Жанр: Драма
Любовь земная 1. Судьба
...ь слиться с ним. Много настроили за эти годы,
мелькнула у
Брюханова посторонняя мысль. Хороший город мог быть. Наступал последний момент;
то и
дело появлялись люди и докладывали о готовности к взрыву порученных им объектов;
в то же
время послышались торопливые, частые выстрелы, и, вглядевшись, Брюханов различил
выползавшую из Зежска танковую колонну; машины отсюда были похожи на
асимметричные
спичечные коробки. Он отыскал глазами Кошева, и тот придвинулся к нему.
- Что ж, Павел Семенович, видать, пора приспела. Что там у нас на затравку,
плотина?
Они обязательно захотят осмотреть территорию, о строительстве моторного в свое
время много
писали в зарубежной печати, - растянул Брюханов в вынужденной улыбке серые губы,
оглянулся на сапера, караулившего у электрических батарей, из которых змеились,
уходя в
землю, провода.
- Подождем несколько минут, - попросил Кошев, нервничая. - Еще не приходили
от
Болотина и Гарченко, механический цех и котельная... Чего они там возятся?
- Надо взрывать, что готово, - сдвинул брови Брюханов, скользнув невидящим
взглядом по лицу Кошева в грязных потеках пота. - У вас тут ни черта,
оказывается, не готово.
Что вы ночь делали?
Кошев не ответил; даже две-три минуты сейчас было немало; он нахмурился,
отвернулся
от Брюханова и опять стал смотреть в сторону Зежска. Танки приближались, впереди
них густо
пылила мотоциклетная колонна; хвосты пыли от нее относило ветром в сторону ржаво
переливающегося под солнцем поля. Брюханов представил себе все в действии; еще
немного,
сказал он себе, косясь в сторону Кошева и стараясь не выказать волнения; в этот
момент он
преодолел в себе некую критическую точку и твердо решил больше трех минут не
ждать;
словно в хорошо отстоявшейся воде, он видел самую суть, дно до мельчайших
подробностей.
- Не верю, до сих пор не верю, что они здесь, как могли допустить! - сказал
Кошев с
тоскливым недоумением; времени уже не оставалось совершенно.
- Ничего, Кошев. - Брюханов с трудом удержал равновесие; он видел и
чувствовал
почти вслепую, одними обнаженными нервами, предательски кружилось в голове; лицо
Кошева
таяло бесформенным пятном. Он удержался, пошире расставив ноги; второй день во
рту ни
крохи не было, теперь бы просто кусок ржаного хлеба. Перед ним неловко и
ожидающе
топтался Кошев; пожалуй, именно ему тяжелее всех, каждый кирпич в районе - его
детище, с
неожиданной теплотой подумал Брюханов, едва удерживаясь от желания расцеловать
это
грязное, страдающее лицо.
- У тебя найдется кусок хлеба, Павел Семенович? - спросил Брюханов. -
Умираю с
голоду, - добавил он в ответ на молчаливый вопрос Кошева, - кажется, дня два
ничего не ел.
Кошев скрылся в землянке и тотчас вернулся с хлебом и большим куском
колбасы;
Брюханов стал есть, с наслаждением вдыхая запах свежею хлеба и мяса и стараясь
удерживаться под посторонним взглядом от проснувшейся жадности; он съел немного
и
остаток бережно засунул в карман.
- Спасибо тебе, Павел Семенович, - сказал он спокойно, в сосредоточенной
углубленности от предстоящего.
- За что? - недовольно спросил Кошев, по-прежнему уверенный, что Брюханов
взял на
себя права старшего в этом деле зря и что ему нужно как можно скорее убраться
отсюда.
- Хороший ты мужик, Кошев, - сказал Брюханов - Столько лет вместе
трубили... Вот
что, Павел Семенович, давай-ка своим команду - немедленно всем скрыться, чтоб ни
одной
души на виду. Плотину в первую очередь. А то получается слишком дорогая забава,
пусть она и
им обойдется не даром, они сейчас смелые, без боязни идут.
