Жанр: Драма
Любовь земная 1. Судьба
...его внимание; все
были заняты
своим делом, да и вообще его уже не считали и не числили на этом свете, так что
сведения
Захара не могли теперь пригодиться. Скоро Захар оказался в низине, обнесенной
невысокой
изгородью из колючей проволоки в один ряд; там уже собралось человек двести
пленных, и все
приводили и приводили новых. Воды не было, и весь день стояла жара; Захар
попросил
оказавшегося рядом рыжеватого молодого парня посмотреть, что у него с плечом, и
тот,
завернув ему гимнастерку на голову, помолчал и сказал:
- Лопатку у тебя зацепило, вздулась синюхой. Ушиб, видать. Раны не видно.
- Ладно, присохнет, не такое случалось. Ну что нам делать теперь?
- Здесь второй день отдыхаем, говорят, завтра утром отправят куда-то...
- Из какой дивизии?
Парень зло посмотрел на Захара.
- Сволочи, воды им жалко. Второй день ни пить, ни есть. А вода-то рядом,
вон за сто
метров ключ бьет.
- Подожди, то ли дальше будет, - неопределенно отозвался Захар. - Они нас
за скот
считают, видно же.
- Скот тоже кормить надо, а так какой от него толк?
Сильно растирая заросший подбородок, Захар все оглядывал и оглядывал
местность
кругом, непрочные колья изгороди, на которой была слабо натянута проволока,
часовых с
автоматами по сторонам изгороди; пожалуй, они совсем не обращали внимания на
пленных,
курили, сходились по двое, часто слышался их здоровый, веселый хохот. Если кто
из пленных
приближался к изгороди, слышался окрик, а то и автоматная очередь поверх головы,
но все
пока шло вполне терпимо, а к вечеру немцы разрешили двум пленным принести воды,
дали им
для этого какие-то железные бидоны. Воды выпили много, хотя она и пахла
керосином, и все
тотчас ослабели, еще сильнее захотелось есть; Захар незаметно присматривался к
рыжему
парню. Тот большей частью сидел или лежал неподвижно, уставившись в небо, и на
все
попытки Захара заговорить отворачивался. Молодой, думал Захар, смерти боится, а
чего ее
бояться, если уж на то пошло? Так-то хуже смерти, сиди, как скотина в загоне,
жди, а чего
ждать - неизвестно. Может, тебя завтра пристрелят, а может, какое черное дело
заставят
выполнять, вот и жди.
- Сволочи! - неожиданно выругался, переворачиваясь лицом вниз, рыжий
парень, и
Захар глянул в его сторону, затем положил руку на его вздрагивающий затылок и с
неожиданной для себя теплотой в голосе спросил:
- Не нравится, браток?
Рыжий поднял голову, резко стряхнул с себя руку Захара.
- Отстань, дядя, не твое собачье дело.
- Оно-то, может, и не мое, да ведь на людях легче, - примиряюще заметил
Захар. - Вот
что я тебе скажу, - понизил он голос до шепота. - Вырваться отсюда надо, ночь,
она всех
укроет.
Рыжий посмотрел на Захара, словно на сумасшедшего, и засмеялся в ответ
коротко и
хрипло.
- Бежать? - переспросил он с издевкой, губы у него дергались. - А куда и
зачем, ты
мне, дядя, скажешь? Видать, пришел последний час, кончилась Россия. Не пойму я
никак,
продали, что ли?
- Не-ет, парень, ошибаешься, народ не купишь, не продашь, это вещь не
базарная. Он,
народ-то, еще покажет свой разворот, рано хоронишь Россию-матушку, долго нужна
будет, не
тебе, так внукам и правнукам твоим. Нехорошо ты сказал, парень.
- Наставников в моей жизни хватало, у каждого своя голова. Куда побежишь,
немцы,
говорят, со дня на день Москву возьмут.
- Говорят! - Захар все с возраставшим ожесточением прислушивался к словам
рыжего. - Ты же молодой, что ты их слушаешь, им другого говорить нельзя, они к
нам
полезли.
- Убьют ведь, - дрогнувшим голосом пробормотал рыжий.
