Жанр: Драма
Подземка
...ей. Я не знал, что могу
сделать, - кого ни спрашивал, никто не мог ничего ответить. Поэтому я решил идти на фирму.
Когда я дошел до конторы в Нингётё, у меня перед глазами все потемнело, хотя в то утро
погода была ясная. Но солнце казалось совсем темным. Как только я вошел в здание, меня
стало тошнить. Я бросился в туалет, и меня сильно вырвало - настолько сильно, что в желудке
ничего не осталось.
По телевизору передали первое сообщение об инциденте. Товарищи по работе сказали:
Исикура-сан, если чувствуете себя плохо, то лучше пойти к врачу. Я пошел в ближайшую
больницу. Осмотрев меня, врач сказал: это у вас обычная простуда. Я ответил: вы что, шутите?
По телевизору только что передали. Врач включил телевизор, однако по "Эн-эйч-кей" новости
об инциденте еще не было. Вот видите, в новостях ничего нет. Все в порядке. У вас простуда.
Если будет болеть голова, днем примите еще одну. И врач дал мне две таблетки от головной
боли.
А голова болела?
И голова болела. Однако она у меня болела довольно часто, поэтому я не обратил на это
внимания. Когда вернулся на работу, выпил таблетку, и меня сразу вырвало. Однако поскольку
в желудке уже ничего не осталось, то выходила только вода, и с ней выскочила та таблетка,
которую я только что выпил.
Между тем в телевизионных новостях передавали все больше подробностей: на станции
Кодэмматё умерли два человека, в больницу Сэйрока доставлено более 80 человек и т. д. Я
позвонил в полицию и спросил, в какую больницу лучше всего пойти. Мне сказали, чтобы я
шел в больницу Тадзима в Рёгоку.
Глаза у меня до сих пор не восстановились. Когда смотрю на солнце только левым глазом,
вижу лишь светящийся ореол. Выглядит так же, как солнечное или лунное затмение, которые я
наблюдал в детстве. Раньше такого не было, а началось с 20 марта прошлого года. Сейчас ношу
очки с линзами для дальнозоркости, не пропускающими ультрафиолетовые лучи. Без них по
улице не могу ходить. Изображение на экране телевизора различаю плохо.
Определенно стал быстрее уставать, ослабли колени, суставы побаливают. Если полдня
постою на ногах, они уже не выдерживают. Врач говорит, что это не последствие зарина, а
возрастное. Однако нет другой причины, из-за которой я мог так неожиданно и быстро
постареть. Но я не могу доказать причинную связь. Борюсь с этим, приклеивая пластырь
китайского лекарства под названием "Манкинко". Если его приклеить, то один день
выдерживаю.
А как обстоят дела с памятью?
Подождите минутку, надо спросить жену (пошел спрашивать и вернулся). Она говорит,
что с памятью стало ужасно плохо. Действительно, часто все забываю. Что-нибудь собираюсь
сделать и забываю. Часто что-нибудь куда-нибудь положу и не могу вспомнить, куда.
Говорят, после инцидента я стал много и скучно говорить. Как только начинаю
что-нибудь рассказывать, мои домашние сразу куда-то исчезают. Многословие у меня было и
раньше, но в последнее время стало особенно заметно. После того инцидента стал больше пить.
Если раньше пил только японское саке, то теперь стал пить виски. Двухлитровую бутылку
осушаю за неделю. Пью один. Не могу спать, поэтому пью виски.
Выпив, засыпаю. Примерно через два часа встаю, чтобы пописать. Поспав восемь часов,
просыпаюсь естественным путем. Затем, до половины четвертого, могу снова задремать. И в
это время часто вижу один и тот же сон. Я откуда-то иду, и на меня натыкается человек. Я
падаю, и меня тут же отвозят в больницу. Наткнувшийся на меня человек говорит: "Извините,
пожалуйста". - Вот такой сон, и я его постоянно вижу. Просыпаюсь в холодном поту.