Кошев тут же отдал необходимые распоряжения, и пригорок опустел; закрытый
кустами,
один из минеров наблюдал в бинокль за продвижением танков, затем к нему подполз
и лег
рядом Брюханов, взял бинокль и поднес к глазам; заросший рыжей бородкой за
несколько дней
беспрерывной работы по подготовке взрыва минер, в предчувствии тяжкой минуты,
словно
проверяя, присутствует ли еще жизнь в нем, ерзал по земле. Брюханов оторвал
бинокль от
надвигающейся вереницы железных коробок, из люков которых виднелись танкисты,
поглядел
на рыжего минера.
- Тяжело, брат? - В воспаленных от долгой бессонницы глазах минера было то
же, что
и у Кошева, тоскливое непонимание происходящего.
- Ничего, брат, бывали у нас рубежи и пострашнее, - сказал Брюханов,
обращенный
уже полностью вовнутрь себя и того, что ему предстояло выполнить; он был порабочему
собран, строг; в то же время он ощущал особую, непривычную отдаленность от
затаившихся
вместе с ним на холме людей, и эта отдаленность выражалась не в пренебрежении к
ним и
чувстве превосходства, а в осознании решающего момента собственной жизни; он
словно
приблизился к своей высшей критической точке и знал это. Обостренным, вторым,
все время
присутствующим в нем в течение последних дней чутьем он уловил новое неприятное
обстоятельство, только что возникшее. Это чувство новой опасности появилось в
нем еще до
того, как прибежал запыхавшийся боец из роты НКВД, находившейся в оцеплении, и
сообщил,
что группа немцев-автоматчиков появилась совершенно с неожиданной стороны и рота
вряд ли
долго продержится.
Торопливый и сбивчивый доклад бойца занял немного времени, но и этого
хватило, чтобы
пропустить через себя всю сложность происходящего; оторвавшись от приближавшейся
со
стороны Зежска массы немецких войск, в которых танковая колонна являлась всего
лишь
передовым отрядом и возглавляла движение артиллерии, пехоты на машинах,
мотоциклетных
частей, Брюханов обежал взглядом панораму обширной заводской территории; да, да,
это был
живой кусок и его трудной и радостной жизни, и нужно было вырвать его из общего
и
неразветвленного течения и обратить в прах. Движение намечено и началось,
остановить его
нельзя, важен конечный результат, важно себя до дна проверить, отыскать
возможность жить
дальше.
- Начинаем, - услышал он жаркий шепот Кошева. - Тут рядом развилок Кудинова
яра,
орешник, не продерешься. Нырнем - и поминай как звали. А уж те...
Брюханов задержал дыхание, дальше ждать было нельзя. Брюханов отложил
бинокль,
чувствуя немоту в руках.
- Давай команду, Кошев, давай, - с нарочитой будничностью сказал он и
распластался
по земле удобнее; Кошев исчез, а Брюханов повернул голову в сторону плотины, но
время шло,
намеченный момент давно минул; смахивая со лба крупные капли пота, Кошев почти
сразу
появился перед ним.
- Беда, - прошептал Кошев, и Брюханов понял, что он находится почти в
невменяемом
состоянии. - На плотину не замыкает, повреждение какое-то... Вот промах, вот
промах! Надо
взрывать цеха!
Брюханов слепо взглянул на него, чувствуя, как от лица отливает кровь;
короткая, словно
молния, мысль отдалась в нем. С первого же раза отступать было нельзя, и если
ему что
суждено, останется Поздышев.
Он принял решение и, ничего не говоря, словно наказывая Кошева молчанием,
поднес к
глазам бинокль.
Танки достигли завода, несколько машин, свернув в поле, выстроились в ряд,
и тотчас в
распахнутые железные ворота заводской территории въехало несколько
мотоциклистов; группы
солдат с автоматами останавливались у входа, - очевидно, двигаться в глубь
заводской
территории им было запрещено. Брюханов видел, что немцы сразу же заняли здание
заводоуправления, но это его нисколько не встревожило; молодцы,
дисциплинированный
народ, верно, особую команду ждут.
