Жанр: Драма
Подземка
...ересаживать, а тут как раз с телевидения приехали.
Отец: Когда дома готовились к похоронам, пришел тележурналист. Я не стал отвечать на
его вопросы, но он был очень навязчивым и сопровождал нас до места кремации. Я ему
говорил, чтоб уходил, но он не слушался. Стал приставать с вопросами к соседям, и те
спросили меня, говорить ли ему что-нибудь. Я ответил: "Ничего не говорить".
Один только раз, уже сидя на тракторе, я ответил ему в микрофон: "Хочу, чтобы того, кто
совершил убийство, быстро казнили. Японскую конституцию необходимо изменить. Это все, а
теперь уходите". - Сказал, и в поле поехал. А они камеру у дома установили - меня ждут.
Поэтому я домой на велосипеде ехал, задами. И еще столько народу приходило, и все - про
нас писать. Для журналов или еще чего-то, говорили.
А у меня только одно на уме - как бы рис высадить, иначе... В общем, когда посадка
закончилась, я просто рухнул. В голове разные мысли бродят, думаешь и думаешь, конца и края
им нет. А толку-то? Малька нашего не вернешь. Приходилось напоминать себе: вечно так
нельзя. Но и забыть не получается. Стоит вспомнить, как от горечи все нутро переворачивается.
Я вообще-то сильно не закладываю, но саке мне нравится. Так всякий раз, когда Эйдзи
приезжал, мы втроем выпивали - отец с сыновьями. Вот когда саке самое вкусное, ни с чем не
сравнится. А как выпьешь хоть чуточку - тут и разговоры пойдут. Так за вечер сё и
уговорим. Дружная у нас семья, ни разу не ссорились.
Мать: Добрый он был ребенок. Когда первый раз получил зарплату, нам двоим купил
часы. Каждый раз, когда приезжал к нам, привозил племяшам подарки. Из командировок в
Америку и Канаду тоже всегда привозил подарки.
Асука еще не родилась, а он уже покупал ей подарки. Не так давно Асука приходила к нам
в том платье, которое Эйдзи купил ей в Америке. Вот как он ждал своего первого ребенка... А
эти идиоты взяли и убили его просто так.
Отец: Когда произошел инцидент с зарином в Мацумото, полиция префектуры Нагано не
провела тщательного расследования. Если бы она это сделала, в Токио ничего бы не случилось.
Я так думаю. Если б они в тот раз приложили больше усилий.
Мать: Хорошо, что невестка здорова. Она родила нам хорошую внучку. Я стараюсь об
этом не забывать. Если б я все время плакала, как бы я ей после родов помогала? Вот и надо
было взять себя в руки, так и держусь.
Отец: А нам надо в поле работать - мы тем и живем. Рис пересадим - надо чеки
засаживать, потом цветы с яблонь обирать, опылять... Работа без отдыха. Приходиться
держаться. Много работая, устаешь, а если устал, то хорошо спишь. У нас не бывает неврозов, и
нам не нужно снотворное. Вот такова крестьянская доля.
Он был очень добрый человек.
А перед смертью казался еще добрее.
Ёсико Вада (31 год), жена погибшего Эйдзи Вада
Вада-сан была беременна, когда погиб ее муж; затем родилась Асука-тян. Средства
массовой информации много писали о Вада-сан, поэтому многие о ней знают. Я тоже, прежде
чем встретиться с ней, пробежал глазами эти статьи в газетах и журналах, и меня поразила
разница между тем образом, который я себе создал, и реальным человеком. Конечно, я
произвольно создал у себя в голове этот образ, и никто мне его не навязывал, но влияние СМИ
все-таки не могло не сказаться. Короче говоря, они создают тот образ, который хотят
создать.
Представшая передо мной в оригинале (а кроме оригинала ничего и не должно
существовать) Ёсико Вада произвела впечатление умной молодой женщины. Четко
выражает мысли. Когда я говорю "умной", то имею в виду ее здравый смысл, который
проявляется по отношению к жизни, к тому, что она предпочитает, к выбору слов.
