Жанр: Драма
Любовь земная 1. Судьба
...сь, ее тянуло в разные стороны, и она никак не могла
сосредоточиться
на чем-нибудь одном, хотя темная, шишковатая дорога, на которой то и дело
приходилось
спотыкаться, все больше привязывала к себе внимание.
Аленка шла, бодро постукивая сапогами, и хвалила себя за решение идти в
ночь, за то, что
отказалась от машины и что вернется к родному порогу сама, как все возвращаются.
Если она в
лесах, на передовой не боялась, так что ей ночь на родимой земле, вот только бы
с дороги в
темноте не сбиться. К полуночи должна показаться луна, и станет легче
разобраться; Аленка
опять подпала под какое-то особое настроение, и сладкая тоска обожгла ее; вот ей
всего лишь
двадцать лет, а чего только она не увидела и не узнала в жизни, и два мужика у
нее уже были,
Алеша Сокольцев, теперь вот Брюханов; да нет, нет, что бы она ни делала, Алешу
ей не забыть,
он словно в ней в середке отпечатался и жжет, стоит только забыться, чуть-чуть
ослабить
вожжи, а он тут как тут, словно и никакой смерти для него не было. А живому, оно
хоть кому,
жутко рядом с мертвым; он так и не дает ей к живому привыкнуть, вот и тогда, в
первый раз с
Брюхановым, думала, что конец пришел, как сердце зашлось.
Невольно ускоряя шаг, Аленка чувствовала начинавшее гореть от стыда тело,
хотя ясно
понимала, что стыд этот ложный, что то, что было у нее с Брюхановым, было
нормально для
здоровых, нравящихся друг другу людей и что ей нечего стыдиться.
Она остановилась, прислушалась к редкому холодному голосу ветра в старых
ракитах; ей
все время казалось, что она не одна в этой ночи и за нею все время следят
пристальные,
осуждающие глаза, ей вспомнилось, как она тогда положила пистолет в шалаше возле
Сокольцева, увиделся его белый, бескровный лоб, и голова у нее закружилась; она
постояла,
затем, не сбрасывая вещмешка, села на дорогу, осторожно подогнув ноги.
Она сразу устала, хотелось скорее оказаться возле матери, и остальную часть
пути она
прошла со злым лицом, ничего не замечая вокруг; было уже далеко за полночь,
когда она
подошла к Густищам, и хотя она по-прежнему ничего не видела впереди, корме
неровной,
слегка высветленной луной дороги, что-то изменилось и в ней самой и вокруг нее;
сейчас,
сейчас будут Густищи, сказала она и скорее сердцем пока различила родной, все
близившийся
мягкий шум. Первое время она не поняла, что это ее лишь взволновало ощущение
чего-то
привычного, необходимого, без чего нельзя было жить; сердце ее больно, робко и
радостно
сжалось, и она невольно почти побежала навстречу этому усиливающемуся шуму,
навстречу
высоким, раскачивающимся теням; она добежала и ахнула. Это был ряд наполненных
стремительным гулом старых-старых берез, отделявших село от выгона; сколько
Аленка себя
помнила, они были все такими же высокими, со свисавшей почти до земли густой
бахромой
тонких ветвей, уходящими мощными стволами с толстой неровной корой в землю.
"Живые,
живые, целые, родные!" - Аленка пошла от одной березы к другой, обнимая их,
говоря
шепотом что-то бессвязное и глупое, что невозможно выразить словами и что
понятно только
сердцу; Аленка прижалась щекой к чистому, холодному стволу, закрыла глаза.
То необычное и тревожное ощущение счастья, что невольно владело ею еще до
встречи с
Брюхановым, еще только в ожидании этой встречи, хотя она никогда бы не
призналась в этом,
сейчас полностью затопило ее, и то, что раньше было скрыто от нее, то, что она
не могла
различить, понять и почувствовать, пришло к ней сейчас, но у самой Аленки было
такое
чувство, словно все это было с ней всегда и только таилось где-то и дремало, а
теперь вот
пробудилось.
