Жанр: Драма
Путешествие на тот свет
...ть на себя! - твердо ответил Николай Иванович.
- Все будет хорошо, Николай, - негромко сказал лоцман. - За яхты ты не заплатишь
ни доллара. Это дело моей чести!
- О'кей, Анхель. Приступай, - сказал капитан и повернулся к Беглову: - Ну, что у вас
получилось?
Беглов полистал свой блокнот, нашел нужную страницу и, глядя в нее, уверенно
проговорил:
- Я тут кое-что подсчитал, Николай Иванович. У меня получилось, что из двенадцати
тысяч долларов штрафных около семидесяти пяти процентов нам обязаны возместить за своего
пассажира фрахтующие нас фирмы. А вот как они будут получать свои деньги от медицинской
страховой компании своего клиента - это уже их проблемы.
- Благодарю вас. Оформите это так, чтобы комар носа не подточил.
- Будет сделано, Николай Иванович. Нет проблем.
... Спустя час Тимур Петрович Ивлев вышел из операционной в приемный покой уже без
перчаток и фартука. Уставшее лицо его было открыто - маска висела под подбородком.
Он закурил сигарету и, жадно затягиваясь, сказал вскочившему ему навстречу терапевту:
- Звоните на мостик, Эдуард Юрьевич. Операция закончена. Все в порядке.
- Может, сами доложите? - робко спросил Эдуард Юрьевич.
- Звоните, звоните, - приказал Тимур. - Должны же вы хоть в чем-то участвовать?
И, обмирая от страха, Эдуард Юрьевич поднял трубку телефона внутренней связи...
Операционный стол был уже пуст. Обессиленная Таня Закревская, закрыв глаза, сидела на
стуле, не веря в то, что этот кошмар уже кончился. Доктор Вольф опустошенно стягивал маску
с лица. Ирина Евгеньевна убирала кровавые тампоны и простыни с бурыми пятнами от крови и
желтыми от фурацилина в большой и глубокий белый таз...
Из палаты-изолятора появилась Луиза в своих модненьких очочках.
- Ну, как наш британец? - спросил ее Тимур.
- Нормально. Проблевался, прокашлялся - все, как и положено после наркоза. Спит.
Наконец из операционной выползли доктор Вольф и Ирина Евгеньевна. И Таня
Закревская...
- Сигарету? - предложил Тимур доктору Вольфу.
- Спасибо, Тимур... Я не курю.
Ирина Евгеньевна стала помогать Вольфу снимать халат, и вдруг неожиданно
выяснилось, что под заляпанным халатом доктора Зигфрида Вольфа была только лишь какая-то
несвежая, пропотевшая майка и коротенькие шортики. Длинные голые жилистые ноги со
старческими венозными узлами были обуты в старые стоптанные кроссовки.
- С ума сойти! - всплеснул руками Тимур Ивлев. Первой хихикнула Луиза... Вторым
расхохотался Тимур.
За ним Ирина Евгеньевна зашлась в хохоте...
Зигфрид Вольф оглядел себя и тоже захохотал!
Эдуард Юрьевич посмотрел на тощую нелепую фигуру старика в спортивной майке,
шортах и кроссовках на босу ногу и не позволил себе даже улыбнуться...
А корабельная медицинская часть буквально сотрясалась от всеобщего нервного веселья!
И только Таня Закревская, не выдержав такого долгого напряжения, зарыдала, обхватив
руками голову.
Тимур Ивлев резко загасил сигарету, притянул ее к себе, обнял за плечи, стал
успокаивать, что-то ласково шепча ей на ухо...
- Ой, умру!.. - хохотала Ирина Евгеньевна, наливая в мензурку валерьянку. - Выпей,
Танюшечка... Выпей, деточка! Все кончилось. Ты посмотри на доктора Вольфа!.. Откуда ты его
такого выцарапала?!
- Из спортзала... С велосипеда... - рыдая, с трудом выговорила Таня.
... Сергей Александрович Мартов перечитал весь только что законченный эпизод, начиная
от захода судна в тот самый экваториальный островной порт до стрессовых рыданий Тани
Закревской после окончания операции.
