Жанр: Драма
Любовь земная 1. Судьба
... спросил, я сделал, - Анисимов пожал плечами; он решил, что пора
показать
Макашину свое волнение. - Чего же ты от меня еще хочешь? Вполне естественно, что
от
немцев им ждать нечего было, кроме веревки на шею. Кое у кого только семьи и
остались.
- Изругает меня комендант, зараза. Такой сухостойный, а голова злая, все
вмиг видит.
- Обойдется, похитрее себя держи, - посоветовал Анисимов. - Ты, Федор,
лучше
скажи, какие там новости насчет фронта, сижу ведь, как мышь в норе.
- Не знаю, говорят, Москву скоро возьмут, вроде бы Сталин мир запросил,
согласен
Украину отдать по Днепр. А Гитлер вроде до Урала хочет.
- Интересно, почему не до Байкала! Такое чудесное море! У него губа не
дура. -
Анисимов засмеялся. - Только ведь и до Урала путь не близок, реки всякие, лес.
- Не пойму я тебя, Родион Густавович. - Макашин посмотрел на бутылку, но
пить
больше не стал, тяжело поднялся. - Пойду, спасибо за хлеб-соль, хозяин.
- Знай, Федор, в этом доме тебе всегда рады, - дружелюбно кивнул ему вслед
Анисимов, но ожегшая сердце неожиданная мысль заставила его остановить Макашина;
тот
недовольно оглянулся.
- Постой, Федор, дело есть первой важности. - Он понизил голос: - Выйдем
лучше,
боюсь, жена как-нибудь услышит.
Они вышли в коридор; Анисимов закрыл за собою дверь, придавил ее спиной.
- У меня сегодня, Федор, встреча одна на Стрелецком пустыре назначена, -
сказал он
торопливым шепотом. - Может, это и провокация, если бы ты не пришел, я бы сам к
тебе
зашел. Какой-то малец сунул на ходу записку, я его и рассмотреть не успел. От
имени райкома
приказано быть на пустыре в два часа ночи, а записку тут же сжечь. Я, грешным
делом,
подумал, не ты ли проверяешь? - Анисимов пытливо заглянул в лицо Макашину.
- Сжег бумажку-то? - спросил Макашин простецки, и Анисимов почувствовал в
его
словах скрытую издевку.
- Что ж мне беречь ее? Я не дурак. Послушай, Федор, может, не ходить?
Макашин достал из внутреннего кармана пиджака браунинг, подбросил на ладони
и
протянул Анисимову; тот сдержанно взял, помедлил, сунул в карман.
- Патроны другой раз занесу или сам заскочишь.
- Спасибо, Федор... да ты смотри, если получится, обоих хватай, понимаешь,
чтобы на
меня подозрения не упало.
- Понимаю.
- Хорошо немцам нос утрешь в этом деле. Я после полуночи двинусь, не
спугни, своим
олухам растолкуй как следует.
В коридор сквозь узкое, густо запыленное окно косо пробивалось солнце, и
глаза
Анисимова диковато посвечивали; пряча усмешку, Макашин пытался понять, чего тот
добивается; и Анисимов с присущей ему чуткостью насторожился.
- Не такой ты человек, Родион, чтобы зря стараться, - сказал Макашин. - Я в
лужу
плюхнуться тоже не очень-то тороплюсь. Говори начистоту, и по рукам - так уж и
быть.
- Непонятно? - зло засмеялся Анисимов. - Ты их ненавидишь, а я, по-твоему,
безмолвная овца, куда гонит пастух, туда и плетусь? Мне двадцать лет под их
дудку плясать
приходилось, они мною, как хотели, вертели, я у них за комнатного песика был,
могу же я
позволить себе усладу, хоть какое-то развлечение за двадцать-то лет? Да, могу! -
Анисимов
повысил голос, но тотчас опомнился. - Вот тебе и все, Федор, хочешь - верь,
хочешь - нет,
как хочешь.
- Когда в ты знал, кого будем брать, другое дело, - заметил Макашин, - а
если не
знаешь, какая ж тут сладость?
- Сладость есть, Федор, - Анисимов смотрел на Макашина с неприязненным
веселым
ожесточением. - Все они одинаковы, а вдруг и знакомый попадется? Вот что, Федор,
последнее слово: будет дело?
