почему я здесь. Я выполняю тщательно продуманный
ПЛАН, для чего мне нужна помощь Флоры Диленд. Это никому не причинит ущерба. Если все
получится, я расскажу вам подробности в конце сезона.
- Столько ждать?
- Во время обеда я собираюсь на короткое время овладеть застольной беседой; если
будете слушать внимательно, получите представление о первых шагах в моей стратегии.
Нас просили не переодеваться к обеду, но Флора встретила нас в роскошном платье -
желтого шелка с желтыми бархатными нашивочками и желтыми кружевными штучками, все
желтое разных оттенков. На моем лице выразилось восхищение.
- Мило, правда? - сказала она беспечно. - Это от Ворта, 1910 год - носила моя
матушка. Барон, я счастлива вас видеть. Вам коктейль или шампанское? Я пью только
шампанское. За обедом мы поговорим об Австрии. Когда я была девочкой, моих родителей
представили вашему императору. Я была, конечно, совсем маленькая, но помню, как он каждый
день прогуливался в Ишле.
Бодо принес прочувствованные извинения, что ему надо вернуться в Ньюпорт для
важного телефонного разговора с посольством в воскресенье утром.
- Мой шеф отводит воскресенье для самых важных дел, и меня известили, что он будет
звонить.
- Какая жалость, барон! Вы должны приехать как-нибудь в другой раз, когда будете
свободны.
За столом собралось десять человек, из них только четверо - женщины. В том числе -
очаровательная французская девушка, мадемуазель Демулен, которая сидела рядом с Бодо и
(как он рассказал мне позже) все время его пощипывала, на что он галантно отвечал. Ее шофер,
смахивавший на телохранителя, пришел за ней в половине одиннадцатого, и она нежно
рассталась со своим "bon petit Baron Miche-Miche" (в Бодо было шесть футов росту). Еще там
сидела грузная пожилая дама, в прошлом - шепнула мне Флора - знаменитая артистка
музыкальной комедии; она была увешана драгоценностями и не произносила ни слова, зато ела
и ела, по две порции всего, что подавали. Еще - молодая чета Джеймсонов из Нового Орлеана,
снявшая на лето коттедж по соседству, крайне степенная и явно испытывавшая растерянность.
Я сидел слева от Флоры и рядом с миссис Джеймсон. Я спросил миссис Джеймсон, где она
познакомилась с мисс Диленд.
- Мы познакомились случайно, тут, в деревне. Она выручила моего мужа, когда его
остановила дорожная полиция, а потом пригласила нас на обед. Мистер Норт, кто эти люди?
- Я не могу их обсуждать в этих стенах. Предоставляю этот вопрос вашей
проницательности.
- Моей проницательности очень не по себе.
- Вы на верном пути.
- Благодарю вас. Мы уйдем, как только позволят приличия. А как же вы?
- Ну, миссис Джеймсон, я саламандра. Могу жить в огне, в воде и в воздухе.
И наконец, тут были три молодых человека, прекрасно одетые ("Как одеться к
неофициальному обеду на модном курорте"), постепенно пьяневшие и весьма раскованные.
Разговор зашел о прошлом летнем сезоне в Ньюпорте - о балах и вечерах, куда их
приглашали или не приглашали, о знаменитых хозяйках, чей идиотизм не поддается описанию,
о беспросветной скуке "всей этой жизни".
Наконец я выбрал минуту и заговорил:
- Флора, мне кажется, одна из самых удивительных особенностей Ньюпорта
- деревья.
- Деревья? - Все взгляды устремились на меня.
Я описал породы, ввезенные путешественниками и гарвардскими учеными. Я посетовал
на скудость почвы и картинно изобразил длинные караваны телег, везущих землю из
Массачусетса (мой домысел, но вполне вероятный). Я назвал ливанские кедры и бо, дерево
Будды ("Если уснуть под ним, приснится нирвана; я получу разрешение попробовать на той
неделе"), чилийское дерево тара-тара, которое облетает всякая птица; эвкалипт из Австралии,
чья камедь излечивает астму, ясень Иггдрасиль - "дерево жизни", чьи ягоды прогоняют
меланхолию и отвращают молодых от самоубийства ("Один такой есть в саду Венеблов, где
живет барон").
Бодо глядел с изумлением.
- Тедди, - вскричала Флора, - да вы ангел! Я могу сделать об этом статью!
- Да, в Ньюпорте много необычайного. Например, дом, о котором знаменитый
итальянский архитектор доктор Лоренцо Латта сказал, что это самый красивый дом в Новой
Англии - и самый здоровый. К тому яге построен в девятнадцатом веке. Он назвал его "Дом,
который дышит", "Дом с легкими".
- Дом с легкими! Какой же это дом?
- Вы, наверно, его не знаете. В Ньюпорте есть дом, где большой зал обладает такой
совершенной акустикой, что Падеревский, сыграв там, разрыдался; он попросил прощения у
публики, сказав, что в жизни не играл так хорошо.
- Что это за дом?
- Я почти уверен, что вы его не знаете. Когда там выступал великий норвежский скрипач
Уле Булль, он играл, конечно, на своем Страдивари; но потом он сказал, что сама комната -
лучший в мире Стр
...Закладка в соц.сетях