Подивился Мартов величине эпизода и его откровенно неживописно-киносценарному
композиционному построению. Это - к вопросу о "параллельном монтаже", когда в
одно-единственное описание необходимо срочно втиснуть несколько событий, происходящих
одновременно...
Огорчила Сергея Александровича и какая-то общая стилевая Благостность эпизода,
сильно смахивающая на очерки о "простых советских людях" из "Огонька" софроновских
времен.
Тут тебе и "врачебный подвиг представителей государств, стоящих по разные стороны
имущественных и социальных баррикад, во имя спасения человека с чуждым нам
нравственным обликом и уймой вредных привычек".
И естественно, по всем законам неожиданно проступившего соцреализма -
"международное профессиональное содружество моряков разных стран и всего Мирового
океана".
И пунктирное, правда, достаточно деликатное упоминание о когда-то прошедшей войне...
Короче, подумал Сергей Александрович Мартов, получилось что-то вроде "Если бы
парни всей Земли...".
Это настолько испортило ему настроение, что он решил взять тайм-аут в своем странном
сочинительстве - по документам, картам, по десяткам консультаций, рассекреченным
справкам и "прослушкам" Интерпола, по километровым диктофонным записям болтовни с
участниками и очевидцами тех событий...
А уже потом, через недельку-другую, когда отдохнет от материала и сядет за стол, то он
все перепишет заново, к свиньям собачьим!
Но для этого Мартову сейчас же, немедленно был необходим мощный отвлекающий
фактор. Его истощенная фантазия подсказала всего лишь единственный способ избавления от
гнетущего состояния литературной неполноценности. По закону компенсаторного замещения
непорядок в чем-то одном должен быть целиком восполнен чем-то другим. А для этого в
пожарном порядке он должен незамедлительно вызвать кого-нибудь из своих постоянных и
безотказных дам.
Хотя изрядно вымотанный работой над рукописью Сергей Александрович совершенно не
был уверен, что подобный эксперимент вдохнет в него свежий ветер "эпохи позднего
реабилитанца"...
Конечно, он начал с юной и верной Эльки Конвицкой. Та простит ему его любое
состояние!
Мартов позвонил на мобильный телефон пани Эльжбеты и... отловил Эльку ни больше ни
меньше как в Италии, в Лидо ди Езоло, где она отдыхала вместе с каким-то очень богатым
русским депутатом. Как сказала Элька приглушенным шепотом - "вашего российского
сейму".
- Государственной думы, что ли? - зачем-то переспросил Мартов.
- Но так!.. - подтвердила Элька и отключила свой телефон.
Тогда, не теряя надежды на активный отдых от писательского ремесла, Мартов стал
названивать в Дюссельдорф той самой кустодиевской русской красавице Любе, у которой,
оказывается, "муж был - да и сплыл...". За ней Мартов готов был даже смотаться из Гамбурга
на своей "мазде". Подумаешь, часа четыре ходу по прекрасному автобану в одну сторону и
четыре - в другую... Зато какая неделька его могла ждать впереди!
Ответил Мартову мужской голос с днепропетровским акцентом:
- Она здесь, слава Богу, таки больше не живет, слава Богу! - И, словно предупреждая
второй вопрос Мартова, добавил: - А где она сейчас живет, я этого таки не знаю и знать не
хочу, где она сейчас живет!
Можно было, конечно, позвонить еще одной его гамбургской подружке-аптекарше из
Казани. Тридцать один год, грудь Афродиты, ноги божественные! Но она, бедняжка, никак не
могла преодолеть свое титаническое уважение к почтенному возрасту и бывшей популярности
Сергея Александровича и поэтому даже в самые интимные моменты обращалась к нему только
на вы и по имени-отчеству. Что очень смешило Мартова и почти всегда лишало его
возможности продолжать какие-либо сексуальные упражнения...
"Ну уж дудки, - подумал Мартов. - Так недолго и импотентом стать!"
Он решил больше никуда не звонить, а еще раз на всякий случай перечитать тот самый
огромный эпизод, который он написал, как ему показалось, с явным сладковатым душком
социалистического реализма.
