Жанр: Драма
Любовь земная 1. Судьба
...в девять вечера, кто-то требовательно забарабанил в дверь
их дома,
Елизавета Андреевна слегка побледнела. Началось, сказала она, успевая поглядеть
на себя в
зеркало, поправила волосы. Накинув на плечи платок, она заглянула в другую
комнату к мужу,
и он тотчас ушел открывать; с тревожным любопытством она ждала, кого это им
послал бог.
Она не знала вошедшего человека, слегка наклонила голову в ответ на его
приветствие.
- Супруга моя, - сказал Анисимов, он уже успел изрядно выпить, Елизавета
Андреевна
видела это по его стеклянно блестевшим глазам. - Лиза, познакомься, пожалуйста,
это
господин Макашин, Федор Михайлович. Так ведь, память мне не изменяет, - Федор
Михайлович?
- Федор Михайлович, - подтвердил Макашин, сжимая в руках фуражку; Елизавета
Андреевна отметила, что фуражка ему тесновата, на лбу осталась потная
красноватая
полоска. - Будем знакомы... Лизавета Андреевна. Из раскулаченных в Густищах,
Федор
Макашин.
Елизавета Андреевна действительно его вспомнила, хотя минутой раньше он
казался ей
совершенно незнакомым.
- Здравствуйте, Федор Михайлович, - сказала она, с любопытством и
настороженностью приглядываясь к неожиданному гостю.
Перед ней стоял крепкий, еще молодой мужчина лет тридцати с лишним, с
высокими
скулами и твердыми, резко очерченными губами, если бы не какая-то жестокость в
лице, он
был бы даже по своему красив; на нем был обыкновенный гражданский пиджак, но
сапоги и
брюки немецкие; Елизавета Андреевна поняла, что на поясе у него револьвер.
Елизавета
Андреевна рассматривала его, и это Макашину нравилось; он улыбнулся хозяйке и
тотчас
повернулся к Анисимову, с гостеприимным видом ожидавшему у стола с водкой и
закусками.
- Я к тебе, Анисимов, поговорить...
- Прошу к столу, Федор Михайлович, за столом и поговорим. Видишь, я словно
чувствовал, все готово. Садись... Или руки помыть? Прошу, вот сюда. Лиза, ты,
может,
что-нибудь посущественней нам приготовишь?
- Простите, что же? - спросила Елизавета Андреевна, захваченная врасплох. -
Есть
телятина холодная, можно картофель отварить... А может быть, Федор Михайлович,
вам борщ
подогреть? Очень вкусный, свежий, со сметаной.
- Да вы не беспокойте себя, Лизавета... Андреевна? По батюшке так, кажется?
- Да.
- Какое беспокойство, - оживился Анисимов, крепко потирая руки. - Можно и
картошечки с дымком. Картошка - незаменимый продукт для русского желудка. Именно
из
нее возникали всякие бунтарские идеи, не надо нам на этот счет прибедняться. У
меня там еще
копченый окорочек висит, отрежу, не печалься, Лиза. Окорочек доспел до лучшей
кондиции, в
меру сух, в меру сочен.
- Богато живете, - скупо похвалил Макашин, и хозяева не могли понять, с
одобрением
ли это было сказано.
"Вот чертова крестьянская натура, всегда она темный лес", - подумал
Анисимов и повел
гостя вымыть руки, подал чистое, до хруста накрахмаленное полотенце, в то же
время пытаясь
догадаться, откуда появился здесь Макашин, как разыскал его, почему у него
револьвер в
кобуре. Садясь за стол, Макашин весело покосился на хозяина.
- Не гадай, Густавович, ворожба тут простая. Подвернулся вовремя, вот и
назначен
начальником полиции Зежского уезда. - Макашин расстегнул ворот тесноватой,
врезавшейся
ему в шею рубашки. - Ну, а что ты здесь остался, сразу доложено было, партийцев,
каких
успели, давно всех взяли, о тебе, Родион Густавович, особый разговор состоялся,
вот и жил ты
до часа в свое удовольствие.
- Подожди, - заторопился Анисимов. - Сейчас за окороком слазаю, ты вот с
Лизой
потолкуй. Лиза, займи гостя.
Елизавета Андреевна, низко склонив голову, чистила картошку, в
эмалированной
кастрюле закипала вода.