Тесно прижавшись к наполненному звоном стволу, словно в красочном и
беспорядочном
детском сне, Аленка не могла ни плакать, ни думать; сколько раз под этими
березами она
играла с братьями и подружками, в знойный день как хорошо было укрыться под
струящейся
густой зеленью, полежать на земле. Эти березы были всегда пугающим и влекущим
местом;
сюда всегда уходили парами взрослые девки и парни; перед самой войной и Пашка
Кулик звал
ее к этим березам, а мать, все, бывало, говорила: "Ты смотри, от девок не
отбивайся. К березам
не вздумай с кем, небось рано, дурочка ты еще!"
А сколько былей и небылиц ходило про эти березы в Густищах, они ведь,
пожалуй,
постарше дедушки Макара, Аленка тихонько засмеялась; все-таки однажды она была
ночью у
этих берез, пугливо, с замирающим сердцем походила, походила и, заслышав чей-то
громкий,
горячий шепот, опрометью бросилась домой, бежала так, что ветер посвистывал в
ушах, все
казалось, кто-то вот-вот догонит и схватит.
Аленка не знала, что с нею, но ей было хорошо, и сердце окутывала
расслабляющая
теплота, да и не осенняя это была ночь, а сияющая весенняя высота, и березы
стояли,
охваченные в синеве зеленым струящимся огнем; солнечные пятна, пробивающиеся
сквозь
листву, шевелились в короткой плотной траве; горьковатый запах березовой
свежести тек по
ветру, а вот и молодой боровик с тугой коричневой шляпкой...
Аленка оторвалась от березы, и радостный звон в ней угас; холодный ветер
гудел поверху,
темно клубящейся волной заворачивал в одну сторону гибкие космы голых ветвей.
Постояв на ветру и еще послушав гул ветра в березах, Аленка выбралась на
дорогу,
заторопилась, ее охватило почти судорожное нетерпение.
Из письма она знала, что село полностью сожжено, но то, что она увидела,
поразило и
испугало ее; только в трех местах белели какие-то мертвые, в отсветах луны,
небольшие срубы,
а все остальное было пусто, лишь угадывались с середины улицы голые, шумящие в
ветре
дерева, яблони и вишни, и ни одного огонька, ни одного звука, указывающего на
человека;
Аленке по-настоящему стало не по себе, она даже приостановилась, оглядываясь.
Вначале она
должна была пройти усадьбы Микиты Бобка, Юрки Левши, отцова дядьки Игната, затем
Поливановых; хотя в небе сплошь шли тучи, луна несколько присветила, и Аленка,
теперь
медленно продвигаясь вперед, хорошо видела. Никаких хат не было в Густищах, ей
показалось,
что на этом месте вообще никогда не было села. Но она хорошо знала, что это
именно то место,
о котором она все время думала по ночам в самые тяжелые моменты после смерти
друзей или
опустошающих боев; вот и привычные очертания сада прорезались в зыбкой полутьме
неба,
различалось приземистое широкое возвышение на месте избы, но больше она ничего
не могла
разглядеть. Колька писал тогда, что живут они в немецкой землянке в саду, и
Аленка, постояв
на дороге и утихомирив сердце, пошла к усадьбе, угадывая пробитую тропинку. За
все время в
эту ночь ей не повстречалась ни одна живая душа, и она уже не верила, что
встретит кого-то
живого; тропинка провела ее через сад, и она сначала увидела ворох запасенного
на зиму
хвороста, затем какое-то приземистое сооружение в виде сарая и уже только потом
метрах в
десяти от себя различила землянку. Все было вновь, и, опять пережидая сердечную
слабость,
желание сесть на землю и выплакаться, Аленка, сбросив вещмешок и оставив его у
входа в
землянку, долго стояла, привалившись к старой дуплистой яблоне, и опять никак не
могла
перешагнуть в себе застывший накрепко рубеж, отделивший веселую, беззаботную
девчонку от
теперешней Аленки. Одно время ей казалось, что вот-вот сейчас прорвется плотина
и в душу
хлынет солнечный, бурливый потоп, захлестывая и скрывая все ее потери и горести,
но время
шло, и ничего в ней не менялось; вздохнув, она оторвалась от яблони, пробралась
к окну в
землянке и стала думать, что же ей делать дальше. У нее не хватало смелости
подойти к двери и
постучать; теперь она уже ругала себя, что не осталась в Зежске, как-нибудь бы
переночевала.