Перечитал - и вдруг понял то, что ему никогда не приходило в голову!
Любое российское судно, любой русский корабль - от нефтяного танкера до круизного
лайнера, уходящего в дальнее плавание, - это совокупность людей и механизмов, временно,
всего на несколько месяцев, эмигрирующих из России. Из обжитого мира взяточников и
лгунов, бездарных сочинителей законов и убийц, из мира обгаженных, пропахших
испражнениями домашних подъездов с сожженными почтовыми ящиками, из мира
отвратительных разбитых дорог и наспех сделанных автомобилей образца середины прошлого
столетия...
Одновременно с этим любое судно дальнего плавания - это тоже Государство. Со своим
Президентом, своею Властью и своим Народом. Маленькое Государство вынужденного
Порядка, в котором каждый профессионал занят своим делом. В чем и состоит его спасение в
бурных водах и надежда на возвращение к твердым Берегам. Ибо по прошествии какого-то
времени да еще с далекого расстояния Берега всегда начинают казаться лучше и тверже, чем
они есть на самом деле...
И это маленькое Государство Порядка, уплывая в моря и океаны земного шара хотя бы на
три-четыре месяца, и физически, и нравственно Эмигрирует из большой, тяжеловооруженной,
полупьяной, вороватой и трагически вымирающей России, где почти все занимают не свои
посты, потому что в подземных переходах больших городов открыто и недорого продаются
дипломы о высшем образовании, а подлинные Специалисты вынуждены заниматься отхожими
промыслами, не имеющими ничего общего с их настоящей профессией...
Сергей Александрович Мартов еще немного поразмыслил, в третий раз перечитал тот
большой эпизод с операцией во время выхода из порта и решил, что ни хрена он его
переписывать не будет!
А если его упрекнут в том, в чем он в начале своих размышлений взялся и сам себя
упрекать, он, конечно, попробует кое-что объяснить...
Или просто пошлет на хер.
... Поздним вечером, когда теплоход уже полным ходом шел в океане, главный врач судна
Тимур Петрович Ивлев был приглашен к капитану - Николаю Ивановичу Потапову.
На таком судне капитанская каюта - большая, с отменным вкусом обставленная
трехкомнатная квартира. Спальня, кабинет, гостиная. И все самые современные средства связи
- как для общения с внешним миром, так и для внутрикорабельных сообщений, разборок и
распоряжений.
Никакого официоза - прием доктора Ивлева для вящей доверительности был
сознательно обставлен по-домашнему. Домашним был и полуспортивный костюм Николая
Ивановича - мягкие, плотного трикотажа брюки и такая же куртка с крупной пластмассовой
молнией. Такие костюмы у немцев называются хаусансуг.
Тимур был тоже не в тропической униформе, в которой ему в этих широтах было
положено передвигаться по судну с утра до вечера.
Обычные голубые джинсы и светлая, веселенькая рубашка с короткими рукавами. Да и
сандалии, купленные доктором в прошлом году в Кейптауне, тоже были надеты прямо на босые
ноги.
Сидели в гостиной, в глубоких креслах у низкого столика. Виски, джин, тоник, орешки...
- Когда швы будете снимать? - спросил капитан, прихлебывая джин.
- Дней через пять, через семь. Как пойдет заживление...
- А встанет он недельки через полторы?
- Ну что вы, Николай Иванович! Поднимать мы его начнем уже послезавтра. Сейчас
совсем другая метода - как можно быстрее ставить больного на ноги после операции.
Капитан поднял стакан джина со льдом и тоником:
- Будьте здоровы, Тимур Петрович. Не скрою, в последний момент вы меня очень
выручили. Еще бы полчасика, и... наши штрафы автоматически подскочили бы - ой-ой-ой!..
Будьте счастливы!
Тимур поднял свой стакан с виски, чокнулся с капитаном, улыбнулся:
- Вы меня тоже очень выручили, Николай Иванович. В самый первый момент. Когда
застопорили машины. Здоровья вам. Здоровья и удачи...
Выпили понемногу, зажевали орешками.