Разумеется, я не встречался с погибшим Эйдзи Вада, но если он выбрал такую жену,
думается, сам он был честным и хорошим человеком.
Хотя шок от потери мужа должен быть огромен, и оправиться от него нельзя, все
длинное трехчасовое интервью улыбка не сходила с ее лица, и она живо отвечала на самые
щекотливые вопросы. Только однажды в конце беседы не удержалась и уронила слезу. Я
попросил прощения за то, что вынужден ее расспрашивать.
На обратном пути она проводила меня до ближайшей станции с Асука-тян на руках.
Стоял жаркий летний день, и улица была совсем пустынна. За соседскими заборами виднелись
счастливые домохозяйки. При расставании я хотел еще что-то сказать, но смог только
вымолвить: "Будьте здоровы. Живите счастливо". Вероятно, это и хотел выразить. Но в
тот момент я подумал, что слова здесь, наверное, бессильны. Однако мне как писателю
можно продолжать работу, опираясь только на них. Возвращаясь один в поезде, я многое
передумал.
Ёсико-сан - стопроцентная йокогамка. В ее словах чувствовалось мужество -
возможно, потому, что они будут положены на бумагу. Однако в действительности ее речь
была естественной, мягкой, полнилась стыдливым юмором. Вновь слушая записанное на пленку
интервью, я уловил в ее словах горе тяжелой утраты.
Я родилась в префектуре Канагава , но когда училась в начальных классах средней
школы, мы переехали в Йокогаму. Там я и жила. Там окончила школу, там же работала в
фирме. Я йокогамка и очень люблю этот город. Там все мои друзья - и по школе, и по работе,
и по лыжам. Друзья меня спасают. Хотя они почти все имеют свои семьи, но мы иногда
встречаемся за барбекю или играем в боулинг. В прошлом году после родов я долго прожила у
родственников в Нагано. Воздух там чище, совсем другая среда - это здорово и все такое, но
когда я вернулась сюда, то чуть не расплакалась от счастья.
Закончив старшую среднюю школу, я стала работать в Йокогамском Сбербанке, откуда
ушла вскоре после того, как вышла замуж. Проработала я там девять лет и одиннадцать
месяцев. Если бы проработала еще месяц, получила бы отпуск и премию за десятилетний стаж.
Работу я любила, начальство тоже меня уважало, не боялось поручать мне любую работу.
До замужества я жила с родителями, единственный ребенок. Родители часто ссорились,
особенно отец был ужасным, но в основном по пустякам. "Ты так сказала!" - "Ничего я не
говорила!" - на таком примерно уровне. Сейчас я живу с отцом, и подобных вещей не бывает.
С мужем я познакомилась, когда мы катались на лыжах в префектуре Нагано, - через
свою подругу, которая дружила с сотрудником "Джей-ти". Хорошо помню, что это было в
феврале 1991 года. Муж очень любил лыжи, в один сезон провел на склонах в общей сложности
почти целый месяц. Я начала кататься только в двадцать лет, и наш уровень, конечно,
отличался, но в один сезон я раз пять ездила кататься. Хотя мои родители были против -
говорили, что это опасно. Два раза в месяц они разрешали, а три считалось уже много.
Родители у меня очень нервные, и до 25 лет я должна была возвращаться домой до 10 часов
вечера (смеется).
Ну и вовремя вы возвращались?
Еще чего (смеется). Но если было поздно, в дом уже нельзя было войти, дверь на замке.
Поэтому я останавливалась у подруг, хотя и чувствовала, что нехорошо так поздно
возвращаться (смеется). Но родители обо мне очень беспокоились, и сейчас я понимаю, что
вела себя неправильно. Когда сама родишь ребенка, понимаешь, насколько он тебе дорог.
Мама умерла четыре года назад. У нее был рак груди, который перешел на все тело. Отец
оставил работу и ухаживал за мамой. Было очень тяжелое время. Но даже тогда мы с ним
постоянно ссорились. Я знаю, что это гадко, но тогда ничего не могла с собой поделать. С
другой стороны, может, потому что тогда столько ссорились, теперь уживаемся прекрасно.