- Ага! - обрадовался Захар. - Вот она, короста, к тебе и прилипла, за себя
только и
боишься! Ну и убьют тебя, меня убьют, всех-то нельзя убить. Вот в том-то она и
Россия, ни
убить, ни пройти ее, рыжий! Что с тобой толковать, сердце овечье...
Захар поглядел на грязную стриженую голову парня уже без злобы, с жалостью,
и рыжий
беспокойно заворочался под его взглядом.
- Сердце у нас подбили на лету, - услышал Захар равнодушный голос рыжего,
словно
рассуждающего с самим собой. - Ну, выбежим, а потом?
Захар намеренно бодро плюнул себе под ноги, хотя и у него копилась и ныла
под сердцем
тягучая тоска.
- Эх, черт, недоделанный ты какой-то, рыжий, - сказал он. - На тебя юбку
нацепить, в
самую пору было бы. Куда! Да кто знает - куда? Само покажет - куда, на то и ноги
да еще
кое-что в придачу, - Захар шлепнул себя ладонью по лбу, чувствуя почти
непреодолимое
желание выместить на ком нибудь всю накопившуюся горечь; сузив потемневшие
глаза, он
остановил себя. - А может, и прав ты, рыжий, - неожиданно сказал он, перехватив
блеснувший не то догадкой, не то решением взгляд рыжего. - А может, ты и прав,
гад, - уже
не в силах справиться со своей ненавистью повторил он. - Ну, так вставай, иди,
испытай сам,
как оно продавать, уверишься...
Он надвигался на рыжего, и тот суетливо ползком пятился; огромные,
раздавленные
постоянной работой руки тянулись к нему, и он знал, что от этих рук не уйти,
пощады не будет,
но не мог крикнуть, голос пропал. Мутный страх в глазах рыжего остановил Захара,
и он
несколько минут оцепенело сидел, ничего не видя и не слыша, затем повернул
голову и опять
увидел те же, еще полные смертельной тоски и растерянности светлые глаза.
- Ладно, - трудно сказал Захар. - Черт с тобой, живи. Только помни этот
момент...
близко от тебя было...
Отходя от нечеловеческого напряжения, он встал, походил в разрешенном
квадрате, через
силу прислушиваясь к далекому гулу сражения, продолжая присматриваться к людям,
которым
выпала одинаковая с ним участь оказаться за колючей проволокой. Он еще раньше
выделил
небольшую группу пленных, человек в семнадцать, она ничем не отличалась от
остальной
массы и все же держалась как-то особняком; очевидно, это были люди из одного
подразделения
и знали друг друга; Захар наметанным глазом определил в ней старшего - высокого
белобрысого парня лет двадцати пяти в солдатской гимнастерке и обмотках; и
говорил он
как-то иначе, чем другие, и слушали его иначе. Покрутившись на месте, Захар
незаметно
смешался с ними и подсел поближе к высокому, сказав вслух, будто самому себе,
что вот и
местечко вроде бы ничего, посидеть можно. На него тотчас недовольно поглядели
несколько
человек, и высокий, равнодушно скользнув взглядом по его лицу, опять занялся
своим делом;
продолжал старательно зашивать оторванный рукав гимнастерки, неловко
прицеливаясь иглой.
Вот и хорошо, и ладно, подумалось Захару, значит, жить думает, надо к ним
держаться
поближе; его непрошеным вторжением недовольны, не беда, сдаваться и отступать он
не
собирался и, выждав немного, обратился прямо к высокому:
- Не возражаешь?
Высокий повернул голову, равнодушно оглядел Захара большими, детской
чистоты
глазами.
- Сиди, - медлительно сказал высокий. - Земля общая, где нравится, там и
сиди.
- Ребята, - попросил Захар, - может, у кого отыщется затянуться хоть раз?
Вокруг засмеялись, и Захар, подлаживаясь, сконфуженно ухмыльнулся; высокий
спросил:
- Ты, дядя, откуда родом будешь?
- Я-то, - близко, холмский. Соседняя губерния, а что?
- Ничего особого. Значит, здешние места знать должен.
- Отчего же не знать, одно время Зежский район и к Западной области
отходил. В
Смоленск, было дело, наведывались.