- Зря вы это затеяли, Лизавета Андреевна. - Макашин причесался на ощупь,
подул на
расческу и сцрятал ее в карман; он был экономен и точен в движениях. - Я
ненадолго, времени
у меня мало.
- И вы не боитесь? - спросила Елизавета Андреевна, не поднимая головы.
- Страх, он до поры гложет, - не думая, отмахнулся Макашин, всматриваясь в
ровный
пробор в ее все еще густых каштановых волосах. - Мне других дорог не проложено,
давно в
незаконных состою.
- Может быть, вы по-своему правы, Федор Михайлович, и все же... Своя земля,
несмотря
на обиды, остается своей.
- Вы очень по-ученому, Лизавета Андреевна. Родная земля... Кому она родная
мать, а
кому и мачеха. В двадцать пять, в самый сок, я на Соловки высланный, потом
беспризорной
собакой почти десять лет в бегах, по всяким помойкам, под чужим величаньем, с
крадеными,
считай, бумагами. Только вот два последних года и приткнулся в Минске, грузчиком
на склад.
По магазинам всякие сласти развозил, жрали другие, со смаком жрали. Нет,
Лизавета
Андреевна, хоть запоздало, надо и мне свое взять, с чужих подачек сыт не будешь.
Я за
старыми долгами пришел, до последнего медяка за прошлое вытрясу.
Елизавета Андреевна быстро взглянула на него и опять опустила голову; и
когда появился
Анисимов с большим куском копченого окорока в руках, она облегченно вздохнула
про себя.
- Кончай, Лиза, садись за стол, - сказал Анисимов, принимаясь нарезать
окорок и с
удовольствием, шумно принюхиваясь к острому запаху. - Картошка сама дойдет.
- Ты же знаешь, я никогда не пью водки.
- По такому случаю можно, Лиза. Понимаешь, Федор, за последнее время совсем
одичал,
один да один. - Говоря, он вскользь бросил на жену быстрый взгляд; она еле
приметно
выпрямилась, показывая ему, что все понимает и вполне спокойна.
- Подожди, Родион Густавович, - остановил Макашин. - У нас с тобой разговор
серьезный.
- Хорошо, приветствую. Вот выпьем и поговорим. - Анисимов вытер руки,
разлил
водку в стаканы, еле заметно подмигнул в сторону жены. - Воспитание, брат,
спиртного душа
ее не выносит. Ничего, давай, давай, Макашин, во здравие, все точит меня, у
женщины это в
крови; значит, говоришь, начальник уездной полиции?
Они чокнулись, выпили; Анисимов пододвинул гостю тарелку с окороком,
консервы, сам
бросил в рот кусочек хлебного мякиша, густо посыпав его солью.
- Родным, забытым чем-то повеяло. Уезд... полиция... Что, и чин у тебя
есть? Неужто
кончено, и насовсем?
- Какой чин... просто начальник полиции. - Макашин держал вилку с некоторым
даже
изяществом, ел с аппетитом и аккуратно, не оставляя крошек на скатерти, изредка
вскидывая
глаза то на Елизавету Андреевну, то на Анисимова. - Не завидуй, Родион
Густавович, я,
может, тебе кое-что получше предложу.
Анисимов задумался, поморгал, налил еще раз, он еще не успел привыкнуть к
неожиданному появлению Макашина и не знал, как себя держать и чего ждать в
дальнейшем от
его прихода; он весь внутренне подобрался, движения его стали точнее и
собраннее.
Они выпили вторично, и Анисимов, ожидая, пока гость закусывает, закурил.
Елизавета
Андреевна принесла холодную телятину и села в глубокое кресло ближе к огню; уж
не во сне
ли все, подумала она, глядя на жарко разгоравшееся пламя в плите. Не так много
прошло
времени, когда она принимала экзамены в седьмых классах и от души радовалась
бойким,
обстоятельным, вполне осмысленным ответам: во вчерашних подростках уже
угадывалась
готовность к иному, большому и тревожному счастью жизни; с чем же он мог прийти
к
Родиону, думала Елизавета Андреевна, успевая следить и за закипавшей картошкой,
и за
пустевшими тарелками; как она ни была настроена против Макашина, ей невольно
нравилось,
что он полон сил и энергии и ест по-мужски жадно и много, и еще она знала, что
этот человек, с
чем бы он ни пришел, опоздал.