Папа говорит, что я сильно изменилась. Стала немного мягче, что ли. Может, повзрослела.
Наверное, дело в Асуке. Смотрю на нее, и хоть внутри может все кипеть, я не могу не
улыбнуться.
Когда я познакомилась с мужем, он попросил мой домашний телефон, и хотя я его не
дала, он все равно его как-то узнал, видимо через того товарища, который работал с ним в
"Джей-ти". Позвонил мне, и после этого мы разговаривали почти каждый день. Примерно через
месяц он пригласил меня на лыжи. Тогда мы поехали группой в шесть человек, все мужчины из
"Джей-ти", и среди них я была только одна женщина.
Какое у вас было первое впечатление о муже?
Когда он спускался по склону, выглядел очень суровым. Никакого дружелюбия в нем не
чувствовалось. За лыжными очками виднелись его обычные очки в черной оправе. "Что это с
ним такое?" - сначала думала я. Он был так занят своим спуском, что на других ему было
наплевать. Но нам обоим надо было спускаться, на склоне не до разговоров.
Однако после лыж, когда что-то выпили, он совсем изменился, стал разговорчивым. Даже
много шутил. Было интересно наблюдать такую перемену в поведении. Поездка была
рассчитана на две ночи и три дня, но за это время я не почувствовала между нами никакой
особенной близости, хотя мы, видимо, понравились друг другу.
Откровенно говоря, когда я в первый раз встретила этого человека, я интуитивно
подумала: мы, наверное, подружимся и даже поженимся. Женщина может такое почувствовать.
Поэтому я решила не давать ему номер своего телефона. Вероятно, он и так со мной свяжется,
подумала я (смеется). Такая была уверенность.
Мы оба были одного возраста, нам было по 26 лет. Оба с удовольствием выпивали: пиво,
виски, японское саке, вино, все равно что. Ему все нравилось, такой он был человек.
После этой лыжной поездки мы стали часто встречаться вдвоем. Он жил в общежитии для
холостяков в городе Кавагути, поэтому в большинстве случаев встречались где-то посередине,
часто в Токио, в районе Юракутё. Каждую неделю. Если он мог, то и в субботу, и в
воскресенье.
Мы как-то во всем подходили друг другу. Думаю, это было предопределено судьбой. Мы
встречались так почти целый год, и ни разу не наскучили друг другу. Болтали, ходили в кино,
потом пили вино, и это было еще более приятно.
В этот год, 1992-й, в июле он нанес официальный визит моим родителям и сказал им: "Я
встречаюсь с вашей дочерью и намерен жениться на ней". - После этого долго беседовал с
родителями, а с отцом они пили саке. Он очень понравился отцу. Отец сказал мне потом:
хороший человек. Что ему в нем так понравилось? Может, потому, что он производит
впечатление прямого человека (смеется).
Поженились мы в июне следующего года. В феврале того года у меня умерла мать,
поэтому из-за траура свадьбу отложили. Мне просто очень хотелось надеть свадебное платье.
После свадьбы мы стали жить вместе с отцом, поскольку не хотели оставлять его одного. Это
предложил муж. Отсюда он ездил на работу в Одзи, где была его фирма. В один конец для
этого требовалось почти два часа. В шесть утра он уже выходил из дома, возвращался в 11 -
12 часов. В то время я еще часто ссорилась с отцом, и муж успешно нас мирил.
С отцом мы прожили десять месяцев. А в апреле переехали в Кита-Сэндзю - в дом,
принадлежавший компании мужа. Мы выбрали Кита-Сэндзю, потому что у компании тогда не
было других свободных домов. Теперь мне предстояло совершать длительные поездки на
работу в Йокогаму, в одну сторону - полтора часа. Это было ужасно. Через год я настолько
устала, что пришлось бросить работу. Муж сказал: если ты так устаешь, нечего храбриться.