Перед всеми я это не говорю, но в личной беседе могу сказать: Асахару надо казнить. Без
сомнения, хочу, чтобы его казнили. Похоже, суд затянется, но я хочу, чтобы он закончился,
пока я еще жив. Если я совсем состарюсь и умру, то останусь в дураках. Я жду от суда только
этого.
"Спасайтесь! " - громко повторял дежурный по станции.
Эцуко Сугимото (61 год)
Сугимото-сан для нас - последний непосредственный свидетель происшедших событий.
На пленке с интервью, которое состоялось во второй половине дня 25 декабря в кафе
гостиницы около станции Хаттёбори, от начала до конца фоном звучали веселые
рождественские песни.
Сугимото-сан выглядит крепкой и здоровой, у нее хорошее настроение. Нельзя сказать,
что ей уже за шестьдесят. Возможно, это связано с тем, что она работает, и каждый день
для нее - источник вдохновения. "Вообще-то я не обладаю крепким здоровьем, вот только
никогда не болею", - говорит она. Сугимото-сан производит впечатление человека, который
не любит говорить обиняками.
Она состоит в "Обществе взаимопомощи метрополитена", имеющем статус
юридического лица. От этого "Общества" ее направляют продавцом в киоски на станциях
метро, где ее так и называют: "бабушка станционного киоска". Работает она в две смены:
утреннюю и вечернюю. Утренняя смена начинается в 6:30 утра и заканчивается в 3:30 после
полудня.
От своего дома в Мусасино она едет до станции Нака-Окатимати (в день инцидента
она работала на станции Кодэмматё), поэтому приходится вставать каждое утро в четыре,
чтобы успеть на первый поезд, который отправляется в 5:18. Для хорошего завтрака у нее,
конечно, не хватает времени, а потом приходится проводить почти весь день на ногах.
Тяжелая работа.
У нее трое детей, которые уже выросли и живут отдельно, а также пять внуков.
Сейчас она живет с семьей старшего сына - тот работает учителем в средней школе. До
смерти мужа, владельца торговой фирмы, она никогда не работала, но сейчас уже девять лет
состоит в "Обществе взаимопомощи метрополитена". "Если не работать, то не
прокормишься", - смеется она. Однако у меня создалось впечатление, что она работает
скорее для того, чтобы чувствовать себя бодрой и полезной.
В тот день Сугимото-сан направили в киоск на станции Кодэмматё, расположенный на
платформе поездов, идущих в сторону Кита-Сэндзю, то есть на стороне, противоположной
той, где останавливались "зариновые поезда". Тем не менее окутавший платформу газ достиг
и ее.
Утром в 6:30 я должна, прежде всего, поднять жалюзи киоска, разложить газеты и прочее.
В это время мне помогает мужчина из нашего "Общества" - журналы и газеты тяжелые, я
одна не справлюсь. В обед приходит замена, а остальное время я должна работать одна. На
крупных станциях работают вдвоем, а на Кодэмматё выделяется только один человек.
Некоторое время после открытия киоска все довольно спокойно, но напряженность
постепенно нарастает, и самый тяжелый период падает на "час пик" между восемью и девятью
часами. На линии Хибия чрезвычайно большой поток пассажиров, и около киоска между ними
часто происходят ссоры, взаимные оскорбления, когда они толкаются и давят друг на друга.
Молодые женщины иногда подвергаются нападению эротоманов.
В день инцидента 20 марта, примерно, в 8:10 - как раз когда начинался самый "час
пик", - неожиданно раздался пронзительный сигнал тревоги.
Что бы это могло быть? - подумала я и посмотрела вокруг. Сразу появился дежурный по
станции и начал что-то писать на доске объявлений. Сообщение было такое: "На станции
Цукидзи произошел взрыв, поэтому движение поездов по линии Хибия прекращается". А
сейчас только и начинается "час пик", подумала я тогда. К тому времени я уже подготовилась к
наплыву покупателей, удобно все разложила и психологически настроила себя к напряженной
работе. Но, прочитав объявление, почувствовала разочарование.