- Будет, будет, Густавович, у меня характер отходчивый, хорошую потеху
люблю, -
Макашин весело потер ручки. - Значит, после полуночи на Стрелецкой пустоши?
- Можно и пораньше на всякий случай.
- Сам буду, смотри не спутай, да если что, бросайся наземь, я уж к тебе на
этом свете
привык, жалко будет.
Они распрощались. Анисимов проводил Макашина до двери с сильно бьющимся
сердцем
и разгоревшимися щеками, и прежде чем пройти к жене, решил немного остыть; он
закурил и,
чувствуя мертвую усталость, присел к столу. А ведь, кажется, поверил, думал он,
и картины,
одна заманчивее другой, замелькали, надвигаясь на него словно из какого-то
марева; ему стало
душно, и он рванул ворот, освобождаясь. Предстояли мучительные часы; он сейчас
словно
состоял из двух разных половин, тянувших резко в противоположные стороны; мучило
желание
хоть один раз освободиться полностью, сбросить ненавистную личину и дать полную
волю
душе, насладиться беспредельной свободой, не думая о последствиях. Сколько можно
жрать
мертвечину; какой-то серый туман плыл перед глазами. Лицо Брюханова с
остановившимися,
тяжелыми глазами прорвалось к нему.
- Вам мат, капитан Бурганов! - Волосатые, почему-то голые до плеч руки
Брюханова
медленно и неотвратимо тянулись к его, Анисимова, горлу; выхватив из кармана
пистолет, не
сдерживая себя, Анисимов изо всей силы ударил рукояткой пистолета по локтям
Брюханову
раз, другой.
- Застрелю, как собаку, - Анисимов ошалело, с коротким глухим стоном
вскочил,
озираясь; он был один в комнате. Что же это такое, подумал он испуганно; ему
невольно
представилось, теперь уже не во сне, как он поведет Брюханова по улицам города в
полицию,
упираясь дулом револьвера в его ребра, ощущая через холодный металл ответную
волну страха
и ненависти. Он не верил в бесстрашие перед смертью, все это выдумки, басни,
Брюханов из
того же теста, что и все. Но прежде чем вести и отдать в чужие руки, он посадит
его перед
собой. "Вот теперь давай поговорим, Брюханов, с глазу на глаз, - скажет он, -
поговорим о
совести, о России, о войне, посчитаем долги. Много лет ждал я такой минуты -
потолковать на
равных, ты на револьвер не гляди, это я тебе всего лишь недоимку возвращаю.
Хорошо,
хорошо, у тебя, разумеется, руки были свободны в прежних разговорах со мною, но
что от
этого менялось? Ты мог приказывать, требовать, унижать, тебе ничего не стоило
любого, вроде
меня, раздавить мимоходом, не глядя. Что, несладко? А-а, вон у тебя благородныйто
лоб
взмок! Страшно, Брюханов, знать, что уже ничего больше не будет!"
Распаляясь воображением, Анисимов с трудом преодолевал в себе слабость и,
боясь опять
задремать от этой неожиданной слабости, встал, торопливо забегал из угла в угол;
взглянув на
часы, спохватился, прошел к жене.
- Понимаешь, Лизанька, Гитлер себе территорию по Урал требует, вот это
аппетит, -
потирая руки, сказал он. - Сидит где-то человечек, требует себе территорию в три
Европы, а
миллионы бьются насмерть, гниют по обочинам дорог, и сколько их было, разных
завоевателей? Удивительно, удивительно, как все повторяется! Я ничего не
понимаю... Говорят,
в леса невозможно сунуться, кишат партизанами. Какой-то парадокс, ведь эти
колхозы и
пятилетки должны были сработать иначе. А выходит, совершенно наоборот. Ну
ничего, ничего,
поглядим. Я думаю... Тебе опять нехорошо, Лизанька? - неожиданно спросил он,
останавливаясь перед нею. - Не тужи, мы их всех проведем, вся мудрость в том,
чтобы не
хватать слишком много, нельзя давать людям повода к зависти. Вот мы с тобой
сидим в тихом
дворе, а ты чувствуешь, какие бушуют вокруг волны? Хорошо, хорошо, Лиза, молчу,
ты была
права, впрочем, как и всегда. Вот что, надо покормить нашего гостя, постарайся,
пожалуйста.