Макашин остановил хозяина, потянувшегося положить ему еще телятины,
отодвинул от
себя тарелку.
- Проголодался, бегаешь весь день, как собака, тоже хороша должность.
Спасибо,
Лизавета Андреевна, сыт. Вот что, Родион Густавович, вот такое дело... стал бы
ты, Густавович,
бургомистром? - Макашин взял стакан с остатком водки, поболтал. - Хозяин города,
я со
своей братией в твоей руке. Сколько отпущено нам сроку, поживем. Тo другие
властвовали, а
теперь мы похороводим. Чего молчишь, Густавович? Я-то тебя немного знаю, по
рукам?
Анисимов ничем не выдал себя, даже нечто горькое и уничижительное
проявилось в том,
как он поковырял кусок мяса и беззвучно положил вилку. Сердиться на Макашина он
не мог, у
каждого ведь свои горизонты, и, разумеется, этот мужик знал его, именно,
немного; он
предлагает ему, Родиону Анисимову, по своему разумению, золотые горы, должность
головы в
уездном городишке, вот и весь уровень его страстей и бурь. Немецкий бургомистр
Зежска,
ха-ха! Удружил, молодец, Макашин! А может, его сермяжная правда? Вцепиться
зубами в свой
кусок, раз его подбросила жизнь, забыть о кисельных берегах и молочных реках.
Года два, три,
пусть несколько месяцев или даже дней власти на военном положении. "А потом,
потом? -
раздался в нем его второй - постоянный - взвешивающий и трезвый голос. - А не
слишком
ли затянулось ожидание этого сказочного "потом"?" - ответил он себе, стараясь
задавить этот
второй, так некстати заговоривший в нем голос.
Встав, он прошелся по комнате, стараясь не смотреть на жену; ее присутствие
сейчас
мешало, хотя с начала серьезного разговора она не произнесла ни слова.
- Лиза, - попросил он, задерживаясь перед ней, - оставь нас одних.
- Картошка готова, Родион, - Елизавета Андреевна слегка улыбнулась ему, как
бы
говоря, что все будет хорошо и нужно лишь держаться и помнить, и вышла, прикрыв
за собой
дверь.
- Поговорим, Федор. - Анисимов был спокоен и трезв, на лбу резко пролегла
поперечная морщина. - В ту ночь, когда ты попался, помнишь, Захар Дерюгин повез
тебя в
район. Я тогда спас тебя от стенки. Это наверняка. За покушение на председателя
колхоза
другого исхода ждать не приходилось.
- Так, Родион Густавович, помню все.
- Устал я за эти годы, Федор, устал, поиздержался. Права моя половина, -
кивнул он в
сторону двери, - я уже не тот Анисимов, которого ты знал. Сил прежних нет, я на
свои
Соловки силы ухлопал. Что я сейчас? Измочаленный веник, а тебе нужна метла
стальная. Чтоб
гнала подчистую, ни соринки не оставила от господ-товарищей. - Потемневшими,
сузившимися глазами Анисимов всматривался в видимую только ему точку. - Не
потяну я
этого воза. Не трогай меня сейчас, Михайлович, я тебе еще сгожусь. Понимаю,
понимаю, -
торопливо добавил он, останавливая хотевшего что-то сказать Макашина, -
здорового мужика
в сорок пять лет в такое время все равно зацепят, но я на тебя надеюсь... Можно
ведь
что-нибудь сделать, документики какие состряпать о нетрудоспособности, другое
что
придумать. Я тебе таким больше пригожусь, Федор.
- Значит, не веришь в немцев-то, Родион Густавович, - криво усмехнулся
Макашин и
налил водки себе и хозяину. - Не знаю, твоя ли правда. Зачахнешь, Густавович, со
стороны-то
все облизываться, проигрыш свой прикидывать. Ладно, неволить не буду. Тебя не
буду, - тут
же уточнил он. - А мне посчитаться надо. Я только для этого жил, вот сейчас в
Густищи
стремлюсь попасть. Недосуг, дела много, не вырвешься никак.