Что ж, ничего не оставалось делать, только закурить, сесть на стул и наблюдать за
платформой. Высунувшись немного из киоска, я увидела, как к другой стороне подошел поезд
и остался стоять с открытыми дверями. Вскоре из него качающейся походкой пьяного вышел
мужчина, одетый в легкий коричневый плащ, и налетел на угол билетного автомата.
К нему подбежал дежурный по станции и стал спрашивать: "Что с вами? Что с вами?" -
Но я так и не поняла, в чем дело. Обычно утром настолько пьяных пассажиров не бывает. В
конечном счете, они вызвали полицейского, и мужчину куда-то увели. Что это был за человек, я
до сих пор не знаю. Даже потом подумала, не имел ли он отношения к секте "Аум Синрикё".
Тем временем свет на станции вскоре как-то померк. Я спросила проходившего мимо
дежурного, не упало ли напряжение в сети. Он ответил, что напряжение никак не может упасть,
и мне даже стало неловко, что задала такой глупый вопрос. Однако он тут же остановился,
покачал головой и сказал: похоже, вы правы - стало темнее. Тогда у нас уже началось сужение
зрачков.
Взглянув случайно на платформу, я увидела, что на другой стороне упало несколько
человек. Что бы это могло быть? - задумалась я. Такое в моей жизни впервые. Я даже не могла
себе представить, что происходит, - это было выше моего понимания.
Тут неожиданно ко мне подбежал другой служащий и закричал: "Бабушка, убегай!" -
"Что? Что вообще случилось?" - спросила я. От неожиданности я ничего не понимала. -
"Что бы ни случилось, надо бежать. Убегай!" - вновь громко закричал он.
Раз так говорят, значит, происходит что-то ужасное, подумала я и сразу встала со стула.
Но немедленно почувствовала, как дрожат ноги. Может, это от страха, подумала я тогда.
Однако сейчас понимаю, что это был скорее не страх, а заболевание - незаметно для себя я
надышалась зарином.
Итак, я решила закрыть киоск, но сразу это было не так просто сделать - многое лежало
на выдвинутой вперед полке. Я стала все сбрасывать внутрь, без разбора газеты и журналы,
затем, кое-как опустив жалюзи, в отчаянии бросилась вверх по лестнице на улицу. К этому
времени дрожь в ногах стала сильнее, появился кашель. Поблизости я увидела знакомого
служащего - у него глаза были совершенно красные. Мои тоже покраснели.
Снизу вынесли нескольких пассажиров. Служащим станции, несмотря на плохое
самочувствие, по долгу службы приходилось спускаться вниз и оказывать помощь упавшим.
Поэтому многие работники станции Кодэмматё сами падали, их отвозили в больницу, а у
одного даже остановилось сердце, но его удалось как-то оживить и спасти.
Из телефона-автомата я позвонила в нашу контору в Хаттёбори, чтобы рассказать о
случившемся и доложить, что по указанию служащего станции мне пришлось закрыть киоск и
подняться на улицу. Однако телефон конторы стоял на автоответчике. После нескольких
безуспешных попыток я все, что хотела доложить, записала на автоответчик.
К этому времени многие из поднявшихся на поверхность пассажиров лежали или сидели
на земле. Мне самой пока удавалось стоять, хоть я и чувствовала дрожь во всем теле. Тут я
заметила двух мужчин из нашего "Общества". Увидев меня, они быстро подошли и,
удостоверившись, что я еще могу двигаться, сказали: в контору внутри станции Хаттёбори уже
не войти, поэтому сразу езжайте в кафе наверху станции. Там собираются все наши
сотрудники. Эти двое объезжали все станции, чтобы убедиться в нашей безопасности и
передать это указание.
Я села на такси и поехала в Хаттёбори. Когда вошла в кафе, сотрудник нашей конторы,
увидев меня, сказал: "Сугимото-сан, вы выглядите нездоровой, определенно нездоровой. И
глаза у вас странные. Вон там стоит "скорая помощь", вам надо на ней поехать в больницу". -
У меня и в мыслях не было, что мне надо в больницу, но раз так сказали, то, сама не зная зачем,
я была вынуждена сесть в машину.