Вот такую власть я люблю, Лиза, здесь я в своей стихии.
Елизавета Андреевна устало прикрыла глаза, ее утомляли и раздражали эти
бесконечные
разглагольствования.
- Родион, опять ты за свое, - остановила она его, - опять как улитка, не
надоело тебе
панцирь на себе таскать?
- Какой панцирь? - переспросил он, багровея. - Какой, какой еще к черту
панцирь?
- Улитку не знаешь? Она только в сырость рожки выставляет... У тебя время
от времени
точно так же.
- А ты все воспитываешь, все переделать меня стараешься, - сразу успокоился
Анисимов. - Прости, Лиза, зря ты сердишься. Я же обещал тебе и все выполню, а
женщина,
даже самая умная... Не надо меня переделывать, я сам справлюсь, времени немного
дай...
Елизавета Андреевна хотела сказать, что ей надоело постоянное
фиглярничанне, игра в
театр перед единственным безгласным зрителем, но пожалела его, поправила волосы
и ушла на
кухню; Анисимов тотчас переменился, застыл; перед ним опять было лицо Брюханова,
оно
словно пробивалось откуда-то изнутри его самого, и задавленная мука опять
безжалостно
подступила к сердцу.
11
Вторую половину июля да и почти весь август и начало сентября ветер в
основном тянул с
юго-востока, знойный, сухой степняк, он начинался к обеду и затихал к вечеру; а
по ночам
часто нагоняло шумные, правда недолгие, грозы... Уже в июле стало видно, что
урожай будет
хорош и обилен, яблоки обламывали ветки, помидоры густой краснотой усыпали
кусты, а в
августе перестоявшая пшеница начинала ложиться пышно взбитой периной; природа
словно
накидывала людям сверх обычной меры в тяжкий год лихолетья и страданий, но они
все равно
не могли осилить ее напрасный дар; яблоки осыпались, помидоры и арбузы
расклевывались
дикой птицей, полегшая пшеница после первых же дождей прорастала в колосья, и
появилось
много одичавших, бездомных собак.
Брюханов понимал, что на огромных пространствах земли сходились и бились
насмерть
многочисленные армии, но он также понимал, что каждый сталкивается с чем-то
определенным
и не может судить с равной глубиной обо всем на свете; не забыв свою прежнюю
работу с
довольно крупным размахом, Брюханов и сейчас уже ощущал в себе потребность
уловить и
осмыслить общее; из единичных фактов вывести широкое заключение; вначале он
пытался
нарисовать себе дальнейший общий план жизни и работы, прикидывал, сколько можно
будет
организовать уже с этой осени партизанских отрядов, как их лучше расположить и
какие
наилучшие формы руководства ими принять; он знал, что его умозаключения могут не
сойтись
о жизнью и даже быть опровергнутыми ею, и все-таки продолжал прикидывать; затем
он стал
думать уже непосредственно о себе и о своем положении, об Анисимове; в середине
дня тот
принес ему поесть горячей картошки в кастрюле и большой кусок окорока, Брюханов
жадно
накинулся на еду; в слабом полумраке горевшей свечи, прилепленной к одному из
ящиков у
стены, их лица казались одинаково землистыми.
- Тихон Иванович, - сказал Анисимов, опускаясь на корточки, - я вынужден
кое о чем
сообщить вам и просить указаний. Сегодня утром у меня был начальник полиции
Макашин, он
уже давно вокруг петляет, чувствую, не верит он моим объяснениям. Я еще до вас
твердо
решил уходить, Лизу жалко, но в конце концов есть высшая мера. Я с ней говорил,
мы уже все
подготовили. А сегодня он сразу за горло - составить список зежских коммунистов.
Решил с
вами посоветоваться.
Натягивая на плечи одеяло, Брюханов молчал.
- Дело очень щекотливое, Тихон Иванович, если бы не вы, я бы попытался
сегодня с
Лизой скрыться. А теперь не знаю, что делать. Ну что я ему мог сказать, пришлось
принимать
решение на ходу. Обещал завтра к вечеру сделать, в случае отказа всякое могло
случиться.