Почему то ей в последний момент стало страшно разбудить своих, страшно увидеть
их,
услышать полузабытые голоса. С заколотившимся сердцем Аленка подошла к двери,
попробовала толкнуть ее и стала стучать, и когда услышала хрипловатый спросонья,
испуганный голос матери, не сразу смогла ответить, спазмой перехватило горло и в
груди
мучительно стиснуло.
- Мама, - сказала она шепотом, - это я, Аленка.
Сказала и замолчала, и так как Ефросинья опять окликнула откуда-то снизу,
словно из-под
земли, теперь уже с явным недоверием в голосе, Аленка наконец продохнула
остановившийся,
давящий комок в горле.
- Это я, Аленка, - опять сказала она, и потом была минута удивительной,
почти
убивающей тишины; Аленка чувствовала, как мать, задерживая дыхание, спешит вверх
по
ступенькам; она никогда не знала раньше, что может так волноваться, она сейчас
могла умереть
от любви и нетерпения, да скорее же, скорей, просила она. Наконец дрожащие руки
матери
нащупали и со стуком откинули крючок, затем заскрипел еще какой-то запор, дверь
распахнулась, и Аленка увидела в глухой темноте слабо светлевшую фигуру матери и
услышала ее задавленный, больной вскрик.
- Доченька! Аленка! Господи, живая, а? Неповрежденная, а? Господи, да что
же это за
наваждение?
Ефросинья тяжело осилила последние две ступеньки, обхватила дочь за голову
и
притянула к себе, Аленка слышала, как у матери гулко стучит сердце...
- Простынешь, мама, - говорила она сквозь слезы, все так же прижимаясь к
материнской груди, - ты ж без одежи, в одной рубахе, босая. Пойдем, пойдем в
тепло. Иди,
иди, я только мешок свой захвачу.
Ничего не видя из-за слез, нащупывая дорогу руками, Ефросинья спустилась
вниз, за нею
пошла Аленка, прикрыв за собою верхнюю дверь и от волнения не замечая густого,
теплого
воздуха, ползшего снизу из землянки.
- Господи, да у нас-то спичек нету, - плачущим голосом сказала Ефросинья,
разгребая в
печке золу и стараясь отыскать тлевший уголек - Наверное, Егорку придется
будить, пусть
высечет огоньку кресалом-то...
- У меня зажигалка есть, мама, - вспомнила Аленка, похлопывая по карманам
шинели. - Я ее с фронта берегу. Вот, вот, сейчас, - торопилась она, и когда
неверный,
тусклый свет разогнал тьму, Аленка как-то сразу охватила и стены землянки, и
бревенчатый
черный потолок, и застывшее в мучительной радости лицо матери, и босые длинные и
узкие
ступни ног кого-то из братьев, торчащие с топчана в углу; вздрагивающими руками
Аленка
зажгла в руках матери коптилку из гильзы противотанкового снаряда и обессиленно
опустилась
на подвернувшийся стул. Ефросинья, перебирая босыми ногами, стала торопливо
одеваться,
сунула ноги в какие-то опорки, набросила на себя юбку.
- Господи, какая ты большая стала, - говорила она, разглядывая Аленку во
все глаза и
совершенно не понимая, что еще нужно делать по такому случаю. - Раздевайся, -
сказала она
с невольной обидой, - что ж ты сидишь, как у чужих.
Аленка стала раздеваться, оглянулась и, различив набитые у двери гвозди,
зацепила за
один из них шинель и осторожно прошлась по землянке, по неровному дощатому полу,
постояла у широкого топчана, переделанного из нар, над спящими братьями и все
никак не
могла разобрать, кто из них кто, оба лежали головами в тени, но она все же
разглядела Егора по
косматой, отливающейся чернью голове, и какая-то тихая, ослабляющая радость
затопила ее.
Чего-то не хватало в землянке, и она с нарастающей тревогой внимательно прошлась
взглядом
вокруг.
- Мам, - спросила она медленно, словно растягивая время, - а бабушка?