- Всем ли ваша душенька довольна, Тимур Петрович? - осторожно спросил капитан. -
Как вам ваша медицинская команда?
- О лучшей команде мечтать нечего.
Капитан подозрительно посмотрел на Тимура и спросил напрямую:
- А как вам ваш доктор Эдуард Юрьевич?
- Отличный, грамотный терапевт, - не моргнув глазом ответил Тимур. - И на мой
непросвещенный взгляд - очень опытный моряк.
- М-да... - неопределенно хмыкнул капитан. - Эдуард Юрьевич давненько плавает.
Службу знает.
Он встал из-за стола, достал из изящного посудного шкафчика китайский заварной
чайник, разрисованный маленькими колибри, и две большие фаянсовые кружки. На одной
кружке был изображен пляшущий Микки-Маус, на другой - во весь свой клюв вопящий
Дональд Дак.
- Я, Тимур Петрович, нам сейчас такого чайку заварю, что вам любой бразильский кофе
сущей ерундой покажется! - откровенно похвастал капитан. - Меня этому один
новозеландский мореход научил, и теперь заварка чая по его невероятному рецепту стала
просто моим коронным эстрадным номером!
- Вам помочь, Николай Иванович? - И Тимур с готовностью попытался встать с кресла.
Но Николай Иванович Потапов строго посмотрел на него и укоризненно произнес:
- Обижаете, доктор. Сегодня вы - мой гость...
Какая все-таки превосходная штука - эти мобильные телефоны! Как можно было
когда-то жить без них - одному Богу известно.
И всяческое медицинское кликушество двух десятков лабораторий мира, предрекающих
гибель человечества от этих прелестных маленьких телефончиков, угрожая массовой
онкологией от излучений этих аппаратиков, никогда не сможет переубедить сотни миллионов
обладателей карманных и всемогущих "средств связи", как сухо и неприязненно обзывают их
разные ничтожные псевдонаучные силы, противоборствующие прогрессу...
... Когда небольшой потрепанный "рено" приятеля Николь Лоран повернул с авеню Жан
Жорес на улицу Люмьеров и оказался на самом краю Девятнадцатого, слава Господу,
недорогого района Парижа, где Николь снимала крохотную квартирку-студию под самой
крышей старого дома, то до ее улицы - Арман Карель оставалось всего полтораста метров.
- Я смогу зайти к тебе? - почти утвердительно спросил приятель.
- Несомненно, - улыбнулась ему Николь, с нежностью вглядываясь в тонкий,
интеллигентный профиль своего друга. - Через три-четыре дня. Ты же знаешь, у меня этот
процесс затяжным не бывает.
Они уже поворачивали на Арман Карель.
Дом Николь Лоран находился в глубине скверика, отгороженного от улицы высокой
затейливой решеткой с красивыми ажурными воротами для въезда машин и такой же дверью,
снабженной автоматическим запирающим устройством и электронным домофоном.
- Но, Николь... - жалобно протянул приятель.
- Нет, - ласково и твердо проговорила Николь. - Сейчас самые опасные дни. А я вряд
ли сумею с собой совладать... Останови здесь. Спасибо тебе, мой дорогой!
Николь чмокнула приятеля в щеку, распахнула дверцу "рено" и уже собралась было
выйти из машины, как приятель придержал ее за руку:
- Но ты же хотела позвонить отцу насчет нас? Причем собиралась это сделать при мне -
на случай если он захочет задать мне пару вопросов.
- О, это не проблема! - И Николь вынула из кармана мобильный телефон. - Это мы
сейчас же сделаем абсолютно безопасно для здоровья. Позвоним папе тоже на сотовый
телефон. Неизвестно, где он сейчас - то ли дома, то ли в порту, то ли уже в заливе на
каком-нибудь судне...
- Может быть, все-таки следует подняться к тебе и позвонить ему с обычного городского
телефона? Стоить будет вчетверо дешевле. Я обещаю даже не прикасаться к тебе... - сказал
приятель.
- Зато я тебе этого не обещаю! - рассмеялась Николь. - А деньги... Да плевать на них!
Эти расходы мы с папой выдержим.