Может, Тихон Иванович, нам вместе в ночь? - спросил Анисимов, Не отводя темных,
встревоженных глаз. - Иного выхода я не вижу.
- Погоди-ка, погоди, - нахмурился Брюханов. - В таком деле горячку пороть
нечего.
Время у нас есть, рассказывай подробно.
Анисимов ничем не выдал того обвала, что рухнул внутри у него, не говоря ни
слова, он
даже сумел дать понять, что обижен незаслуженным недоверием, но в то же время
знает, что
иначе и нельзя; тотчас, как всегда в минуты смертельной опасности, в нем
сработал некий
таинственный предохранитель, уже не раз выручавший его; внутренне он совершенно
преобразился и был мгновенно готов к иной, влекуще-пугающей неизвестной борьбе и
жизни,
он тотчас учел, что именно с Брюхановым нужно быть как можно ближе к истине и
что именно
сейчас, если это удастся, он, быть может, одержит самую блистательную свою
победу. Он
искренне хотел этого, и потому рассказ о Макашине, еще с самого момента
раскулачивания и
затем его побега и случая с Захаром Дерюгиным, Брюханов выслушал без всякой
настороженности; в меру волнуясь, Анисимов подробно пересказал о первом приходе
Макашина, как тот хотел его арестовать и уже арестовал, что помогла все та же
болезнь и что
его пришлось бы в то время уносить на носилках, а потом в намерениях новых
властей что-то
изменилось, и в результате - это неожиданное предложение составить список
коммунистов.
- Вот теперь, Тихон Иванович, и войдите в мое положение, - напряженно
кашлянул
Анисимов; все было правдоподобно и даже слишком, и, слушая, Брюханов испытывал
двоякое
чувство. С одной стороны, все вроде бы объяснялось достаточно убедительно, с
другой же, его
не оставляло сомнение, что Анисимов говорит не все и многое, возможно, самое
важное,
опускает, а выяснить, так ли это было, нельзя; ну что ж, и мы не дураки, подумал
Брюханов,
посмотрим, куда дело повернет. В том, что он наткнулся на Анисимова, он плохого
не видел, да
и выхода иного у него не было, а раз все так удачно складывается, отчего не
воспользоваться?
- Вот что, Родион, - сказал Брюханов медленно. - Я думаю, ты все-таки
список
составь. Только смотри, чтобы из названных никого не было в городе... В конце
концов, ты не
паспортный стол, всех знать не обязан. Савельев - другой табак; его назови.
- Понятно, Тихон Иванович, грязное дело, но выбирать пока не из чего...
- Грязное? Не думаю. Меня сейчас больше занимает, готов ли ты. Ты уверен,
что
выдержишь такую игру, Родион?
- Уверен, Тихон Иванович, что же, вы меня первую минуту знаете? - быстро и
горячо
отозвался Анисимов. - Сколько лет вместе работали. Я понимаю, понимаю, черт бы
побрал
этот приступ, а потом... Честно сознаюсь, пал духом, ну, думаю, буду сидеть, кто
больного
тронет. Ну, а тронут, как все, так и я. За вас перепугался, конечно же...
- Хорошо, Родион... мне поспать немного надо перед ночью, а то сижу, как
сыч, правда,
в темноте ничего не вижу. Еще один вопрос: считаешь, что они тебе безоговорочно
поверят?
Тем более если окажется, что никого из названных тобою нет в городе.
- Это уж не наша с вами забота. Должны же они понимать, Тихон Иванович, кто
из
коммунистов будет сидеть и ждать, пока их к стенке поставят? Каждому понятно.
"Понятно или нет, посмотрим", - подумалось Брюханову, но он ничего не
сказал и,
оставшись один, погасил догоревшую свечу: с закрытым лазом в тайнике и без того
было
душно. Именно сейчас он не имел права никому верить безоговорочно и потому вновь
и вновь
возвращался назад, перебирая свою жизнь, вдумываясь в отношения с Захаром
Дерюгиным,
вспоминал слова Захара об Анисимове; что ж, не только Анисимов, он сам не мог
вынести
характера Захара, так что тут ничего предосудительного, вот как и когда он успел
запасти эту
гору продуктов? Разумеется, можно поверить и тому, что он хотел все это увезти с
собой,
машину он мог, будучи заведующим райпотребсоюзом, и оставить лично для себя, но
опять-таки чести в этом мало. И такое объяснение: война войной, а кто из нас
думал, что немец
до Холмска дойдет? Он и запасался, мужик дошлый, продукты в собственной власти.