Больница Сэйрока была уже переполнена, поэтому меня отвезли в больницу Мэйкура, что
в Отяномидзу. Там вообще-то занимаются ортопедией, но из глазной больницы поблизости
сюда пришел врач, который исследовал мои глаза. Зрачок сузился до миллиметра, дрожали
ноги, болела голова, и не прекращался кашель. Результаты анализа крови тоже были плохие.
Мне поставили капельницу, сделали несколько уколов и предложили на ночь остаться в
больнице. Я подумала, что если уж ложиться в больницу, то лучше где-нибудь поближе к дому,
и отказалась. Сначала хотела сразу ехать домой, но затем подумала, что при пересадке на
Такадонобаба на линию Сэйбу надо будет подниматься по нескольким лестницам, что я,
наверное, сделать не смогу. Поэтому решила с ближайшей станции Отяномидзу по линии Тюо
поехать к дочери, которая живет в городе Футю.
В поезд я села около пяти, в самый "час пик", поэтому не было надежды найти сидячее
место. Это было действительно тяжело. Я не помню, чтобы мне когда-нибудь так хотелось
сесть. Ноги дрожали, все тело напряжено. "Здесь я умру", - думала я, вцепившись руками в
поручни. Я даже хотела попросить сидящего передо мной мужчину уступить мне место, сказав,
что я себя очень, очень плохо чувствую, но все-таки удержалась и так и доехала, стоя.
Когда я приехала к дочери, та, увидев меня, сказала: мама, ты странно выглядишь, - и
тут же повела меня в ближайшую больницу. Кровь у меня не нормализовалась, и меня тут же
уложили.
Я провела там три дня, а выписавшись, еще 4-5 дней отдыхала дома, затем снова вышла на
работу. После инцидента я какое-то время сильно уставала, однако так бывало и раньше. Но
степень усталости до и после него значительно отличалась.
Кроме того, резко увеличилась забывчивость. Сын говорит, что это из-за возраста, но это
не так. Недавно я разговаривала со служащим станции Кодэмматё, который после инцидента
месяц пролежал в больнице. Он мне сказал: с тех пор память значительно ухудшилась.
Фактически у меня то же самое.
Иногда забываю свои обещания - совершенно выпадают из памяти, а раньше такого
никогда не было. Думаю, тот, кто все это на себе не испытал, не может такого понять. Если я на
что-нибудь жалуюсь, окружающие говорят: это возрастное.
Пострадавшие от зарина часто так говорят. У многих с тех пор резко ухудшилась
память, поэтому, я думаю, это не связано с возрастом.
Это так. Однако, к счастью, мне в работе это не мешает. Цены я хорошо помню. Дайте
мне это, это и это, быстро говорят мне, и я могу в уме сразу подсчитать. Пока могу, все в
порядке. Даже если помню только это, все хорошо.
Кроме того, не могу больше читать книги. Я всегда любила читать. Однако с тех пор не
могу связать друг с другом иероглифы. Пропала концентрация. И про это говорят, что
возрастное. Но дело не только в старости.
Иногда звучит сигнал тревоги. На станции случаются поломки вагонов, инциденты с
людьми, и сразу раздается сигнал тревоги, даже если это произошло и не на нашей станции. До
инцидента с зарином я спокойно воспринимала: а, опять звонит. Где-то или поломка, или
авария. Однако с тех пор, если раздается сигнал, все тело деревенеет, и я звонок чувствую
всеми фибрами души. Не зарин ли опять?
В этом смысле - большая перемена. Когда раздается этот звонок, ничего не могу с собой
поделать, возникает невыносимое чувство. Это и сейчас так.
На его воспитание не требовалось тратить время.