- Что ж, у каждого свой пик есть, высшая точка. Видно, я свой перешел, под
уклон
покатило, сломился где-то в середине. Да и годы у нас разные. У тебя натура
здоровая, крепкая,
тебе игра по плечу, Федор. - Анисимов, растревоженный разговором, погрустнел. -
Дай бог
вам добиться изменений в судьбах России. Мы вот не сумели. А на меня можешь, как
на
каменную гору, положиться, поверь, Федор, весь я у вас... Знаешь, бывает,
обессилеет птица,
отстанет от стаи, не догнать...
Анисимов махнул рукой как-то по-бабьи жалко, и Макашин впервые поверил, с
искренним сочувствием потянулся к нему.
- Жалеешь? - остановил его Анисимов. - Подожди, дай мне отогреться, прийти
в себя,
водку пить брошу. В Африке, говорят, страна есть, там борьба не на ковре
ведется, как обычно,
а под ковром. Накроют борцов, а они там себе и возятся, только задушенных
выбрасывают
из-под ковра. Может быть, сказка... Больше двадцати лет и я под таким ковром
пробарахтался...
Впрочем, не слушай меня, делай свое дело, умеешь - и делай.
- Скажи прямо, Густавович, не веришь немцам? - спросил Макашин, резко
щелкнул но
стакану с водкой широким плоским ногтем. - Мы же русские люди, нас с тобой давно
кровью
связало, ни мне, ни тебе продавать друг друга не след.
- Не знаю, Федор, - все так же глядя перед собой остановившимся потемневшим
взглядом, глухо отозвался Анисимов. - Боюсь, немцы, как всегда, переоценили свои
возможности. Европа, разумеется, Европой, там они все разложили по полочкам,
Федор, только
Россию на полочку не уложишь: в последние два-три года я понял свое невежество.
Не знаем
мы страну, в которой родились! Одна только надежда, что ее не знают и те, кто
управлял эти
двадцать четыре года. Ах, какие еще могут быть протуберанцы, Федор, вот на что я
надеюсь.
Ради этого хотелось бы прожить еще с десяток лет. Чтобы самому видеть и
убедиться. Ну что
такое сто лет для истории? Ни-че-го! - раздельно, с силой выговорил Анисимов, не
обращая
внимания на собеседника, неприятно засмеялся сам о собой, и Макашин поморщился,
ощутив
ненависть, прозвучавшую в голосе хозяина; ого, подумал он невольно, да ты еще
тот замок, не
так просто расковыряешь. Ты ждешь еще чего похлеще немцев. Что для тебя эти
немцы или
какой-то беглый Федька Макашин. У тебя замах покруче, да вот только непонятно,
чего ты
ждешь? Да и самому-то тебе понятно это? Ну что ж, это неплохо, не так уж и
мало...
Добрея и обмякая, с какими-то ласковыми огоньками в глазах, Макашин теперь
смотрел
на хозяина совершенно иначе; черт с ним, думал он, пусть живет как хочет. Свой
человек, ума
ему не занимать, всегда можно в тяжкую минуту заручиться. Уемист хозяин-то,
уемист, пусть
сидит поглубже в сумерках, а придет час, сам выскочит на солнышко, уж он этого
момента не
упустит.
- Ладно, Густавович, - сказал Макашин с понимающей усмешкой. - Живи, никто
тебя
не тронет, покуда я здесь буду. Вот тебе крест. - Макашин усмехнулся. - Ты умный
мужик,
помога твоя нужна. Немцы докапываются все, думают, моторный завод свои, местные,
рванули.
Там их сто сорок семь человек пропало, этакая катавасия. Ты в Зежске каждую
собаку
наперечет знаешь. Комендант потребовал полные списки коммунистов, всяких там
других
активистов, их семей. Об этом ни одна живая душа, кроме нас с тобой, не
пронюхает. Брось,
чего помеловел? - И неожиданно зло добавил: - За покой тоже платить надо,
Густавович, без
этого каши мы с тобой не сварим. Ты подумай, прикинь, на днях загляну. Одно меня
бесит,
начальника милиции Савельева прохлопали, ушел гад. Говорят, в последнюю минуту
ушел,
жену с ребятишками не успел вывезти. Я было приказал ее взять, потом выпустил,
вроде
приманки на волка. Сейчас, конечно, рановато, пусть баба успокоится, повременю,
через
недельку-другую поставлю наблюдение. Думаю, заговорит же своя кровь.