- Да еще в весну, сразу после пасхи, похоронили, - сказала Ефросинья тем
ровным
голосом, каким говорят о привычном. - Поносом ее высушило, стали обмывать в
гроб-то
положить, ну, одни мощи, весу в них никакого. Как пустоту в доски забили, да в
яму.
Аленка сидела и никак не могла понять, о чем это говорит мать: значит,
бабка Авдотья
умерла еще весной, бабушки Авдотьи нет, этого как-то нельзя и понять; они,
бывало, на печке
лежали, и бабушка всякие случаи рассказывала; о чем бы она ни говорила, все у
нее было
жизнью - и мертвецы оживали, и ведьмы тележными колесами катались, и под
капустными
листьями росли удалые молодцы да красны девицы, в лесных дуплах скрывались
горькие
сироты. Аленка почувствовала, какой огромный мир ушел из ее жизни, и она стала
беднее и
хуже; она плакала с открытыми глазами, недвижно, затем плечи ее стали
вздрагивать.
Ефросинья подошла и прижала ее голову к своему теплому большому животу.
- Она старая уже была, - спокойно сказала Ефросинья. - Вот на могилку потом
к ней
сходим, там и поплачешь. Господи, волоса-то у тебя окорочены, как у мужика. Ну
что ж ты, ну,
ну, домой добралась живая, - теребила Ефросинья дочь - Ты теперь гоголем должна
ходить,
на каждую былинку дивоваться да радоваться, а что бабка Авдотья, что ж теперь,
вон сколько
молодых сгинуло, жить бы да жить им. И отца не слышно, Иван так и пропал,
утихомирится
война, может, отыщется кто.
- Ой, мама, ой, мама, я сама боялась и спрашивать про них, - Аленка
прижималась
мокрой щекой к руке матери. - Почему же так плохо на свете? За что такое
человеку?
Она подняла голову, и худое, большое лицо матери показалось ей необычно
суровым и
далеким, хотя она чувствовала на себе ее дыхание.
- А ты на всех не греши, человек, он разный бывает, - сказала с тихим
убеждением
Ефросинья. - Мир не без добрых людей, не будь их, и мои, и братьев твоих
косточки давно бы
воронье расклевало, дочка...
- Не надо, мам, - попросила Аленка. - Я уж столько видела боли да страха...
мне всех
так и хочется пожалеть. Разбудила я тебя среди ночи. - Отодвинув обшлаг
гимнастерки,
Аленка поглядела на наручные мужские часы. - Четвертый час ночь тянется,
тянется...
- Что ты, что ты, - сказала Ефросинья, которая никак не могла определить, в
чем же это
так изменилась Аленка и почему они прямо чужие, даже немножко не по себе с ней,
словно не
она и родила и выходила, вон при часах и на груди какие-то висюльки блескучие,
поди тебе
награды, да и лицом, речью совсем переменилась, чужая, чужая, думала Ефросинья,
в то же
время чувствуя огрубелыми руками, всем своим большим, уставшим от жизни телом,
что рядом
родная ее, богом данная кровь и плоть, ее дитя; что ж, выросла, как все роженое
на свете
возрастает и уходит по своим путям, уходит по закону страдать и радоваться, ну и
Аленка
выросла, ну и бог с нею, сама знает, что ей хорошо и что плохо.
Ефросинья села рядом, словно боясь, что дочь возьмет да исчезнет внезапно,
как и
появилась, и оглядывала ее, беспорядочно и неровно вспоминая всякие новости,
затем,
торопливо, на полуслове, вскочив на ноги, стала разжигать печь.
- Ты небось голодная, - сказала она. - Так я счас картошку варить поставлю,
ноне,
слава богу, лукошек пятьдесят накопали, зиму-то протянем как-никак. И телушку по
третьему
году купили, видала закуток-то? Обгулялась, аж в Слепню с Егоркой водили. Одно
боюсь, как
бы не увели недобрые люди, тогда хоть в петлю - Ефросинья теперь говорила не
умолкая, ей
было хорошо похвалиться перед дочкой и картошкой, и телушкой, немыслимую цену
которой
знала одна она, и Колькой, который от книжек весь лицом почах, только глаза
нехорошо
светятся; она говорила о семейных новостях и о том, что изменилось у соседей и
родных,
Аленка же думала и думала о бабке Авдотье и никак не могла привыкнуть, что ее
нет и никогда
больше не будет.