Брюханов наблюдал за всем этим движением с интересом и некоторым удивлением
перед
невероятной будничностью происходящего: да, вот они, те самые страшные фашисты,
у них
там какие то обыденные житейские дела, солдаты рады передышке, спешат хоть на
время
отделиться от пыльных, надоевших машин и, завидя воду, радостно хохочут, орут,
бегут к
пруду, но у завода остановилась лишь какая-то часть потока, остальные продолжают
двигаться
дальше, явно завидуя тем у пруда, уже успевшим раздеться догола и с наслаждением
ныряющим с травянистого берега в теплую воду. Брюханов не уловил резкой перемены
в самом
себе, но он сразу почувствовал ее, и картина предстала перед ним истинной своей
стороной,
отступило все ненужное. Он сразу в полной мере ощутил все значение происходящею;
это
действительно война, сказал он себе, действительно немцы пришли. Немцы захватили
уже
Холмск, идет их движение на Москву, боже ты мой, удивился он, самая сердцевина
страны,
истоки России...
И от этой невероятной мысли он почувствовал боль в сердце, оно дрогнуло и
зашлось и
вновь застучало в привычном ритме, только боль теперь распространилась по всему
телу; с
момента, когда Кошев сообщил ему, что на плотину не замыкает, мелькнули
считанные
секунды, но перемены и в себе, и перед глазами были настолько велики, что,
казалось, прошел
целый час или даже больше; Брюханов заторопился.
- Кто минировал плотину? - спросил он, вглядываясь в немецких солдат и
танки.
- Сиволоб! Сиволоб! - торопливым шепотом застонал Кошев, и к ним из
землянки тут
же выполз усатый, с виду совершенно равнодушный мужчина лет сорока; его лицо
поразило
Брюханова своей домашностью; он и на Брюханова сейчас глядел, словно на
надоевшую жену в
ожидании очередной порции взбучки.
- Ты минировал плотину, Сиволоб? - спросил Брюханов.
- Ну, я.
- В чем дело?
- Кто его знает... Видно, провода где оборвало. Недавно проверяли,
нормально было.
Отяжелевший взгляд Брюханова остановил его.
- Можешь подобраться к зарядам, Сиволоб?
- Можно... Ночью бы, в темноте...
- Ждать нельзя, немцы могут обнаружить заряды.
Сиволоб неопределенно передернул плечами, минер, лежавший по другую сторону
Брюханова и с самого начала внушавший полное доверие, тоже предложил ждать ночи,
а
Кошев стал было опять говорить о взрыве цехов.
- Вот что, Кошев, - сказал Брюханов. - Плотина в стороне от дороги, и
немцев там
еще нет. Бери Сиволоба, и ползите. Слышите, Сиволоб, поджигайте аварийные шнуры.
Плотину взорвать необходимо, остальное доделается и без вас. Есть одно опасное
место, нужно
будет проскочить рядом с дорогой. Я с вами третьим, именно на этот случай. А ты,
Третьяков,
как только рухнет плотина, подрывай все, что можно.
- Надо выполнить реальное, уничтожить завод...
- Кошев, распоряжаюсь здесь я, - оборвал Брюханов, - именем Советской
власти. Мой
приказ выполнять до конца. Кому посчастливится, сойдемся в логу к вечеру, а не
повезет...
Захватите все необходимое, и двинулись.
До них донеслась частая винтовочная и автоматная пальба, бухнуло несколько
гранат, и
все стихло окончательно.
Молчание было тягостным и коротким; Брюханов не дал ему разрастись, первым
ползком
двинулся с холма, раздвигая телом кусты; он слышал сопение Сиволоба и думал, что
как только
они проскочут опасное место у дороги, самому ему нужно будет вернуться назад, на
холм.
Минут через десять грохот тягачей и танков перерос в один сплошной,
оглушающий рев,
но Брюханов продолжал ползти; Кошев хриплым шепотом несколько раз позвал его. У
края
узкой, метров в пятнадцать лощинки, которую нужно было проскочить возле самой
дороги,
Брюханов остановился; натянутая в нем до предела струна словно оборвалась. По
дороге,
поднимая густую пыль, непрерывной лентой ползли машины с солдатами; пыль
медленно
относило в другую сторону, в этом тоже не повезло. Верткие мотоциклисты обгоняли
машины
по обочинам; незамеченно проскочить лощину, поросшую редким, низким ивняком,
было
нельзя, и каждая следующая минута могла погубить дело.