Китиро (64 года) и Санаэ (60 лет) Вада, родители погибшего Эйдзи Вада
Дом Китиро Вада расположен в окрестностях города Уэда, в сельском районе. Его я
посетил, когда уже стали опадать листья клена, но окружающие горы еще быт красными, и
яблони вдоль дороги были сплошь покрыты уже спелыми плодами. В общем, красивый осенний
пейзаж.
До войны это был главным образом шелководческий район, однако позже, в рамках
земельной реформы, эти земли были превращены в рисовые поля.
Вада-сан производит впечатление тихого, молчаливого человека, однако чувствуется,
что в душе у него многое накипело, и он хотел бы все это высказать. В противоположность
ему, Санаэ-сан довольно говорлива, ее энергия так и бьет через край.
После женитьбы супруги некоторое время жили только за счет сельского хозяйства,
однако постепенно это становилось все труднее, и Вада-сан пошел работать на соседнюю
текстильную фабрику. В свободное время он выходил в поле. Однако это большая нагрузка, и,
как он сам признается, он сильно уставал. После того как его сын Эйдзи погиб, Китиро-сан
некоторое время не мог оправиться от потрясения и был вынужден прекратить работу на
фабрике. Когда я спросил его о детских годах Эйдзи, он посоветовал лучше обратиться с этим
вопросом к матери - сам он имел мало отношения к его воспитанию. Однако у меня
сложилось впечатление, что ему просто было тяжело рассказывать о сыне.
Эйдзи был небольшого роста и худенький, весь в отца, а старший сын, на два года
старше его, унаследовал полноту матери. За разговором Санаэ-сан несколько раз повторяла,
что на его воспитание совершенно не требовалось времени. Он не полагался на других людей, и
все делал самостоятельно. Родителям никогда не приходилось о нем беспокоиться... Пока им
не привезли его бездыханное тело.
Отец: Я родился в 1932 году, женился в 1961-м. Старший сын родился в 1963 году, а
младший, Эйдзи, - в 1965-м. Жена из соседнего города Тобу, она происходит из крестьянской
семьи.
Первое время я занимался только сельским хозяйством, но когда исполнилось 40, жить
постепенно становилось все труднее. Поэтому для того, чтобы получать наличные, я поступил
на текстильную фабрику. Она работала круглые сутки в три смены - станки нельзя было
останавливать. Первая смена начиналась в пять утра и заканчивалась в 1:30, вторая - с 1:30 до
десяти вечера, а третья - с десяти вечера до пяти утра. Если работать в ночную смену, рано
утром возвращаешься домой, немного поспишь и выходишь в поле. Но должен откровенно
сказать: физически это было очень тяжело, особенно в страдную пору. А взять на этот период
отпуск на фабрике я не мог, поскольку больше половины рабочих - такие же, как я, крестьяне,
их положение мало отличалось от моего.
На этой фабрике я проработал 22 года. Сочетая две работы, я был так занят, что не мог
уделять время воспитанию детей, поэтому вам об этом лучше спросить жену.
Мать: Эйдзи родился 1 апреля утром, в 5:40. Тогда я подумала, что не смогу потерпеть
до утра, и ночью отправилась к акушерке, которая жила по соседству. Роды были легкими.
Он весил 2,700 - по сравнению со старшим сыном, который весил при рождении 3,700,
довольно маленький.
Однако Эйдзи отказывался пить нематеринское молоко. Мне поэтому ничего не
оставалось, как пить козье - у нас в хозяйстве была коза - и так увеличивать количество
своего молока. Поэтому Эйдзи на материнском молоке вырос крепким мальчиком, ни разу
ничем тяжелым не болел, никогда не ложился в больницу. В 11-12 лет стал разносчиком газет и
проработал четыре года, не отдыхая ни одного дня. Он доставлял газету "Асахи" и еще одну
сельскохозяйственную газету, за что каждый года получал почетную грамоту, подписанную
заведующим отделом продаж редакции в Токио. На заработанные деньги он купил
радиоуправляемый планер - давно о нем мечтал. Он вообще любил сам строить разные
модели. Мы с мужем были очень заняты и не могли уделять его воспитанию достаточно
времени. Но он был ребенком, который совершенно не требовал времени на себя, - все делал
сам. Один пошел устраиваться на работу на механический завод в Токио, принадлежавший
"Джей-ти", и когда мы предложили сопровождать его, отказался. Когда он жил один, я
приходила к нему сделать уборку, но он говорил, что убирается сам. За последние десять лет я
только три раза ездила куда-нибудь ради Эйдзи: когда встречалась с его невестой, на свадьбе, и
когда забирала его тело.