Лицо Егора, заспанное, широкое, с радостными и неверящими глазами, возникло
перед
нею из дальнего полумрака землянки. Аленка качнулась к нему, соскальзывая со
стула, с
коротким изумленным смехом обняла его, и Егорка, еще плохо соображавший со сна,
уткнулся
ей головой в плечо.
- Егорка, Егорка, да какой же ты вытянулся, надо же! - Вороша жесткие и
густые
Егоровы космы, Аленка поцеловала его в затылок. - Этак и мужиками скоро станете,
-
добавила она сквозь непрошенные слезы, чувствуя особую, какую-то животную
привязанность
и любовь к этим мальчишкам; уже и Николай подхватился, стоял чуть в стороне,
угнув голову и
исподлобья рассматривая Аленку, ему было неловко, приходилось одной рукой все
время
поддерживать сползавшие нижние штаны, сшитые, казалось, из одних латок.
Аленка, вскрикнув, налетела на него, закружила, стараясь повернуть его к
свету и
рассмотреть хмурое, резко очерченное лицо с огромными сильными бровями; какого
цвета у
него были глаза, сейчас нельзя было понять, но Аленка хорошо знала, что Николай,
как и отец,
и старший брат Иван, сероглазый этот подросток с длинными и тонкими руками и
ногами, уже
и сейчас обещал стать красавцем, он сопел и неодобрительно молчал, пока Аленка
тискала его
и восторгалась, и все не выпускал из рук штанов.
Ефросинья в стороне тихонько печалилась, вспоминая бабку Авдотью, не
дотянула старая
до радости, немного бы ей продержаться... Но нельзя было в такой день долго
думать о
мертвых; Ефросинья стала спрашивать, хочет ли Аленка есть, и сама, не обращая
внимания на
слова дочери, доставала из всяких тайников припасы, Егорку посылала за сухими
дровами,
Николая - поглядеть, на месте ли телушка. Ефросинья осторожно внесла в землянку
небольшой железный ящичек из-под мин, в котором у нее хранилось полтора десятка
поздних
яиц, и хотя Аленка уверяла, что не голодна и ничего не хочет, стала их жарить.
Торопясь,
Аленка развязала вещмешок, достала подарки, кулек с колотым сахаром и два
немецких
складных ножа, губную гармонику, инкрустированную разноцветным перламутром.
Братья
степенно взяли, стали рассматривать, Николай сонно дунул в гармонику, она
взвизгнула.
- А, чтоб тебе! - подняла голову от плиты Ефросинья и тут же рассмеялась. -
Так в
спине и зашлось от этого писку.
Матери Аленка привезла большой цветастый платок, по краю кремового нежного
поля
крупные розы с листьями; еще в дороге Аленка выменяла его на одной из станций за
свой паек,
отдала почти два килограмма сухой колбасы и фляжку с водкой. Видя перед собой
сморщившуюся от подступивших счастливых слез мать, она и сама едва не заплакала
от
тяжкой, новой радости.
- Аленка! Аленка! - теребили ее наперебой братья - Ты чего? Скажи, ты хоть
одного
фрица кокнула, а?
- А ну отстаньте! - повысила голос Ефросинья, замахиваясь на ребят платком.
-
Пошли, эк, живоглоты, так и подавай им, чтобы убить... Это вам не мужик, девка.
- Медали-то у нее за что? - не отставали братья, не хотевшие больше спать,
они любили
сестру, и теперь, когда она была в военной форме, с наградами, она показалась им
такой
красивой, что они не переставали разглядывать ее, и когда она, чувствуя на себе
их взгляды, с
улыбкой поворачивалась к ним, они враз, словно по команде, опускали глаза, и
Аленка вновь и
вновь обнимала их, возбужденно и счастливо смеялась.