- Ну что ж, не пройдем, кажется. - Кошев вытер рукавом грязную, вспотевшую
шею, и
Брюханов уже не мог от него оторваться; Кошев недовольно моргнул, пробормотал
что-то, и,
хотя Брюханов все понял, помешать не успел; Кошев с торопливой неловкостью уже
шел к
дороге, в противоположную сторону от перегородившей путь лощины; у Брюханова,
любившего когда-то побродить с ружьем, мелькнула мысль о куропатке, отводящей
собаку от
гнезда; во всем огромном мире осталась одна приземистая фигура Кошева,
удалявшаяся в
знойном, застывшем безмолвии; да и сам Кошев ничего больше не слышал, он лишь с
каждым
шагом словно становился легче. На нем сосредоточились сотни взглядов, и он шел,
опутанный
ими, как сетью, пронизанный насквозь; у самой дороги рядом с ним тотчас
остановился
мотоцикл с люлькой, затем второй, третий. Расторопный немец по приказу офицера в
высокой,
запыленной фуражке быстро ощупал его, что-то сказал; спокойно, с обстоятельной
неторопливостью Кошев всматривался в обступивших его со всех сторон солдат,
вслушивался в
отрывистую непонятную речь, и в то же время, в каком-то потаенном уголке его
сознания
завершалась своя работа. Вся масса двигавшихся мимо чужих солдат и офицеров
невольно
сосредоточила внимание именно на нем; был мимолетный повод встряхнуться в
однообразии
наскучившего движения, и солдаты весело пересмеивались, высказывая различные
предположения, шутили; в этой стране вот такие, еще в полной силе мужчины не
часто
выходили к самой дороге, заполненной движущимися войсками.
- Только взгляни на рожу этого Ивана, - говорил один. - Сейчас достанет
топор,
бросится рубить танки.
- Первая линия обороны Москвы, ожесточенное сражение, наши войска с
потерями
отступают вперед, - комментировал второй, щеголяя студенческим остроумием и явно
показывая, что он недавно из самой Германии и в серьезном деле еще не бывал.
- Русский мужик вышел нас приветствовать! Добрый признак!
- Он впервые увидел машины, сейчас хлопнется от изумления на колени!
Машины проходили мимо в пыли и грохоте; летний зной усиливался, и Кошев,
спокойно
и без неприязни глядя на окружавших его немцев, очевидно чего-то ждущих, уже
определенно
знал, что Брюханов и Сиволоб проскочили; чуть сгорбившись, он давно стоял
вполоборота к
лощине и заметил легкое движение, две тени скользнули в низкорослом ивняке.
Кошев с
интересом разглядывал щеголеватого офицера в высокой фуражке, с множеством
нашивок и
блестящих на солнце крестов. Кошев сравнил про себя военных с женщинами - и тем
и
другим требовались чисто внешние украшения, мишура; очевидно, как это ни
странно, есть
какая-то связь между этими, казалось бы, резко противоположными категориями.
Уже наверное зная, что свои проскочили, Кошев с той же спокойной
медлительностью и
обстоятельностью принялся разглядывать подъехавшего переводчика, молодого, лет
двадцати
двух, парня, с красивыми, живыми глазами, отменно говорившего по-русски.
- Я - председатель Зежского райисполкома, - Кошев кивнул в сторону города,
-
Кошев, Павел Семенович.
Он заметил недоверие в светлых глазах переводчика и веселую улыбку
щеголеватого
офицера в высокой фуражке и повторил сказанное; в ответ на новые вопросы он тем
же
безразличным ровным голосом отвечал затверженные фразы, и его, наконец, посадили
в
люльку мотоцикла и привезли на завод, и тотчас новые лица замелькали перед ним.