И на своем замечательном маленьком мобильном чуде прямо из автомобиля с открытой
дверцей Николь стала набирать номер телефона своего отца - лоцмана Анри Лорана,
находящегося сейчас за много тысяч морских миль и еще больше тысяч сухопутных
километров от Парижа...
А напротив старенького "рено", через треугольный газон с садовыми дорожками и
скамейками с пьяненькими дремлющими клошарами, на коротенькой уличке Эдуард Пуалерон,
стояла "тойота-авенсис" с притемненными стеклами, за которыми сидели два человека Фриша
из его парижского бюро французского филиала.
Один снимал на видео "рено", Николь и ее приятеля, второй, с наушниками на голове,
раздраженно возился с прослушивающей и записывающей аппаратурой. На всякий случай в
машине был подключен и динамик, из которого доносился голос Николь:
- Папочка! Ты не будешь возражать, если я прилечу к тебе не одна, а со своим
университетским дружком? Он тебе очень-очень понравится!.. И доктору Краузе тоже. Передай
доктору, что я целую его...
В эту секунду в динамике раздались треск, щелчки, и в салоне "тойоты" возникла пауза.
Сидевший за рулем зло сорвал с головы наушники. Второй, не прекращая снимать,
приложил палец к губам:
- Это, наверное, говорит Лоран...
И вдруг неожиданно сквозь щелчки и разряды в "тойоту" снова прорвался взволнованный
голос Николь:
- ...почему?.. Почему не прилетать?! Папа! Я ничего не понимаю!.. А как же каникулы,
па?.. Что с тобой? Что с тобой происходит, папуль?! Ты здоров?.. С тобой все в порядке?..
В динамике раздался треск, голос Николь, сидящей в "рено" всего в пятидесяти метрах от
"тойоты-авенсис", намертво исчез, и тот, который снимал Николь на видео, отложил камеру на
сиденье и сказал своему партнеру:
- Хотел бы я знать, что ей ответил папаша...
Второй яростно выругался, отключил "прослушку" и запись и даже плюнул на
приборную панель устройства, вмонтированного в перчаточный ящик "тойоты".
- Боже мой! Когда они наконец сменят нам эту рухлядь?!!
- Не нервничай, - посоветовал ему партнер. - Надеюсь, наши ребята там, около
Лорана, запишут все как нужно...
... А в двенадцати тысячах километрах от недорогого Девятнадцатого округа города
Парижа, в семи с лишним тысячах морских миль от улицы Арман Карель Анри Лоран сидел у
себя на кухне, и в открытое окно к нему пытались прорваться какие-то изумительные
тропические цветы, которые росли у него прямо у стены дома.
Великолепная это все-таки штука - мобильный телефон! Как он облегчает жизнь. А если
бы таких телефонов не было и Лоран находился бы не дома, а в море? Как бы Николь смогла
разыскать его? Как он сумел бы ее предупредить?..
Лоран положил свой телефон в верхний карман рубашки, открыл холодильник, достал
оттуда банку мгновенно запотевшего "Карлсберга", но не открыл ее, а обессиленный
разговором с Николь рухнул на стул, стоящий у кухонного стола, уронил голову на руки и
зарыдал...
Солнечным жарким утром пассажирский лайнер "Федор Достоевский" шел в открытом
океане...
... В послеоперационном изоляторе медицинской части теплохода было очень тесно. В
гостях у прооперированного Джеффа Бриджеса были все три Сердюка - папа Пол, мама
Маргарет и их дочь - Галю Сердюк.
Терапевт Эдуард Юрьевич, неловко изогнувшись, склонился над сидящим в подушках
полуголым Джеффом Бриджесом и фонендоскопом выслушивал его со спины.
Старик Джефф двумя руками бережно придерживал на животе длинную вертикальную
марлевую наклейку, закрывающую его операционный шов.
Главный врач судна Тимур Петрович Ивлев стоял в дверях. За его спиной с наполненным
шприцем иглой вверх ждала своей очереди Луиза.
- Вы можете убрать руки с живота, мистер Бриджес, - по-английски сказал Тимур. -
Если вы не будете вертеться, из вас ничего не вывалится, не бойтесь.