10
На другой день в саду и в землянке Дерюгиных перебывало чуть ли не все
село, сразу по
нескольку человек приходили бабы и девки, подробно рассматривали Аленку со всех
сторон,
словно приглянувшуюся в продаже, но дороговатую, не по карману, вещь; все охали
и ахали,
перебивая друг друга, рассказывали всякие новости, а так как Аленка не была дома
уже около
двух лет, то новостей было много, они сыпались лавиной, и Аленка уставала от
них, хотя так же
ненасытно продолжала слушать. За один короткий день в ней словно перевернулись
все
последние годы, с их потерями и утратами: только человек пятьдесят ее
сверстников угнали в
Германию, да сколько от бомбежек, обстрелов погибло, сколько вон покалеченных на
всю
жизнь осталось, ни одного справного мужика на селе, как сказала Нюрка Куделя с
голодной и
привычной бабьей тоской в глазах. А работа? Все, что веками держали дюжие
мужицкие плечи,
рухнуло теперь на бабу, вдобавок к той тяжкой ноше, что всегда приходилась на ее
долю:
велика оказалась человечья стяжливость, но даже и в этой мере выделялась
пугающая бабья
сила - нельзя было подыскать ей подходящего определения и примера. И сама баба,
словно
впервые почувствовав и узнав свою силу, и шутить об этом стала как-то иначе, с
грубоватой
откровенностью, словно сама себе удивляясь; порой от этих мыслей у Аленки
закипали слезы
благодарности судьбе, тому, что ее всерьез не тронула ни пуля, ни осколок и что
суждено ей
услышать и почувствовать в самом простом и обычном то великое и вечное, что она
научилась
видеть, слышать и чувствовать, и от этого она порой пугалась самое себя, с чего
бы ей стать
умнее всех? Ей хотелось что-то немедленно сделать, что-то нужное всем, большое;
чувство
радости возвращения, узнавания дорогого, привычного пьянило ее, у нее почти весь
день
держалось слезливо-восторженное состояние, и она ходила по селу из конца в
конец,
останавливаясь то у той, то у другой землянки, расспрашивала и сама
рассказывала, ахала,
удивлялась; вот ступит следующий шаг, думала она, откроет глаза, и все исчезнет,
никакой тебе
тишины, никаких Густищ, ни матери с братьями... А что же? - спросила она себя в
один из
таких моментов и невольно закрыла глаза, прислушиваясь к глухому, в любой момент
готовому
прорваться наружу смятению, да ничего не будет, ничего не будет, голая,
ободранная душа,
сколько ни обматывай ее ватой и бинтами, крови не остановить, ничего не
остановить... Они,
жившие рядом, понятные, теплые, остались там, в снегах и лесах, в гнилых пучинах
болот; она
чувствует, как они окружают ее по ночам, сходятся к ней со всех сторон, со всех
времен, нет,
они уже ничего не требуют, но зачем они окружают ее бесплотным кольцом, и она
задыхается
от смутного страха перед ними, и от тяжкой любви к ним, мертвым, но живым для
нее; она
потому и вела себя так беспокойно, что никак не могла привыкнуть к родным, к
живым, к
каким-то прежним, довоенным мерам, - и мать была чужой и непривычной, и
казалось, что и
сама она осталась где-то там, далеко, среди тех, кого уже нет и никогда не
будет, и потому она
так испуганно открывала глаза по ночам и вскакивала, сколько их, прямо у нее на
руках,
умирало, уходя, и она не знала - куда, куда же они уходили? Наверное, чтобы
потом
возвращаться, вот так, сумеречными, молчаливыми тенями, как они часто приходят
теперь к
ней. Она теперь знала, почему кинулась прямо к Брюханову, с первой же их встречи
после
смерти Алеши она почувствовала в нем обыкновенную мужскую силу, к нему можно
было
прислониться, с ним было спокойнее; и в продолжение двух последующих лет потом,
когда ей
было особо тяжко и одиноко, она, спасаясь, начинала думать о Брюханове, какой он
большой и
прочный, как он громко и с удовольствием хохочет.
Аленка поймала себя на том, что в ней все время неосознанно живет тревожное
раздумье,
как ей быть дальше с Брюхановым, она еще не знала и все старалась отогнать мысли
о нем
подальше, она измучилась от этой второй своей жизни, и когда под вечер Настасья
Плющихина
кликнула ее от своей землянки и попросила зайти, она обрадовалась.