Когда он поступал в высшую школу, мы предложили ему идти в обычную высшую, чтобы
затем поступить в университет. Но он сказал, что ему нравится электротехника, поэтому он
пойдет в специальную высшую школу, а дальше уже учиться не будет. Старший сын заявил,
что станет крестьянином и унаследует хозяйство отца. Братья это обсуждали и приняли такое
решение.
Старший сын пошел в Токийский университет, но скоро вернулся, сказав, что не может
жить в таком грязном городе и вообще не приспособлен к городской жизни. Поэтому он
поступил в местный сельскохозяйственный институт, а Эйдзи стал учиться на
электротехническом отделении высшей школы. После окончания у него была годовая практика
в городе Нагаока префектуры Ниигата. После этого встал вопрос о "Джей-ти", куда он
поступил в 1983 году.
Эйдзи-сан самостоятельно решил пойти работать в "Джей-ти"?
Мать: Трое моих родственников там работали. В нашем городе есть завод корпорации, и
муж моей старшей сестры как-то сказал: "Я скоро выхожу на пенсию, не пойдет ли Эйдзи сюда
работать?" - В это время как раз все станки переделывались на компьютерное управление, а
Эйдзи заявил, что хочет заниматься работой, связанной с компьютерами. Так он туда и
поступил. Экзамены были очень трудные. Как он говорил, среди стажеров в Нагаока почти все
были выпускниками университетов, и только двое окончили высшую школу.
В Нагаока снег был глубиной в метр, поэтому он захотел заниматься лыжами. По его
просьбе мы послали ему денег. После этого он только и делал, что катался. Там и познакомился
с Ёсико.
Когда мне сказали, что Эйдзи умер, в голове у меня все как-то сразу опустело. Знаете,
говорят: в голове пусто. Вот так и у меня. В доме как раз никого не было. 20-го числа была
хорошая погода, поэтому я стирала накопившееся белье и занималась другими делами. Отец
пошел подрезать яблони, а у меня несколько поднялось давление, и я пошла за лекарством, так
что в доме никого не было.
Как только вернулась, позвонила сестра: "Сколько ни звоню, все бесполезно. Ты смотрела
телевизор?" - По пути из больницы я подумала, что надо купить цветы - праздник весеннего
равноденствия все-таки, - и на минутку зашла домой. Тут и раздался звонок. "Разве в такую
погоду можно смотреть телевизор?" - ответила я. - "Это надо делать в дождь. А сейчас я
занята, нет для этого времени". - "Слушай, не удивляйся. Будь мужественной, говорит
она". - "Мужественной? Что имеешь в виду?" - "Сейчас по телевизору передали, что Эйдзи
умер". - Тут моя голова и отключилась. Больше ничего не помню. От полученного шока все
забыла.
За год до свадьбы он привез Ёсико к нам. Зимой. Эйдзи приезжал домой только дважды в
год - на праздник обон и в конце года. Мы как раз закончили запасы делать. Помню, Ёсико
тогда у нас даже не ночевала, уехала домой в тот же день.
А я все время говорила: "Ну не лучше было бы взять жену из деревни? Легче было б
ездить, земляки все-таки". - А Эйдзи отвечал: "Нет, с деревенской девушкой столько же
хлопот. Не переживай, мать, найду себе жену. Это мне переживать надо".
Отец: А меня устраивало. Пусть найдет себе кого хочет и заживет с нею. А больше
ничего и не нужно. Родители не имеют права вмешиваться в женитьбу детей. Пусть сами
устраиваются - я всегда так говорил.