В конце
концов сейчас не то время, каждый человек дорог, лишь бы служил главному делу.
Почему бы
не поверить Анисимову? Или у него, как говорила мать, уже в характере недоверие
к людям?
Странно, почему он вспомнил именно эти материнские слова? Разумеется, насмешливо
и с
невольной грустью подумал он, жениться после смерти Наташи так и не смог
вторично; мать
страдала, один сын и тот на людей не похож. А почему, собственно, он так и не
обзавелся
семьей? Как мужчина он себе цену знал, без женщины не обходилось, год за годом
откладывал,
а потом Соня подвела. Винить, кроме себя, некого, можно, конечно, подойти и с
другой
стороны: работа, стремление, отсекая все лишнее, побольше успеть, но что в
порядке жизни
считать лишним? Проходит время, и то, что вчера было второстепенным, незаметным,
выдвигается на первый план. Нельзя подчинять себя обстоятельствам, а затем
оправдываться
ими, это нечестно, жизнь этого не прощает. Успею, успею, говорил ты себе, и вот
не успел, а
что, у тебя разве не нашлось бы времени, как у других? Нашлось бы, и хитрить тут
нечего.
Десятки, сотни человеческих судеб прошли через его жизнь за последние годы;
умница
все-таки Петров, вот она и подступила, крайняя грань, и сам народ, народ,
повторил Брюханов,
предъявил свои права на жизнь и смерть каждого, но где точная граница между
нынешним и
вчерашним? Спать, спать, приказал он себе, откидываясь на ящики и стараясь
устроиться
удобнее; какие-то глухие, неясные звуки, скорее, шорохи окружали его, и они не
успокаивали,
нет, скорее, будоражили, мешали.
Брюханов вытянул ноги, повернулся на бок; раньше замуровывали людей,
убивали их
неподвижностью; ко многому теперь придется привыкать. Пожалуй, скоро утро,
теперь
парнишка (он вспомнил Ивана Дерюгина) нервничает, не знает, что делать; впрочем,
парень, по
всему видно, рассудительный, спокойный, у такого хватит ума поступить разумно.
От сырости и духоты в глухой подземной клетушке Брюханову не хватало
воздуха;
бессонная ночь сказывалась, и он закрыл глаза и различил какое-то слабое сухое
потрескивание
рядом. Он во сне подумал, что это мыши, и уже больше ничего не слышал; проспал
он почти
весь день, лишь изредка меняя позу; Анисимов пришел в девятом часу, принес
поесть: той же
вареной картошки, нарезанный окорок, несколько свежих огурцов и хлеб, и, пока
Брюханов ел,
неловко пристроился рядом на ящике, придерживая тусклый, еле-еле светящий
фонарь.
- Успокоилось? - спросил Брюханов, и Анисимов кивнул, соскабливая ногтем
приставшую к стеклу фонаря грязь.
- Тихо. Еще потерпите, теперь недолго, и можно будет двигаться. - Анисимов,
подождав, не скажет ли чего Брюханов, продолжил: - Через Стрелецкую пустошь, помоему,
надо; там сразу по оврагам и за реку. Я с вами пойду, Тихон Иванович.
- Зачем же, - возразил Брюханов. - Я и сам любую дыру здесь знаю, вырос в
этих
местах. Нет, Анисимов, ты останешься, мало ли что может случиться...
- Ни в коем случае! - горячо возразил Анисимов. - Я должен лично убедиться,
что вы
вышли из города, всю жизнь потом не прощу себе, и никто мне не простит... Нет,
это
невозможно.
- У нас еще есть время решить, - Брюханов замолчал, ему и в самом деле
необходимо
было выбраться из города как можно скорее, его ждали; теперь он один знал, где
нужно искать
базы; он должен выйти из города живым, Анисимов прав. Нельзя полностью попадать
во власть
подозрения - это плохое подспорье в такое время.