В
помещении заводоуправления, куда его ввели и которое было знакомо ему до
мельчайших
подробностей, он увидел среди военных двух человек в гражданском, и один из них,
не
стесняясь немцев, подошел и стал усиленно жать руку, приветливо-изумленно
улыбаясь и
блестя золотыми зубами в правой стороне рта. Кошев тотчас вспомнил его именно по
золотым
зубам, да, теперь он знал, куда исчез с моторного полторы недели тому назад
начснаб завода
Верещапин. Недавнее прошлое перекрестилось с настоящим, и Кошев спокойно, без
всякого
выражения смотрел в оживленно встревоженное лицо бывшего начальника снабжения
завода, и
когда Верещапин картинно-сердечно протянул Кошеву руку, он приветливо, без тени
угодливости, заискивания или брезгливости пожал ее, думая в то же время, что
теперь ни за что
не выпутаться. И еще он подумал, что их всех в районе и на заводе, вплоть до
Чубарева, надо
было выгнать из партии и пересажать, раз в таком близком окружении оказался хоть
один
Верещапин, определенно свой у немцев человек.
- Павел Семенович! - возбужденно сказал Верещапин, блестя влажным старым
золотом
во рту. - Это же вы! Как вы здесь оказались? Почему?
- До того ли сейчас, Верещапин, - махнул рукой Кошев, - Потом расскажу. Еще
в себя
не пришел. Ну куда, думаю, деться?
Верещапин с сияющим лицом повернулся к военным и стал быстро говорить понемецки,
время от времени оглядываясь на Кошева; один из них, вероятно главный, шагнул к
нему и,
пожав руку, что-то раздельно и резко спросил.
- Вас спрашивают, почему вы решили добровольно отдаться в руки немецких
властей? - переводил тотчас оказавшийся рядом Верещапин. - Вам обещают
покровительство, Кошев, если приход ваш продиктован высокими побуждениями,
великая
Германия всегда умела и умеет ценить преданных, деловых людей.
Кошев согласно кивал, с растущей тревогой пропуская через себя каждую
следующую
секунду; вот сейчас, сейчас, ну, скорей же, скорей, почти молил он, стараясь не
поддаться
сомнениям; он что-то сказал, кажется к месту, насчет своего решения остаться в
городе и опять
повернулся к Верещапину; пол дернулся у него из-под ног, когда Верещапин говорил
о
почетной задаче каждого просвещенного человека в борьбе с большевизмом, и Кошев
не смог
удержаться от злорадной улыбки. Она словно застыла у него на лице; немцы, после
секундного
замешательства, толпой бросились к двери. Гул и грохот накатывался со всех
сторон тугими
волнами, и Кошев, выбравшись из заводоуправления, оказался в центре смятения,
везде бегали
и кричали солдаты, и слышался рев прорвавшейся воды. Мозг срабатывал мгновенно и
остро.
Кошев в общей суматоху смешался с бегущими зелеными фигурами, свернул за угол, к
выходу
с территории завода, и тотчас поймал на себе цепкий, не отпускающий взгляд
Верещапина. В
железных воротах происходило что-то невообразимое; никто еще не знал, что именно
случилось и откуда грозит опасность, и Кошев с той же отчетливостью и яркостью
мысли
понял, что из этой каши ему не выбраться. Он бросился не к воротам, а в глубь
заводской
территории, надеясь уже только на счастливую случайность и стараясь держаться
подальше от
основных цехов и сооружений. Он снова услышал за собой окрик - "Стой! Стой!" - и
узнал
голос Верещапина; сворачивая за угол котельной, он увидел ярко брызнувший
широкий сноп
взрыва, надвое разрубивший длинное приземистое здание механического цеха, он не
услышал
воя и свиста разлетавшихся кирпичей и обломков конструкций, один за другим
рушились
корпуса по всей обширной территории завода, и Кошев побежал от котельной, от
двух ее труб,
спокойно и стройно черневших в смятенном предвечернем небе. "Молодцы! Успели!
Рвут! -
ликующе стонало внутри у него; подмывало оглянуться и крикнуть Верещапину: -
Что, съел,
сукин сын?"