- А я сибиряк, Петром звать. С Иртыша, хорошая речка такая есть. Петр
Федосеев.
- Захар Дерюгин.
На какой-то момент глаза Захара и высокого встретились, на этот раз уже без
приглядки,
испытующе и на равных. Федосеев перекусил нитку, бережно зашпилил иглу в
подкладку
пилотки, замотал ее остатком нитки и подвинулся к Захару.
- Слушай, - сказал Федосеев тихо, - раз ты здешний, может, скажешь, как
лучше здесь
фронт проскочить?
- В одной упряжке пойдем, - предложил Захар, прищуриваясь и поглаживая все
сильнее нывшее к вечеру плечо.
- Отчего ж хорошего человека не взять? - в тон ему отозвался Федосеев. -
Куда ты все
голову воротишь? - поинтересовался он.
- Понимаешь, Петя, человек тут один, рыжий такой парень, не понравился, -
сказал
Захар. - Я с ним об этом самом деле разговорился, ну, и не понравился он мне. А
теперь все
мне кажется, что наблюдение за мной ведет. Из виду его выпускать нельзя.
- Ладно, ты мне его покажешь. Теперь посмотри сюда, Дерюгин, вот видишь,
Смоленск,
а вот твоя Холмская губерния, - Федосеев быстро чертил по песку пальцем. - Так
или нет?
- Вроде и так, вот тут завилюжено не туда маленько, так вернее будет, -
Захар исправил
одну из линий. - Сюда лучше и выходить, лесов много, болота, не сплошным же
порядком
немец по земле прет...
- Не сплошным, разумеется, - пробормотал Федосеев, всматриваясь в
намеченную
Дерюгиным линию и запоминая ее. - Ладно, спасибо, Дерюгин. Знаешь, - понизил он
голос, - мы решили сегодня бежать. Темноты только дождаться. Вот в той стороне
всем
нашим незаметно собраться. Немцы пока непуганые, а что потом будет - неизвестно.
Проволоку можно колом приподнять, я присматривался. Если кому веришь из своих,
скажи...
- Нет здесь у меня знакомых. - Захар уставился перед собой. - Знаешь, Петя,
можно
бы и всем навалиться на проволоку разом, много ли постреляют? А остальным после
что?
- Ну это ты зря, Дерюгин, здесь кругом войска. Задавят сразу. Человек
двадцать -
другое дело, без шуму обойдется, может, вообще ничего не заметят.
- На такое дело можно и скопом подняться, а кому суждено... Больше смертито
ничего
не будет.
- Брось, Дерюгин, осмотрительность не помешает - откровенно сказал
Федосеев. -
Люди собраны разные, вчера немцы шестерых почему-то отобрали, увели. Почему
именно их?
Да и ты вот говоришь - какой-то рыжий...
Захар промолчал; несмотря на близость вечера, было по-прежнему жарко,
хотелось пить,
но никто об этом не говорил, все понимали, что до следующего дня воды не будет.
Захар лег на
бок, вытянул ноги; если бы удалось поспать часок-другой, хорошо было бы, подумал
он, но,
сколько ни ворочался, заснуть не мог. Немного прошло для него дней войны, а чего
только не
повидал, сотни людей на глазах убиты, искалечены, и сам он, как зверь, за
проволоку попал;
некстати вспомнился день прощания с родными и близкими, и он усмехнулся
тогдашнему
своему волнению и горю; все, бывшие с ним, и Маня, и Ефросинья, и даже свое
неблагополучное председательство, казалось теперь далеким, мелким, вообще
ненужным в
жизни. Да и никто теперь не вспомнит и не подумает о своих старых болячках;
пришла большая
беда и затопила своим разливом житейские мелочи и обиды; вот только за детишек
страшно,
ведь и Аленка уже вытянулась, всякое может случиться; выскочит на глаза в
недобрый момент,
изгадит девку солдатня; вот как получилось, детей своих и то защитить не можешь,
лучше об
этом совсем не задумываться перед важным делом. Да и что можно знать в таком
положении?
Мало ли что говорят люди, немцы-то нарочно разные слухи пускают, им верь, они не
только
Москву взяли, до Тихого океана уже дошли!