Передав Анисимову пустую посуду, Брюханов закурил; дым тотчас заполнил
тесное,
сырое помещение, и Брюханов, затянувшись раза два, бросил папиросу, затер
подошвой сапога;
пообещав тотчас, как только можно будет, вернуться, Анисимов выбрался из
тайника, оставив
его на этот раз открытым; Брюханов опять лежал, ворочаясь, весь измаявшись на
ящиках; бока
болели, Брюханов поругивал про себя Анисимова, находя в этом хоть некоторое
утешение.
Выбравшись часа через два на волю, под открытое ночное небо, он несколько
минут
жадно дышал, словно запасался чистым воздухом, а затем они стали пробираться
огородами и
садами к окраине; первым улицы пересекал Анисимов; даже после полуночи было
душновато,
и полное безветрие усиливало тишину; Анисимов вел уверенно, но с осторожностью,
и под
конец, когда они уже пробрались к Стрелецкой пустоши, легким прикосновением к
плечу
остановил Брюханова.
- Постойте, - прошептал Анисимов ему на ухо. - Двигайтесь за мной шагах в
десяти...
Если что, сразу в сторону... не ждите. Тут как раз и может быть самое опасное...
Патруль или
пост притаился. Будьте здоровы, Тихон Иванович, в любом случае считайте меня
действующей
единицей.
- До свидания, Родион. Зарывайся глубже, а не сможешь или почувствуешь
крайнюю
опасность, немедленно уходи. Места определенного пока назвать не могу, дам со
временем
знать.
- Найду, - пообещал Анисимов, крепко пожимая протянутую руку. - Ну, пора...
Он пригнулся, вышел из-под тополей, росших двумя рядами от города вдоль
всего
Стрелецкого пустыря, и, стараясь слишком не удаляться от деревьев, двинулся
наискосок через
пустырь; его фигура сначала была еле различима даже для привыкшего к темноте
глаза, затем и
вовсе исчезла. Брюханов уже хотел выходить, как до него донесся хриплый,
прерывистый крик;
Брюханов мог бы поклясться, что это полузадушенно кричал Анисимов, и, не
раздумывая,
метнулся на помощь, но не успел проскочить и пяти шагов, как увидел развернутую
цепь
человек в десять - пятнадцать. Он попятился, пригнувшись, стал перебегать от
дерева к
дереву, еще раз послышался голос Анисимова, но Брюханов был уже в другом конце
пустыря, у
берега речки; не раздеваясь, лишь подняв револьвер над головой, он перескочил ее
и,
выбравшись в поросший высокой травой луг, повалился отдышаться; все-таки
Анисимов
оказался прав, нужно было идти вдвоем, вот после этого и верь первому чувству.
Острая синеватая звезда стояла как раз над ним, и когда он, долго не
отрываясь, глядел на
нее, то, чувствуя впивавшийся в глаза луч, думал, что именно в эту минуту
умирают тысячи и
тысячи людей на земле, надеявшиеся жить и любить и выполнить какие-то свои
важные дела.
Городок тревожно затаился в темноте ночи, ни шума, ни голосов не
доносилось, мокрая
одежда начинала холодить тело; не задерживаясь, Брюханов пошел по некошеному
мягкому
лугу, густо устланному полегшей травой, напрямик к известковым оврагам. В это
время, не в
силах успокоиться, Анисимов наседал на Макашина, орал, что его подчиненные -
непробудные олухи и все совершенно перепутали. То, что он тайно и страстно желал
и чего не
мог, не имел права допустить, и все только что случившееся сплавилось в нем в
одно целое, и
он был сейчас искренен в своем возмущении. Макашин высветил его лицо фонариком.
- Кто это был? - спросил он, по-звериному чуя что-то неладное в бешеной
вспышке
Анисимова, в его непривычно визгливом крике.
- Я тебе одному скажу, - Анисимов заслонился ладонью от бьющего в глаза
света, и
фонарик тотчас погас. - Такую добычу судьба, может, один раз и посылает.
- Но-но, Густавович. - Макашин сильно тряхнул Анисимова за плечи со
смутным, все
усиливающиеся подозрением. - Ты в жмурки не играйся, шерсть осмолишь - вонища
пойдет,
нехорошо.