Мать: Женились они в маленьком храме, в Аояме. Скромная церемония. Много народу
все равно не поместится, сказал он нам, поэтому были только близкие родственники. Но потом
я сказала: приедете в деревню - устроим настоящую свадьбу. А он мне: "Я младший,
семейную линию старший должен продолжать. Я ж не знаю, вернусь я в деревню или нет, так
что ничего особого мне устраивать и не нужно".
А когда они под Новый год приехали - тут-то мы и узнали, что Ёсико в тяжести. Я-то
еще в августе что-то почувствовала. Тогда бледненькая была какая-то, вот я и подумала: кто
знает? Я ее спросила, а она: "Наверное, да".
Отец: 20 марта, как уже сказала жена, я работал в саду, подрезал яблони. Я всегда это
делаю в марте. У нас 40 яблонь, хотя сначала было 80. Но они слишком разрослись, стали
мешать, и пришлось одну за другой их спилить. Старший сын с семьей жил вместе с нами, но в
другой половине дома, оттуда не слышно. А его жена была в положении, пошла в роддом за
лекарствами. Поэтому никто и не мог ответить по телефону.
А старший как раз слушал радио на работе и услышал имя: "Эйдзи Вада". Он бегом
домой - по телефону-то звонил-звонил, а трубку никто не берет. Он и подумал: может, мы в
саду. Но жена раньше домой вернулась все равно - она и сняла трубку.
Из полиции тоже позвонили. Из центрального управления нам в участок, чтобы послали
кого-нибудь и нас нашли. А тут жена как раз по телефону говорит, и полицейский подъезжает.
Мать: Опасаясь, что муж, услышав это известие, может упасть в обморок в саду, я пошла
к нему и позвала домой. Когда пришли домой, раздался звонок из центрального полицейского
управления. Отец не мог понять, в чем дело. Звонят из Токио, из центрального полицейского
управления. Я не понимаю, говорит. Надо что-то записать. Запиши ты, куда-то надо идти. Тут
пришел местный полицейский, он и записал указания.
В то время нам только сказали, что в метро произошел инцидент с лекарственными
средствами, сын задохнулся, упал и вскоре скончался. О том, что это был зарин, мы тогда не
знали. В голове четко отпечаталось только слово "умер".
Возникла мысль, что надо ехать и посмотреть своими глазами. А вдруг однофамилец?
Поехали вчетвером: отец, я, старший сын и муж сестры, который работал в "Джей-ти".
Выехали из Уэда на двухчасовом поезде, прибыли на станцию Уэно около пяти вечера. Было
еще светло. Нас встретил сотрудник "Джей-ти" и отвез на такси в центральное полицейское
управление. В пути никто ничего не говорил, все молчали.
Однако к этому времени тела уже не было в полиции - его отправили в медицинский
институт при Токийском университете. В этот день уже нельзя было встретиться с Эйдзи,
поэтому нас разместили в гостинице "Джей-ти". Эту ночь я не могла спать. На следующее утро
в девять поехали в больницу, где я, наконец, смогла встретиться с сыном. Невольно до него
дотронулась, за что меня обругали.
А откуда я знала, что его трогать нельзя? Я ж просто сдержаться не могла. Ёсико тоже его,
наверное, трогала, и на нее тоже накричали. Матери же как - пока не потрогают, что
холодный, - не поверят. А иначе никто их не убедит.
В голове было совсем пусто, я ничего не соображала. Только нервы напряжены. Плакать я
не могла, сдерживалась. Сижу дура дурой, тело движется механически, но и только. А сама
соображаю: надо к Будде его достойно снарядить. Когда в голове пусто, даже слезы не текут.
И странное дело: думаю только о том, как рисовые чеки готовить. Двое детей... внуки на
подходе уже, рис пора высаживать, то надо, это надо. Есть о чем подумать. И вот собираюсь
рис п
...Закладка в соц.сетях