Остаток дня тянулся для Захара нестерпимо долго, и когда солнце зашло и
серые тени
стали все гуще закрывать землю вокруг, он почувствовал облегчение; еще засветло
группа
Федосеева незаметно переместилась к западной стороне огороженного квадрата и
теперь
располагалась ближе остальных к проволоке; Захар хорошо различал в синих
вечерних
сумерках резкий силуэт часового с автоматом и ненавидел его заранее. Звездная
ночь
накатывалась бесшумно, и легкий северо-западный ветер наносил запахи лета,
доцветавших
трав, воды, леса. На востоке по-прежнему шел бой; где-то совсем рядом непрерывно
ревели
моторы, слышались разговоры немцев. Захар подумал, что грамотному человеку
сейчас
хорошо, знал бы по-немецки, глядишь, легче бы стало; ведь говорят они о чем-то,
ему, Захару,
и другим рядом неведомом. Он думал и чутко прислушивался; Федосеев вот-вот
должен дать
знак. Две сотни человек лежали, спали или нет, неизвестно; немцы по ночам,
стоило им
заметить малейшее движение, стреляли без голоса, и все это хорошо усвоили, и
поэтому никто
не решался возбудить подозрение.
Чья-то тяжелая дружеская рука легка на плечо Захара, и он тотчас понял:
пора. Приподняв
чуть голову, он различил серые тени медленно ползущих к проволоке людей; это
было почти
незаметное передвижение, совершенно безмолвное, и, лишь напряженно
прислушавшись,
можно было уловить неясный шорох у самой земли. Захар не знал, кто ползет с ним
рядом,
лишь чувствовал единение с ним; у изгороди все замерли, затем, соблюдая
действительно
единое терпение и выдержку, стали по одному проскальзывать под проволоку, и
первым, как
было условлено, пролез Федосеев. Захар выбрался четвертым или пятым и теперь
лежал рядом
с Федосеевым, напряженно следя за неясным силуэтом часового, маячившего на углу
огороженного проволокой квадрата; пока все шло благополучно, только время словно
остановилось; скорей бы, скорей, думал Захар, ну что они там возятся, черти? В
любую секунду
часовой мог пойти в их сторону, и Захар, пододвинувшись к Федосееву, прошептал:
- Отползать надо потихоньку, давай команду.
- Сейчас, последние выбираются. Пора и отползать.
Через полчаса они добрались до оврага и, собравшись вместе, некоторое время
прислушивались; стояла тишина, и только гремела далекая канонада; побега,
кажется, не
заметили, и нужно было торопиться отойти подальше, пока темно. Федосеев, по
совету Захара,
повел людей оврагом, затем они пересекли ячменное поле, на ходу срывая усатые
колосья,
шелуша их и поедая сладкие, еще не успевшие затвердеть зерна, набивая ими
карманы про
запас; под утро повеселевшие, возбужденные удачей, углубились в редкий дубовый
лес и круто
повернули прямо на восток, стремясь выйти к Днепру. И как все произошло, никто
потом не
мог объяснить и понять; кто-то рядом с Федосеевым крикнул приглушенно: "Ребята,
немцы!"
- и тотчас Федосеев приказал разбегаться; Захар прянул в сторону, побежал,
пригнувшись;
теперь уже все видели в неясном прорезывающемся тумане немецких солдат,
окружавших их
длинной цепью; ударили автоматы, и Захар свалился, пополз. Не надо было из лесу
выходить,
лихорадочно билась в нем запоздалая мысль, и в следующий момент он увидел прямо
перед
собой немца и, сбив его с ног, покатился с ним вместе по земле; немец закричал,
на Захара
тотчас навалились сзади, и от удара прикладом в спину он ткнулся лицом в землю,
застыл, а
когда очнулся, увидел человек десять своих, сидевших на земле.
Всходило солнце, в небе трепетали жаворонки, радостные, переливчатые их
голоса
заполняли мир. Захар с трудом поднял налитую тяжестью голову, отыскивая
Федосеева, того
нигде не было, может, и повезло хорошему человеку, ушел. Рядом стояли трое
немцев с
автоматами; в голову пришла отчаянная мысль броситься на них и все разом
оборвать,
пожалуй, так и надо сделать, но еще теплилась искорка надежды, тлевшая в нем,
мешала.