- Бабы-то трепали сегодня, Аленка Дерюгина, мол, вернулась, - сказала,
приближаясь,
Настасья. - А я глядь - кто-то такая, идет мимо, никак не угадаю! Боже ты,
господи, когда ж
это время пролетело! - изумилась она и с навернувшимися на глаза слезами обняла
Аленку;
они поцеловались, крест-накрест, трижды, как со всеми целовалась в Густищах
Аленка в этот
день.
- Надо ж тебе! - Настасья, понемногу успокаиваясь, поправила платок, туже
затянула
концы. - Вот тебе и девка, в наградах вся! Иному мужику не достать. А у нас тут,
видишь, все
разбито, все сначала пошло, с голого места. Ну да что ж ты молчишь, расскажи
хоть
что-нибудь, - потребовала она, теребя Аленку и в то же время разыскивая глазами
ушмыгнувшего куда-то сынишку.
Аленка лишь недоуменно повела плечами, потому что действительно не знала,
как можно
вот так с ходу обо всем рассказать. Настасья хотела пошутить, что вот, мол,
загордилась
обвешанная наградами фронтовичка, но та тихая и смятенная скорбь, что жила в
Аленке и
которую Настасья почувствовала, остановила ее; она провела Аленку в землянку,
показала свой
прибыток, опять вывела на воздух; Аленка опустилась на скамеечку рядом с дверью.
- Хорошо-то, хорошо как, - сказала Аленка, вытягивая ноги и поднимая к
солнцу
лицо. - Тихо, ты слышишь, тихо... Сколько всего было, а рассказать нельзя, не
получится.
В опускавшемся к горизонту солнце чувствовалась осенняя ласковость;
зажмурив глаза,
Аленка помедлила, наслаждаясь слабым теплом, и Настасья с затаенной бабьей
грустью и
ревнивостью рассматривала ее и думала, что вот для нее самой молодость прошла,
раз
подросли и распустились в полный цвет такие, как Аленка, слизнула война
молодость, и с
мужиком-то как следует не побыла.
- Видать, трудно-то было отбиваться, красивая ты, - вслух подумала
Настасья, и
Аленка опять ничего не ответила. Настасья построжала, вздохнула.
- Слышь, Аленка, - сказала она не без потаенного смысла, - соседка-то ваша,
Манька
Поливанова, сошлась в прошлом году с кем-то на заводе. Второго мальчонку родила.
Тебе мать
ничего не говорила?
- Говорила, - безразлично подтвердила Аленка и пошла домой; и вечером,
когда братья
заснули, поддавшись какому-то неожиданному порыву тоски и растерянности, Аленка
рассказала матери об Алеше Сокольцеве и о том, что у нее случилось с Брюхановым,
услышав
о котором Ефросинья лишь приподняла брови и приоткрыла рот, чего-чего, а вот
этого она не
ожидала, это было чересчур для нее, к этому нужно было привыкнуть.
- Эк, куда взметнулась, забей тебя лихоманка, - вырвалось у нее от
изумления и явной
озадаченности, где-то в ней и шевельнулась мысль, что дочка стала блудницей и
что
по-хорошему надо бы покричать и попытаться оттаскать ее за волосы, так бы и
случилось (уж
очень зудели у Ефросиньи руки), если бы не такая неожиданность, ее Аленка
спозналась с
самим Тихоном Ивановичем Брюхановым, и это так ошеломило Ефросинью, что она не
решилась даже кричать на Аленку, она решила лучше еще выждать и все выслушать, и
скоро
какое-то нехорошее чувство в сердце Ефросиньи ослабло, а затем исчезло совсем;
чем же она
виновата, подумала Ефросинья, если ей и впрямь не повезло с тем же Алешей,
молодым да
неженатым, а теперь и разбирай; Ефросинья увидела сейчас дочь именно сердцем и
по-бабьи,
по-матерински испугалась за нее, и Аленка почувствовала ее испуг.
- Не бойся, мамань, - сказала она сдержанным, рвущимся от избытка какого-то
неведомого, нежданно прихлынувшего к сердцу счастья. - Не бойся, не бойся,
мамань, у нас с
ним все по-хорошем
Закладка в соц.сетях