Поступай так, как тебе нравится.
Так я стала домохозяйкой. Ухаживала за мужем, готовила еду трижды в день, по утрам
смотрела телевизор, чего раньше не могла себе позволить (смеется). В июле у меня начал
расти живот. Когда я уходила с работы, мне говорили: вот уйдешь с работы - заведешь
ребеночка. Так оно и получилось.
В Кита-Сэндзю было легко жить. Много магазинов, рядом станция. Квартира у нас была
большая. Приехав из Йокогамы, я не чувствовала себя здесь чужой.
В ноябре 1994 года мужа перевели с завода в Одзи в основную фирму, которая тогда
находилась в Синагаве. Затем он стал работать в строящемся новом здании фирмы в
Тораномон, Минатоку , строительство которого должно было закончиться в апреле 1995-го.
Здание в 35 этажей, муж, как специалист по электрооборудованию, отвечал за установку
лифтов, освещения и вентиляционных систем, но тогда лифтов еще не было, и приходилось
ходить пешком. Однако мужу это нравилось. Он больше любил работу, где можно двигаться, а
не сидеть за столом.
Вернувшись домой, он, потягивая пиво, рассказывал о делах фирмы. Я очень любила эти
рассказы о его коллегах. Он часто спрашивал моего совета: у нас, мол, есть такой парень, он
то-то и то-то, что мне делать, как думаешь? И часто шутил, хотя на работе был весь такой
серьезный и сосредоточенный. На него можно было положиться.
Помимо лыж, у мужа были какие-нибудь увлечения?
Ладно уж. Скажу. Патинко (смеется). Хоть он и занят, но выбирает время для этого. Это
увлечение я не очень понимаю, но думаю, что оно снимает стресс. В выходные дни он либо
спал, либо шел в салон патинко. Поездки он не любил. Только на лыжи. А всякие
туристические поездки - не для него.
Из еды он с удовольствием ел все, что я подавала. Особых пристрастий у него не было.
Особенно любил то, что я сама готовила. Сколько бы ни ел - не толстел. После того как мы
поженились, наоборот, похудел.
Мы оба сразу хотели завести ребенка. Он хотел троих. Когда я забеременела, он очень
обрадовался. Откровенно говоря, какое дать имя девочке, мы решили заранее. Оно мне
приснилось: ребенок где-то бегает, а я гоняюсь за ним и кричу это имя. Сама я его не помнила,
а когда проснулась, муж говорит: ты во сне кричала "Асука! Асука!".
Мы почти никогда не ссорились. Но когда я была в положении, иногда раздраженно
сердилась на него, а он переносил это спокойно. Только посмеивался. Такой добрый был. И
перед смертью, казалось, стал еще добрее. Иногда приходил с работы, а в доме нет еды - тогда
он не сердился, а говорил, что сейчас сходит и все купит. Даже на работе расспрашивал, что
женщинам полагается есть при беременности. Очень обо мне заботился. По утрам, когда мне
бывало нехорошо, я ничего не могла есть, кроме сэндвичей и виноградного желе, так всегда,
возвращаясь с работы, их мне покупал.
Накануне 20 марта, в воскресенье, мы вдвоем пошли за покупками. Обычно он этого не
делает. Тем утром шел дождь, и мы встали поздно, но днем распогодилось, поэтому я сказала:
пошли в магазин вместе, - и он вдруг ответил: пошли.
Купили одежду для будущей малышки, подгузников, стиральный порошок и другие
мелочи. У меня живот уже большой, ходить трудно, но врач всегда говорил: шевелитесь, вам
больше шевелиться надо.
Когда вернулись домой, он сказал, что завтра ему обязательно надо быть на работе: в
пятницу он брал отгул, а 1 апреля здание сдавать, вот он и волновался. К тому же в
понедельник они там кого-то важного на объекте принимали, и ему очень хотелось там быть.