Может подвернется еще какая-нибудь удача, думал он, зачем же паразитам на
удовольствие
самому на нож переть.
Он безучастно поднялся и пошел вместе с другими, им приказали встать и
идти, но шли
они недолго, часа полтора, и остановились на окраине какого-то большого села,
расположившегося вдоль мелкой речушки. Их подвели к длинному сараю под
соломенной
крышей, приказали вынести из него пять железных борон и привязать к ним по две
веревки;
пленные пока ничего не понимали, не понимал и Захар, солдаты с автоматами,
окружив
пленных, погнали их в поле, приказав тащить бороны за собой.
- Опять придумали какой-нибудь гроб с музыкой, суки, - хрипло сказал худой
высокий
парень с оторванным рукавом гимнастерки, оказавшийся с Захаром в одной паре.
- Увидим, - отозвался Захар; перекинув веревку через здоровое плечо, он
прихватил ее
рукой и все старался как-нибудь не споткнуться и не упасть; едкий пот заливал
глаза, борона,
которую приходилось волочить, с каждым шагом тяжелела, и без того болевшая
голова словно
наливалась свинцом.
Их остановили у края большого клеверного поля, и тут появился переводчик,
молодой
ефрейтор; с веселым, но уже привычным любопытством он оглядел пленных, снял
фуражку,
подставил густые, шелковые волосы легкому ветерку.
- Вы совершили тяжелое преступление, - сказал переводчик наконец, слегка
улыбаясь. - Хотели бежать. Вас было двадцать два человека, двенадцать из них
больше
никогда не станут бегать. Немецкая армия непобедима, вас всех нужно было сразу
расстрелять,
но к вам отнеслись гуманно. Наша армия взяла Смоленск, скоро возьмет Москву. Вы
должны
хорошо чистить поле, - переводчик широким взмахом руки указал вокруг, - вот
этими
штуками, - переводчик указал на бороны, - тот из вас, кто будет жить, получит
полную
свободу, может идти, как у вас говорят, в четыре стороны. Не думайте убегать,
везде стоит наш
солдат, а с ним шутки нехорошо делать. Вы это своей кожей знаете. Вот и все,
теперь работать,
работать! Марш! Марш!
- Сбесились они, что ли, - опять услышал Захар голос напарника, - чего это
старое
клеверище скородить?
- Один момент, - опять сказал переводчик, очевидно вспомнив. - Друг от
друга
держаться в пятьдесят метров. Один, другой, третий, четвертый, пятый, - ткнул он
в сторону
каждой пары рукой. - Пошел, пошел!
Захар со своим напарником двинулись в третьей паре; клевер, очевидно, был
стравлен
раньше скотом и теперь еще не успел отрасти, поле простиралось в ширину саженей
на двести,
и все видели редко расставленных вокруг него солдат, их фигуры резко темнели в
потоках
солнечного света, щедро заливающего землю из конца в конец.
- Послушай, друг, - возбужденно сказал Захару напарник, когда они
проволокли
борону уж больше чем наполовину. - Земля-то заминирована!
- Сам вижу... А что делать?
- Пусть лучше сразу стреляют, что ж они издеваются, гады! Скот мы им
бессловесный?
- Ты под ноги лучше гляди, мало ли, - прохрипел Захар, до боли всматриваясь
в землю
перед собой. - Давай веревки отпустим.
- Не стянем длиньше-то...
- Осилим... Не скули, ненароком всякое может подвернуться... Вниз, вниз
гляди, куда
тебя черт пялит!
Они прошли поле до края, невольно стараясь ступать легче, их сразу же
погнали обратно,
и они опять дошли до середины, волоча борону, и тут оглушительно ударил первый
взрыв, на
глазах у Захара шедшая впереди пара исчезла, и волна, ударившая во все стороны,
свалила
Захара и его напарника с ног; полуоглушенный Захар все-таки слышал, как падают
на землю
обратно тяжелые, сырые куски; немцы вокруг поля кричали, подняв голову, Захар
понял, что
они приказывали пленным продолжать свое дело, угрожали стрелять, и один раз над
Захаром и
его напарником уже прошла автоматная очередь. Встав, Захар отряхнулся, протер
глаза;
ослепительно сияло солнце, выкатываясь в самую середину неба, и чугунная сила
прилила к
сердцу.