Анисимов хотел сказать Макашину, что тот плохо знает людей такого сорта,
как Савельев,
но в последний момент сдержался и промолчал.
10
Направив уцелевших после взрыва завода людей по одному из адресов, Брюханов
со
своим связным Вавиловым, стройным молодым парнем двадцати четырех лет, добрался
до
Столбов, глухого окраинного села Зежского района, и остановился на заброшенной
пасеке в
пяти верстах от села, в глухой липовой роще, примыкавшей непосредственно к
Слепненским
лесам; пчел здесь давно уже не было, но омшаники, сарай и домик пасечника еще
держались в
сравнительной сохранности; Брюханов выбрал себе для временного жительства сарай,
к задней
стене которого вплотную подступали молодые заросли липы, так что можно было в
любой
момент через застреху скрыться в них.
В Столбах немцы еще не появлялись, и первые дни прошли спокойно; Брюханов
томился
от вынужденного безделья, ночами плохо спал и, вслушиваясь в далекое
погрохатывание
орудий, вновь и вновь продумывал планы, намеченные и разработанные заранее, с
каждым
днем яснее чувствуя, что все будет разворачиваться иначе, что придется на ходу
перестраиваться, искать новых людей и новые возможности, явки. В самих Столбах у
него было
два человека: кривой почтальон, почтарь, как его звали все в Столбах, и старая
учительница, но
они ровным счетом ничего не могли еще знать, и трогать их раньше времени не
имело смысла.
Именно сюда, на старую пасеку, к Брюханову должен был прийти начальник зежской
милиции
Савельев, непосредственно устраивавший тайники и базы с оружием в Слепненских
лесах; он
же должен был передать Брюханову места явок и имена связных Зежского и соседних
с ним
районов. Здесь же было назначено место встречи еще нескольких человек; но
Брюханов
напрасно вскакивал по ночам на каждый шорох; на пятый день тягостного ожидания
он
почувствовал смутное беспокойство, тем более что в первый день его со связным
никто не
встретил на пасеке; и еще через два дня это беспокойство переросло в осознанную
тревогу.
Савельева по-прежнему не было, связной, отправленный Брюхановым в Зежск, на
разведку,
вернулся лишь на третьи сутки, ночью, Брюханов еще издали услышал его
приближение и
тотчас вышел из сарая, затаился под липой.
- Устал, Вавилов? - спросил он, когда связной проходил мимо, и тотчас,
успокаивая
его, вышел из-за ствола. - Заждался я тебя, здравствуй.
- Ничего утешительного, товарищ Тихонов. - Вавилов устало пожал протянутую
Брюхановым руку. - Понимаете...
- Подожди, Валентин, есть хочешь? - остановил его Брюханов. - Иди, там на
столе
молоко и хлеб, мясо есть, я тебя вчера в ночь ждал.
- Я сейчас сюда принесу, товарищ Тихонов, - сказал связной и исчез в темных
дверях
сарая; через минуту они сидели под липой, Брюханов курил, осторожно прикрывая
огонек
цигарки, а Вавилов жадно ел хлеб и мясо, все порываясь начать разговор, но
Брюханов
останавливал. Ему нравился связной все больше - и своей молодостью, и тем, что,
пройдя
специальную выучку, он хорошо знал свое дело и любил его.
- Выпей молока, Валентин, - сказал Брюханов, когда Вавилов, расправившись с
хлебом
и мясом, стал закуривать. - Нехорошо всухомятку, желудок надо беречь, это тоже
наше
оружие и надежда, правда, по молодости лет на это не обращают внимания.
Вавилов молча взял кувшин и выпил молока.
- Спасибо, товарищ Тихонов, сейчас, если не закурю, засну.
- У мастера был?
- Был, но дальше дело не пошло. В городе осталось всего два или три
коммуниста,
старики, из тех, кто помоложе, один Анисимов, бывший председатель
райпотребсоюза. По
сведениям мастера, перед самым приходом немцев Анисимов заболел, острый
радикулит. С
женой Савельева ничего не вышло, или она на самом деле не знает, или не хочет
говорить. Я
вынужден был упомянуть ваше имя, не помогло, но какое-то замешательство с ее
стороны
почувствовалось.