Когда он ехал на работу в новое здание в Тораномон, то выходил из метро на
Касумигасэки, считая, что ему от нее ближе, чем от станции Тораномон. Вставал в семь утра и
выходил из дома в половине восьмого. В этот день он встал очень рано, где-то в полшестого.
Обычно я завтрак не готовлю, но в то утро решила сделать. Муж за мной очень ухаживал и все
время говорил, чтобы я не напрягалась. Хотя накануне сказал: было б неплохо, если бы ты меня
чуточку побаловала - проснусь, а меня ждет завтрак. И вот я взяла себя в руки и встала рано.
Похоже, ему очень нужно было, чтобы я его действительно побаловала немножко.
Сама я про завтрак обычно забываю, к тому же я совсем не жаворонок. Да и он не любил
рано вставать, поэтому просто махал рукой: ну его, этот завтрак, - и выскакивал за дверь в
последнюю минуту. По пути на работу что-нибудь перехватывал. А в то утро я два будильника
поставила, приготовила тосты, яичницу и кофе. Он был очень рад.
Возможно, у него было какое-то предчувствие. Он вдруг неожиданно сказал: если меня не
станет, ты должна держаться. Ни с того ни с сего. Удивившись, я спросила, чего это он такое
говорит. В конце концов он объяснил, что с окончанием строительства нового здания он
переходит на сменную работу: двое суток на работе и три дня отдыха. Поэтому он иногда не
будет ночевать дома, и я должна держаться, когда буду одна, особенно, если наш ребенок,
простудившись, будет болеть. Но три дня дома - значит, он больше времени будет проводить с
малышкой, а это очень приятно.
Из дома он вышел в 7:33. Думаю, сел на поезд линии Хибия, который отправлялся от
Кита-Сэндзю в 7:37. Проводив мужа, я убрала посуду и стала смотреть телевизор, программу
"Бодрое утро". Вскоре передали, что на станции Цукидзи, линия Хибия, что-то произошло. Но
мой муж должен был ехать по линии Маруноути, и это не имело к нему отношения.
В половине десятого мне позвонили из фирмы и сказали, что мой муж, кажется, попал в
инцидент. Обещали перезвонить. Через десять минут снова позвонили и сказали, что его
отвезли в больницу Накадзима. Сказали, что по факсу пришлют адрес больницы. Я позвонила в
больницу, но там был полный хаос, и ничего толком ответить не могли. Дескать, мы не можем
за всеми уследить. Я положила трубку и стала ждать звонка. Около десяти раздался звонок:
положение очень серьезное, срочно поезжайте в больницу. Одевшись, я только собиралась
выйти из дома, как снова зазвонил телефон. Он только что скончался. Вероятно, это звонил
начальник мужа. Держитесь, г-жа Вада, держитесь, только и говорил он.
Я вышла из дома, но не знала, куда ехать. Метро не работало. Хотела у станции взять
такси, но там уже была очередь человек в пятьдесят. Так ничего не получится, подумала я и
побежала на фирму такси, которая была рядом с домом, но там тоже не оказалось машин.
Попробовали вызвать по рации, но машина никак не приходила. К счастью, человек из
компании заметил свободное такси у железнодорожного переезда неподалеку.
Тело мужа из больницы уже отправили в полицию, и я поехала туда. Это управление
полиции Центрального района в Нихомбаси. До полиции я добралась на другом такси только в
половине двенадцатого - такие были пробки везде. По дороге по радио я услышала фамилию
мужа среди погибших. Когда я сказала об этом водителю, он предложил выключить радио, но я
попросила оставить, чтобы узнать подробности.
Дорога была забита, и я провела в такси целый час. Это была пытка. Сердце билось так,
что, казалось, выскочит наружу. А если у меня прямо тут роды начнутся? Но я думала: пока не
увижу его лицо, не поверю. Такого не может быть, это какая-то ошибка. Ну почему мой муж
должен умереть? Только это и крутилось в голове: не заплачу, пока сама не увижу. Несмотря ни
на что, надеялась...