Четыре пары опять поползли по полю; Захар уже не чувствовал боли ни в
плече, ни в
голове, выхода не было, и нужно собраться с силами, умереть достойно, почеловечески.
Еще
немного, и он бросит веревку, выпрямится и пойдет прямо на немцев; он это
почувствовал,
словно его ударило током, и кровь пошла медленнее. Он увидел перед собой на
земле
оторванную кисть руки с торчащей, еще кровоточащей костью, грязные пальцы были
судорожно скрючены; Захар покосился на своего напарника, у того лицо посерело,
покрылось
крупными каплями пота.
- Пошли, пошли, - прохрипел Захар, подбадривая изнемогавшего напарника,
хотя у
самого глаза застилало, - давай веревки отпустим...
- Лошадь я тебе... дух застилает... крест нам пришел, земляк...
- Не скули, сказано... Слушай, еще взорвет, падай и не шевелись... пусть
стреляют, на
мины побоятся лезть. А там и ночь, темень, луна к утру выходит. Ты себя в руки
возьми, ну,
разорвало людей, там рука, тут кишки - обыкновенное дело... Крест... Ты знаешь,
что такое
крест на крест, а? - спросил он, коротко смахивая с лица едкий пот. - Это поп на
сестре
милосердия, еще в гражданскую слышал. Ну вот, видишь, а ты дурью маешься. Житьто
еще
можно.
Захар говорил и сам все больше верил своим словам; они опять дошли до края,
повернули
обратно. Зубья бороны рвали сухую землю, и Захар помимо воли прислушивался к их
скрежету
по комьям. Его напарник споткнулся, толкнул в падении Захара, и тот, выпустив из
рук веревку,
удержался, заодно подхватил с земли, поставил на ноги напарника. "Пошли, пошли",
-
пробормотал он, налегая на веревку и стаскивая борону с места теперь уже один;
его напарник
шел, пошатываясь, и веревка его волочилась вслед, обвисая. И опять уже где-то к
середине
яркий взблеск взрыва впереди хлестнул по глазам, Захара приподняло и швырнуло
волной
назад, ударило поврежденным плечом о землю; еще дальше швырнуло его напарника,
вокруг
клеверища поднялась автоматная трескотня, потому что четверо пленных, оставшихся
на ногах,
сразу бросили бороны и, уже ничего не соображая, бросились бежать в разные
стороны. Ну вот
и все, с какой-то опустошительной легкостью в себе решил Захар, вот и пришел
конец, отпил,
отъел, отлюбил. Да и что оно такое - смерть? Вот был человек, а потом от него
ничего не
осталось, там рука, там нога, разметало по всему полю. Он слышал крики немцев,
стрельбу, но
не обращал на это внимания, лежал, уткнувшись лицом в зеленый, низкорослый
клевер; он
сейчас ничего и не чувствовал; ни палящего солнца, ни того, что в него могли в
любой момент
попасть; автоматные очереди то и дело взбивали землю совсем рядом, один раз она
брызнула,
ударила ему в лицо, и он лишь сильнее сжал веки. Вот она и закончилась, жизнь,
работа, семья,
думал он, бабы его любили, крепко любили, да и он их тоже, дети рожались, а
теперь вот война,
но кто-нибудь из его потомства обязательно останется и в свою очередь начнет
шумный и
долгий круг; а ему, верно, так уж на роду написано валяться на этом поле.
Что-то неясное и ласковое припомнилось Захару; он совсем отчетливо подумал,
что был
когда-то мальчишкой, как его Николка или Егор теперь; ведь как было хорошо сесть
за чисто
выскобленный стол и ждать, пока хмурый, неразговорчивый отец подаст знак
приступить к еде;
мать обязательно подложит украдкой на праздник кусок получше да побольше; сквозь
судорожно сжатые веки просочилась неожиданная теплота и поползла вниз по лицу;
немного
все-таки надо человеку, подумал Захар, только поздно начинаешь это понимать.