Выслушав Вавилова, кое-что переспросив, Брюханов отправил его отсыпаться;
он все
больше приходил к мысли, что ему необходимо пробраться в Зежск самому, и
выверял,
обдумывал свое решение. Трава была сырой от пробрызнувшего недавно дождя, и
Брюханов
чувствовал сырость даже через толстую и прочную кожу сапог. По приглушенному, но
в то же
время неуловимо обострившемуся запаху растительной гнили угадывался близкий
рассвет;
Брюханов перебрал в уме возможные варианты, порой останавливался, прислушивался
к
усиливавшемуся ветру; дело было важное, и определенный риск был необходим и
оправдан;
продумав все до мельчайших деталей, он пошел в сарай и лег на свое место, но
заснуть так и не
смог, и утром, у небольшого костра, на котором варился завтрак - пшенный суп с
мясом и
грелся котелок с чаем, он долго обсуждал все с Вавиловым. Под вечер тот ушел в
Столбы за
Сорокиным, а Брюханов остался с Андреем, тринадцатилетним внуком учительницы из
Столбов, принесшим на пасеку ведро картошки, молока и ковригу хлеба; Андрей был
высокий,
угрюмый паренек, на этот раз во время разговора Андрей откровенно прятал глаза,
избегал
смотреть па Брюханова, отвечал односложно, больше отмалчивался, но скоро не
выдержал и в
ответ на вопрос Брюханова о новостях в его зеленоватых, не спокойных глазах
зажегся
вызывающий огонек.
- А чего вы меня все пытаете? - спросил он с безотчетным вызовом. - Ну, вы
хороший
бабушкин знакомый, она вас любит за что-то... Вот вы какой здоровый, а от немцев
в лесу
захоронились, с ищейкой не найдешь. Воевать-то кому тогда? Вон, говорят, немцев
тьму-тьмущую побило, они завод какой-то захватили, а он возьми и на воздух. Там,
говорят,
одних начальников важных человек двадцать пропало, все генералы.
- Вот в чем, оказывается, дело, - протянул Брюханов, притягивая Андрея за
плечи. - А
больше ты ничего не слышал?
Освобождаясь от его рук, Андрей отодвинулся.
- Больше ничего, - сказал Андрей неуверенно, чувствуя какое-то непонятное
ему,
глубоко запрятанное волнение Брюханова.
- Бывает и так, не повезет, - сказал неожиданно Брюханов, и хотя Андрей
понял, что
слова эти не относятся к нему, он, отвечая на невольное движение сердца,
смущенно
улыбнулся, стыдясь прежнего своего отношения к Брюханову, стал рассказывать о
снарядах,
брошенных недалеко от Столбов отступающими частями. Брюханов внимательно слушал.
- У тебя отец в армии, Андрюша?
- Где же ему быть, с первых дней взяли.
- Мне нечего тебе сказать, Андрюша. Судьбы людей, борьба складываются поразному.
Когда-нибудь, если повезет, у нас может случиться и другой разговор. Тогда тебе
не придется
отводить глаза в сторону. А пока, что ж... спасибо, Андрюша. Верь своей бабушке,
она меня
знает еще с тех пор, когда мне было гораздо меньше, чем тебе сейчас.
На другой день Брюханов, дав соответствующие указания на случай появления
немцев
уже вернувшемуся Вавилову и дополнительно оговорив дни и место встречи, решил
пробраться
в Зежск.
- Останешься здесь за меня, Валентин, за пасекой нужно следить ежесуточно.
Если кто
явится, ждите моего возвращения здесь, десять дней ждите. Затем действуйте
самостоятельно,
за старшего оставишь здесь Сорокина, и сам в Троицк...
- Я все помню, товарищ Тихонов, - тотчас отозвался Вавилов, взглянув на
почтаря,
сидевшего тут же и слушавшего весь разговор явно неодобрительно.
- Не дело, Тихон Иванович, - неожиданно прогудел он, поправляя ремешок
кожаной
повязки на глазу. - Ежели хотите мое слово знать, я на это несогласный, не по
чину вам в
Зежск шастать. Давай я пойду, а тебя там каждая дворняга знает. Как у нас еще
первый слет
коммунистов был...
- Меня каждая собака знает, но и я каждую за версту отличу, об этом ты
забыл,
Прокофий Петрович. Кроме меня, некому разобраться, в чем дело...