Тело я смогла увидеть только в половине второго - его осматривали. Все это время
сидела в полицейском управлении. Кругом была страшная суматоха, постоянно звонили
телефоны, бегали полицейские. Начальник мужа и полицейский пытались мне объяснить, но
тогда слишком много еще оставалось непонятного: он чего-то надышался и умер, - но я так
ничего толком не поняла.
Сразу позвонила отцу, и он приехал. Увидев его, я расплакалась. С семьей мужа никак не
могли связаться. Погода была хорошая, и они, вероятно, работали в поле. Начальник мужа
звонил, но там никто не брал трубку. Хотелось как можно скорее встретиться со свекровью.
Зачем я здесь сижу? - думала я. Никто ничего не говорил, только следователь задавал какие-то
вопросы, а я кивала.
С мужем я встретилась в комнатке в два татами, в полуподвальном этаже рядом с гаражом
- там в полиции морг. Здесь он лежал, под белой простыней. А под ней полностью голый. Мне
сказали, что дотрагиваться до него нельзя, близко подходить тоже. В нем что-то есть, и если я
его коснусь, оно проникнет мне под кожу.
Но до того как мне сказали, что нельзя, я успела до него дотронуться. Он был еще
немного теплый. На губах следы крови, как будто он их кусал. Похоже, что кровь текла также
из ушей и носа, но она уже запеклась. Глаза были закрыты, и на лице не было следов страдания.
Но следы крови говорили, что ему было очень больно.
Долго находиться там мне не разрешили, сказали, что это опасно. По-моему, прошло
меньше минуты. "Почему ты умер? Почему покинул меня?" - сказала я и разрыдалась.
В половине пятого тело перевезли в больницу при Токийском университете. Отец пытался
меня подбодрить, но я ничего не слышала. Ни о чем не могла думать. Ничего не могла делать. В
голове только и было: что дальше, что делать дальше?
На следующий день в Токийском университете было последнее прощание. И в этот раз не
разрешили до него дотрагиваться. Приехавшая из Уэда его мать так и не смогла дотронуться до
своего сына, ей пришлось только на него смотреть. Я подумала, что ему было так одиноко
предыдущую ночь в таком месте. Полиция вчера не разрешила приехавшим в Токио родителям
встретиться с ним. Вот какая жестокость...
В Уэда мы вернулись двумя группами: старший брат вместе с телом мужа ехал на
машине, а родители мужа, мой отец и я поехали на поезде. В поезде, вспоминая доброту Эйдзи,
я вновь расплакалась. Возьми себя в руки, - постоянно повторяла я себе. Похороны еще
выдержу, а потом все равно. Родители Эйдзи держали себя в руках, и я старалась им подражать.
Если будешь хныкать, Будда не обрадуется, как говорится. Поэтому нельзя плакать, говорили
мне.
Ребенок в животе шевелился, особенно когда я начинала плакать. После смерти мужа и
похорон живот постепенно опускался, и окружающие очень за меня беспокоились. Не родишь
ли ты? Бывали случаи, когда от шока происходили преждевременные роды.
На буддистский алтарь ставят маленькую фотографию покойного - так вот, я взяла ее с
собой в роддом и положила у подушки. Она прибавляла мне силы, чтобы я держалась. Вместе
со мной в палате лежала женщина, муж которой был в Иокогаме и в тот момент не мог
приехать. Если бы он приехал, мне было бы одиноко, и я завидовала бы ей. Но она тоже была
одна, и мне было легче выстоять. Моя свекровь и жена его друга также помогали мне.
Роды продолжались в общей сложности 13 часов. Это вполне нормально, сказали мне.
Нормально ли? - подумала я (смеется). Вес ребенка оказался три кило сорок граммов.
Больше, чем я ожидала. Во время родов даже забыла о муже, настолько было тяжко. Чуть не
потеряла сознание. Свекровь вошла в операционную и слегка била меня по щекам, кажется,
говоря при этом: "Держись!" - Терять сознание было нельзя, поэтому она била меня по
щекам. Но я ничего не помню.