- Брось ты это, брось! - взорвался Анисимов. - Дурней своих тряси, чтоб
быстрее
поворачивались. Дай лучше закурить, обронил где-то портсигар.
Туман медленно полз к городу от речки, и в ночи, далеко в осоках и камышах,
густо
взявшихся по низким местам, гулко бухала ночная птица выпь.
Осень выдалась солнечная, жаркая, обильная на урожай, но тихо, непривычно
пустынно
было в полях. Размашисто гуляли ветры, прибивая к земле, закручивая вихрами
перестоявшие
хлеба, и эти сиротские заброшенные житницы щемяще напоминали что-то старческое,
уходящее; в мягких очертаниях осенних холмов резче проступили грусть и увядание.
Там, где
прошли немцы, почти весь урожай оставался в крестцах, редко в скирдах и чаще на
корню;
перелетная птица жирела от этого невиданного изобилия. В глухих, удаленных от
дорог
деревнях бабы и дети уходили в поля, захватив мешки, пральники и дерюги для
подстилки; в
солнце они обмолачивали снопы и под вечер возвращались домой, сгибаясь в три
погибели под
тяжестью мешков со сладким, успевшим проклюнуться зерном, сушили его на горячих
кирпичах печей и прятали затем в потаенные ямы. Темными осенними ночами на
огромных
пространствах земли уже зарождалось какое-то новое, не подвластное ни одному
отдельно
взятому человеку движение; оно тихо сочилось в разных направлениях, похожее на
грунтовые
воды, разрозненно прокладывающие себе пути и все равно собирающиеся в конце
концов в
один поток; движение это большей частью было скрытым и лишь изредка пробивалось
на
поверхность.
Прошел свой, такой отъединенный от других путь и Пекарев, после того как
очнулся
полумертвый под трупами. Пробираясь в сторону Слепненских лесов ночами, он
избегал
населенных мест, дорог и вообще людей, питался сырым проросшим зерном, выкапывал
в
брошенных полях свеклу и картошку. Первое время нога сильно белела, и он не мог
долго идти;
часто останавливался, подкладывал под грязные, истертые бинты прохладный дубовый
лист
или подорожник. Он очень боялся, что нога загноится, но к концу второй недели с
удивлением
обнаружил, что рана затянулась и даже краснота в этом месте прошла. Он
обрадовался, бросил
остатки бинтов под куст, рыжие муравьи сразу густо их облепили; а ночью с ним
опять
случился один из тех приступов страха, когда он словно наяву видел вокруг себя
сумятицу
искаженных лиц, слышал вопли и стоны; после таких вспышек обычно наступал
упадок, он и
на этот раз просидел до самого рассвета, сгорбившись и обхватив колени,
вздрагивая от
каждого шороха. Утром, наклонившись над лесной колдобиной напиться, увидел свое
отражение и в невольном испуге отшатнулся.
Кончился сентябрь; дно колдобины было выстлано опавшими листьями в
красивых,
разноцветных прожилках, толщей прозрачной воды необычно укрупненными; с берез
ветер
рвал цепкие остатки яркой листвы. Пекарев глядел в низкое осеннее небо, на голые
ветви,
чувствуя себя совершенно одиноким в огромном враждебном мире, наполненном войной
и
смертью. Еще несколько дней он шел безостановочно, сколько хватало сил, в одном
направлении, ел желуди, рябину, дикие лесные яблоки, груши, которые кое-где еще
держались
на голых ветках. Идти было все труднее, и он почти терял сознание от голода и с
каждым разом
все медленнее приходил в себя; он отчаянно мерз, и даже непрерывное движение не
согревало
его; однажды под вечер, когда ветер нагнал с северо-запада тучи и стала сеяться
мелкая
холодная морось, он почувствовал, что идти больше не может. Забившись под какойто
голый
куст, почти не защищавший от дождя, он ненадолго забылся; он уже мало что
чувствовал, и
лишь ветер заставил его слегка изменить положение. Вряд ли стоило радоваться
спасению от
смерти в овраге под Холмском, чтобы подохнуть здесь, в глухом лесу, в
соверше
...Поділитися у соцмережах