Кругом оседали цеха, разодранно распадался тот самый бетонный склад, у
которого они
совсем недавно стояли с Брюхановым, неслись в воздухе какие-то рваные куски и
вихри. Кошев
увидел перед собой белый, кипящий, надвигающийся вал, поднявший и поваливший
забор и,
рванувшись назад, столкнулся лицом к лицу с Верещапиным; в руках у того плясал
револьвер.
Верещапин что-то кричал, широко сверкая золотыми зубами. Кошев свободно и
радостно
засмеялся ему в лицо, и в то же время в его застывших от какого-то смертного
восторга глазах
покачнулись и стали медленно скользить к земле переломившиеся где-то у самого
основания
стремительные тени безмолвных высоких труб, они падали почему-то в разные
стороны, делясь
на неравные куски, и в последний момент сердце Кошева сжала неведомая досель
мучительная
сладость разрушения.
Белое, стремительное небо рухнуло в мгновенной вспышке, обрывая судорожно
натянутую нить, и широкое солнце кровавым сгустком покатилось вбок, вбок и
рассыпалось
где-то у самой земли в непроницаемую, неподвижную черту.
6
Лицом к лицу Пекарев столкнулся с войной на шестой день после того, как он
торопливо
и невпопад, занятый предстоящей поездкой, расцеловался с женой и дочкой; уже на
ходу его
втянули в товарный вагон. Их состав, а вместе с ним и четыре вагона бумаг,
упакованных в
мешки и пронумерованных большими черными цифрами, где-то километрах в ста
пятидесяти
от Холмска загнали на запасный путь. Пекарев вместе с заведующим партархивом
пошли к
коменданту станции, но там царила такая суматоха, что лишь часа через два им
наконец
удалось поймать его в одном из станционных закутков; Пекарев с весьма
решительным видом
стал тыкать в него своим чрезвычайным обкомовским предписанием. Комендант,
согласно
кивая и вытирая мокрый лоб, попутно поправляя выбившиеся из-под фуражки редкие
пряди,
глядел затравленными, непонимающими глазами и боком, боком стал обходить
Пекарева и
заведующего партархивом, словно какое-нибудь неживое препятствие. Пока Пекарев
опомнился, комендант проворно юркнул в первую попавшуюся дверь и захлопнул ее;
Пекарев
переглянулся со своим спутником, и они обреченно побрели назад к поезду, решив
выждать
более спокойной минуты.
Пути были забиты санитарными эшелонами, составами с эвакуируемыми заводами
и
учреждениями, всюду толклись военные; железнодорожные патрули часто проверяли
документы, боялись диверсантов. За день станционная земля прогрелась и теперь
сильно и
ровно пахло мазутом; состав за составом лихорадочно отправлялись все в одну
сторону - на
восток, и в этой поспешности было что-то зловещее. Проверив пломбы и оставив на
всякий
случай заведующего партархивом в вагоне вместе с двумя охранниками, Пекарев
вновь
отправился разыскивать коменданта, и опять безуспешно; уже близился вечер, а за
ним и
напряженная ночная неразбериха, в которой могли бесследно утонуть не только
четыре вагона.
Пустой желудок подтянуло к ребрам, и Пекарев решил вернуться к своим перекусить.
Пролезая
под вагонами, он то и дело слышал оглушительное, резкое лязганье буферов, в
одном месте
переждал санитарный поезд; на всех парах мимо промчался паровоз; к шуму
напряженной
жизни станции теперь отчетливо примешивался гул приближавшихся самолетов,
Пекарев уже
различал их. Он бросился к своим вагонам и заметался перед мчавшимся мимо
товарником с
наваленными на платформах как попало станками; в безоблачном предвечернем небе
показалась первая тройка самолетов, от которой отваливался на крыло, переходя в
пике,
крайний слева. Пекарев ткнулся вниз, прижался к теплой шпале, прикрывая голову
руками.