Когда роды закончились, я только сказала: очень устала. Все в порядке. Хочу спать.
Обычно говорят: ах, как хорошо. Какой милый ребенок. Со мной такого не было.
После родов мое выздоровление затянулось, я никак не могла сбросить вес, и свекровь
ухаживала за мной и даже баловала. За исключением стирки, все делала для меня. И за Асукой
ухаживала. Матери у тебя нет, а отец один и не знает, что делать. Поэтому оставайся у нас,
говорила она. Они с женой старшего сына были настоящими ветеранами по уходу за детьми и с
удовольствием занимались и моей малышкой. Как на роскошном круизном лайнере. Хорошо,
когда большая семья, думала я. Включая нас, там девять человек. Одна я бы просто сошла с
ума. У старшего брата двое детей, а третий родился почти одновременно с моей. Когда я
плакала, его дети приходили и утешали меня: тетя, с вами все в порядке? Это потому, что Эйдзи
умер, да? Но я же не могу плакать, когда дети рядом. Это меня поддерживало.
В сентябре я вернулась в Йокогаму, проведя почти полгода в доме мужа. Он для меня уже
стал почти своим (смеется). Я и сейчас часто езжу туда, и меня очень тепло принимают. И
могила мужа тоже там.
Через год после инцидента я уже окончательно осознала, что его больше нет. Раньше он
часто уезжал в командировки за границу, иногда на два-три месяца, поэтому у меня в голове
долго вертелась мысль, что он просто в командировке. Иногда утром просыпалась, и первая
мысль была, что он в командировке. Целый год думала: вот сейчас дверь откроется, он войдет и
скажет - я вернулся. А потом на алтаре видела его фотографию. Что-то во мне никак не хотело
принять, что его больше нет. Вот так реальность и фантазии переплетались между собой.
Словно стоишь у его могилы, а все равно думаешь: скоро вернется домой. Сейчас, через год, я
уже окончательно поверила, что он умер.
Это тяжело. Идешь по улице и видишь, как отец несет своего ребенка на плече.
Становится невыносимо. Или хочется отвести глаза, когда видишь беседующих молодых
супругов. Однако постоянно говорю себе, что другим завидовать не следует. Сейчас стала
поспокойней. Меня уже не трогает, когда вижу, как отец нянчится со своим ребенком.
Я читала о себе в газетах, но главного они так и не написали. Однажды была передача обо
мне по телевидению. Из редакции позвонили и сказали, что был большой отклик на передачу,
пришло мною писем. Но мне ничего не прислали. Чем они там вообще занимаются? (Смеется.)
По телевидению я больше не хочу выступать. Они передают не правду, а только то, что
соответствует их интересам. То, что я действительно хочу сказать, они вырезают.
Так, например, я сказала, что если бы полиция префектуры Канагава приложила больше
усилий к расследованию дела об исчезновении адвоката Сакамото, инцидента с зарином в
метро бы не случилось и обошлось бы без стольких жертв. Однако все это вырезали. Когда я
спросила, почему, мне ответили, что на них надавили рекламодатели. С газетами и журналами
происходит то же самое.
Когда мы привезли гроб в Уэда, там нас уже ждали из телевидения - журналист и
оператор. Какое безразличие к чувствам людей... Хотя бы делали это незаметно.
Когда я вернулась в дом отца, вокруг все уже всё знали обо мне, и когда я шла по улице,
показывали мне в спину пальцем: "Вон идет зариновая вдова". - Меня будто пронзали ножом
- было очень неприятно, и в конце концов пришлось переехать.
Когда я первый раз пошла в прокуратуру, прокурор спросил меня, хочу ли я узнать
подробности смерти мужа. Я, конечно, ответила согласием, и он дал мне почитать
свидетельские показания служащего станции, который вынес его на поверхность. "Что? Мой
муж умер в таких муках?" - не выдержала я. Мне хотелось бы, чтобы их постигла такая же
судьба. Почему их еще держат в живых? Их надо казнить, и как можно ск
...Закладка в соц.сетях