Его вскользь рвануло за плечо, и уже только потом вспыхнула боль; мертво
стиснув зубы,
он не шевельнулся и остался лежать, и солнце жгло, и чуть слышно ходили у земли
душные
ветерки, лишенные всякой прохлады, и во рту был привкус горечи; Захар улавливает
дрожь и
гул в земле и плотнее прижимается к ней; где-то недалеко орут и стреляют немцы,
но для него
все это безразлично; он должен выдержать до вечера, до темноты, если повезет.
Даже в самые
тяжелые моменты, когда в руках было оружие, а рядом - свои, он не осознавал того
постоянного чувства своей правоты и силы перед врагом, нужно было как можно
смелее
держаться, и немец в конце концов побежит; немец не мог не побежать с чужой
земли, с его,
Захара Дерюгина, земли, будь он и в десять раз сильнее, но вот теперь,
беспомощно раскинув
руки под тяжким солнцем, он узнавал в себе нечто иное и готов был задохнуться от
подступавшего к самому сердцу безжалостного острия; ведь если он, мужик в самой
силе,
ничего не мог, то что говорить о детишках, о бабах?
Он был сейчас беспомощен и слаб, в любую секунду жизнь его могла
оборваться, но
именно от этой смертельно тающей остроты в себе появилась, окрепла уверенность,
что
никакого успешного продвижения немцев к Москве нет и не может быть, что война
вот теперь
только начинает бушевать вовсю и что против разгоревшегося в ненависти сердца
народа не
может устоять никакая сила, и здесь не помогут ни танки, ни самолеты, ни сама
смерть.
И он, выхваченный обстоятельствами из общего хода дел, с поразительной
точностью
действительно чувствовал, угадывал и осознавал значение и размах происходящего,
потому что
Смоленское сражение, втягивая в себя с обеих сторон все новые и новые массы
войск, именно в
эти дни начинало достигать наивысшего напряжения, и уже становилось ясно, что
никакое
движение немцев на Москву с ходу невозможно, и нервные токи этого сражения уже
пронизывали огромные пространства земли и отдавались в самых различных ее
местах. И вот
уже сам Гитлер предлагает по радио господину Черчиллю, заявившему в парламенте,
что
Смоленск находится в руках Красной Армии, запросить командующего армией генерала
Лукина, в чьих же руках действительно находится Смоленск? И Лукин, узнав об
этом, тут же
соединяется по телефону с командующим 129-й стрелковой дивизии Городнянским.
- Где ваш наблюдательный пункт, Алексей Михайлович? - спрашивает он с
некоторой
настороженностью и тревогой.
- Да все в том же каменном доме, где вы были вчера. Правофланговый полк
ведет бои за
городскую больницу.
- Ну, тогда все в порядке, спасибо, Алексей Михайлович, - говорит Лукин,
кладет
трубку и с минуту сидит молча и сосредоточенно; этот человек, которому выпало на
долю со
своей укомплектованной лишь по штатам мирного времени Забайкальской армией,
почти без
танков и совершенно без поддержки авиации, с острой нехваткой артиллерийских
средств и
снарядов выдержать с начала и до конца всю тяжесть борьбы за Смоленск, знает,
что такое
героизм. Он не может сказать это скупое "спасибо" каждому солдату в отдельности,
не может
сказать его десяткам тысяч погибших, несмотря на всю свою власть, он не имел и
не мог иметь
этого страшного права.
Он оглянулся, и адъютант, угадывая, подал ему котелок с теплой водой;
необычайно
тяжкая июльская жара сжигала в этом году смоленские земли.
4
День, вернее, ночь, когда стало известно, что немцы прорвались к северозападным
окраинам Холмской области, врезался в память Брюханова навсегда, как самый
тяжелый рубеж;
весь июль и первую половину августа Брюханов провел в непрестанном движении по
обезмужиченным районам, организуя, насколько это было возможно, массовый угон
скота,
вывозку хлебных запасов, уборку, обмолот и опять же вывозку зерна; распоряжение
Петрова
немедленно вернуться перехватило его в Слепне, под вечер, и он тотчас, не
заезжая в Зе
...Поділитися у соцмережах