Мерзкий, нарастающий сверху визг прибил его к вздрагивающим шпалам; затем земля
толкнула его прочь, оглушенный, он вскочил, затравленно озираясь. По всей
станции рвались
бомбы, с треском разваливались и горели вагоны, кричали и бежали люди. Еще одна
тройка
"юнкерсов" высыпала бомбы на станцию, горячая, густая волна швырнула Пекарева, и
он, не
удержавшись на ногах, больно стукнулся о какой-то столб. Его все время мучила
мысль о
вагонах с бумагами, и он при первой возможности бросился к ним, но увидел лишь
хвост
уходящего состава. Холодея, он неловко побежал следом, уже понимая, что догнать
задний
вагон ему не удастся; подножка отдалялась все быстрее; он споткнулся и ударился
всем телом,
грудью, головой о землю и уже не слышал обрушившегося на станцию еще одного
бомбового
шквала. Очнувшись, он долго сидел, приходя в себя, затем, с трудом справляясь с
болевшим
телом, побрел среди дымящихся воронок и догоравших вагонов, вокруг которых
суетились
красноармейцы, отыскивать коменданта. Несли убитых и раненых в грязных, бурых от
крови
повязках; Пекарева кто-то грубо схватил за плечо и приказал идти помогать тушить
горевшие
пристанционные склады с зерном; он послушно пошел, все время помня, что ему
нужно
отыскать коменданта; а ведь к лучшему, что склады с зерном загорелись, как-то
вяло и
безразлично подумал он, через несколько дней их все равно придется жечь. Все
стронулось с
места по какой-то скользящей наклонной плоскости; Пекарев нос к носу столкнулся
с
бежавшим человеком и тотчас признал в нем коменданта станции, но уже без
фуражки. Пекарев
узнал его по редким свалявшимся волосам; бережливо и цепко придерживая
неудержимо
рвущегося куда-то коменданта за рукав, сказал, что его состав ушел и он не
знает, что теперь
делать, ведь именно ему было поручено сопровождать архив, и он просит
безотлагательно
навести справки и оказать необходимую помощь. Лицо коменданта, привыкшего за
последние
дни к коротким и односложным приказам, от столь долгой речи стало несколько
осмысленнее;
он словно впервые увидел перед собой Пекарева.
- Бумаги! Бумаги! Сейчас не до бумаг, цепляйтесь за любой состав - и
вдогонку, что я
еще могу посоветовать? - Комендант то и дело беспокойно оглядывал свое обширное
хозяйство; Пекарев, задерживая его, начинал все больше чувствовать неловкость и
конфуз
своего положения и понимал, что обижаться нельзя.
- Через час-два починим полотно, начнем проталкивать составы, не зевайте, -
сказал
комендант уже мягче, присматриваясь к Пекареву и видя, что перед ним человек,
окончательно
растерявшийся в сумятице, да и вообще в жизни, видимо, не цепкий. - Если брать
не будут,
ищите меня, помогу.
- У вас на виске царапина или ушиб, кровь идет, перевязать надо, -
сочувственно
посоветовал Пекарев, и комендант, потрогав висок пальцами, сморщился и махнул
рукой; его
буквально вырвал кто то из рук Пекарева, и Пекарев, проводив его взглядом, снова
закачался
среди снующих людей и дымящихся обломков. Солнце заходило, становилось
прохладнее,
можно было отдохнуть от жары и огня. Из разбитой водонапорной башни выливалась
вода;
Пекарев подошел и напился, подставляя потное, грязное лицо под пенистую,
падающую сверху
струю; затем он умылся, с наслаждением освобождаясь от грязи и пыли.
К полуразрушенному зданию станции сносили убитых и складывали в ряд прямо
на
землю в небольшом скверике под пирамидальными тополями; Пекарев подошел и
смотрел
застывшими глазами, не в силах оторваться от жестокого в невероятной своей
будничности
дела. Человек двадцать уже лежали в ряд, залитые кровью, неподвижные; принесли
на брезенте
туловище без головы, со срезанным плечом; высокий, худой мужчина с потным лицом
закричал
на Пекарева, чтобы он помогал, и он стал помогать. С какими-то незнакомыми
людьми он
сначала носил убитых, затем таскал шпалы и рельсы, разбирал завалы из разбитых
обгорелых
вагонов; он уже сму
...Поділитися у соцмережах