- Да нет, послушайте его, добрые люди! - хлопнул себя по мослатым коленям
Сорокин. - Что хочешь говори, не докажешь. Что же это такое? Подожди еще, придут
люди,
не истолок же их черт с горохом в ступе!
- Перестань, Сорокин, наш спор не ко времени, нужно идти, - повысил голос
Брюханов. - Не забывай, с нас все начаться должно.
- А я говорю, нельзя! - упорствуя по-прежнему, пророкотал уже во всю силу
своего
прокуренного баса Сорокин. - Нечего тебе мотаться среди немчуры. Я хоть и
невелика шишка
теперь, да за меня сам Деникин тысячу золотых сулил, думаешь, так, запросто? Тут
ты вон со
своим парнем оставлен под мою руку, да как я потом, случись что? Пусть они
сгинут, твои
базы, новых наготовим. Вчера вон ребята две пушки в кустах нашли, откатили их на
лошадях,
подальше запрятали.
- Сорокин! - Брюханов встал, одернул пиджак, потоптался на месте, чувствуя
подступившую к сердцу знакомую горячую волну. - Я тебя слишком хорошо знаю,
потому ты
и в разговоре, если что, Вавилову помоги. Ну что ты топорщишься, Петрович,
послушай,
Прокофий Петрович, ты же умный мужик, дальше нельзя. Именно мне надо идти. -
Покосившись в сторону Вавилова, видя, что тот, слегка улыбаясь, молчит, Брюханов
вздохнул. - Ночью в город пойду, ведь я там родился, вырос, каждую щель в заборе
знаю. В
одну ночь и управлюсь, под утро уйду.
- Человек гадает, а бог располагает, - сказал Сорокин в медлительной
крестьянской
рассудительности, стащил с головы фуражку, скомкал ее в широкой, лопатой,
ладони. - Не
лежит душа к такому делу, Иванович, то-то им радость будет козырного туза
зацапать. Говорят,
в Слепненских лесах уже кто-то и без твоих баз есть, - земля слухом полнится.
Какой-то
Горобец, говорят, или Коробец, надо будет мужиков привычных послать,
поразнюхать.
- Что ж, дело хорошее, вот и займись, - сказал Брюханов, - одно другому не
помеха. Я
пытаюсь понять, что случилось? Ведь не я их должен был ждать здесь, в Столбах, а
они меня.
Нет, решил я твердо, Прокофий Петрович, и, думается, единственно правильно.
Давай лучше
подумаем, как мне быстрее управиться. До Густищ вы меня в ночь на лошади
подбросите, дашь
кого-нибудь в провожатые, коней назад приведет. А там я своим ходом доберусь,
семнадцать
километров чепуха - надо привыкать. Ну, добро?
Сорокин ушел, меньше чем когда-либо уверенный в правоте Брюханова; а часа
через два
Брюханов трясся в седле по дороге в Густищи. Проводником его оказался тот же
Андрей, они
ехали молча и быстро, не останавливаясь почти всю ночь, ловкую поджарую фигурку
Андрея
Брюханов все время видел впереди, и когда перед рассветом они расставались и
Андрей держал
в руке поводья коней, пытавшихся схватить пожухлой травы, Брюханову захотелось
обнять
мальчика, но он лишь, как взрослому, крепко пожал ему руку, скупо поблагодарил
и, подождав,
пока мальчик с конями скроется, пошел к Густищам полем полегшей густой пшеницы
и,
выбравшись к огородам, как раз в середине села, прислушался. Стояла чуткая
предрассветная
тишина, нарушаемая лишь частыми, редкими криками петухов; в неспокойном
предрассветном
небе жидко проступили верхушки садов; Брюханов наконец различил поднимавшуюся
выше
других крышу избы и трубу. Едва он подошел к сараю, от его стены отделилась
неясная фигура
и шагнула навстречу; Брюханов облегченно перевел дух. Они прошли во двор,
огороженный со
всех сторон высоким тыном; небо отсюда показалось гуще и выше, звезды перед
рассветом в
чистой от туч западной стороне неба синевато искрились. Брюханов плохо помнил
старшего
сына Захара Дерюгина, встретившего его, но Сорокин из Столбов уверял, что парень
в отца,
умный и спокойный, и на
...Поділитися у соцмережах