- Из меня ничего и не может вывалиться! - склочным голосом ответил Бриджес, но
руки с живота не убрал. - Я хочу есть! Вы слышите? Есть и выпить!
- Помолчите, мистер Бриджес, - сказал ему Эдуард Юрьевич. - Я же ничего не
слышу!
- А что вы можете там услышать?! - заорал Бриджес. - Три дня ни крошки хлеба, ни
капли виски! Я пуст, как барабан! Там у меня ни черта нет! Тишина! Вакуум!.. - Он
повернулся к Тимуру: - Сколько можно морить меня голодом, сэр?!! Какая-то инквизиция!..
- Да не крутитесь вы, черт бы вас побрал! - вдруг повысил голос Эдуард Юрьевич. -
Не дышите, сэр!
Это было так неожиданно, что Джефф Бриджес даже струсил и заткнулся, затаив дыхание.
Для Тимура и Луизы такое проявление характера у Эдуарда Юрьевича было равносильно
потрясению. Тимур и Луиза переглянулись и уставились на перетрусившего Джеффри
Бриджеса.
- Можете дышать... - устало проговорил Эдуард Юрьевич и встал со специальной так
называемой функциональной кровати Бриджеса.
- Ну как? - спросил его Тимур.
- Легкие хрипы в верхних отделах, чуть приглушенные тона... А так - все в порядке...
Он повесил себе на шею фонендоскоп и вышел из изолятора. Тимур хотел было тоже
выйти, но Бриджес, видимо, решил произвести впечатление на семью Сердюков и заорал:
- Док, я надеюсь, вы у меня там ничего лишнего не отхватили?
Тимур задержался в дверях и сказал Джеффу:
- Во-первых, не орите так. У вас разойдутся швы, и вы испортите мне всю работу. А
во-вторых, у вас в гостях дамы, при которых я бы на вашем месте не рисковал продолжать
разговор на эту тему. - И уже выходя из изолятора, по-русски добавил: - Продолжаем
спектакль нашего маленького домашнего театра. Ваш выход, Луиза!
- Этот док - грандиозный парень! - сказал Бриджес Сердюкам. - Интересно, пьющий
он или нет?
Перезрелая Галю Сердюк, густо покраснев, достала из сумки маленький букетик цветов,
неизвестно откуда взявшийся посередине океана, и поставила его в стакан с водой на
специальную тумбочку, привинченную к полу.
Стакан на тумбочке был тоже в специальном углублении, чтобы во время качки он не
смог опрокинуться. Здесь, в этой маленькой клинике, вообще все было сугубо специальным и
мореходно-специфическим.
Бриджес посмотрел на цветочки в стакане, сказал негромко:
- Я очень тронут... А глотка выпивки у вас нет?
Галю виновато пожала плечами, погладила толстую руку Бриджеса, поросшую рыжими и
седыми волосами.
- Сэр! - торжественно провозгласил папа Пол Сердюк. - Ваше место за нашим общим
столом ждет вас. И как только вы сможете...
- Я и сейчас могу! - нагло заявил Бриджес.
Тут Луизе надоело ждать, когда наконец закончится эта сентиментально-торжественная
сцена любви и братания разных народов, и она на очень неплохом английском языке сказала
Джеффу:
- Мистер Бриджес! Попросите прощения у своих гостей, и...
И Луиза выразительно посмотрела на задницу Бриджеса.
Джефф обреченно вздохнул и с выражением страдания на небритой физиономии слегка
переместился на бок. Сердюки деликатно отвернулись.
Луиза сделала Бриджесу укол, размассировала место укола ваткой и прикрыла Бриджеса
одеялом.
- О'кей?
- О'кей, о'кей... - проворчал Джефф Бриджес. Потом вдохнул полной грудью и, не
выдыхая, собрал, как говорится, свою волю в кулак, мобилизовал все немногие оставшиеся
после операции силы и с величайшим трудом выговорил по-русски:
- Бла-га-дарь-ю... - Отдышался немного и добавил: - Луиза!
- Молодец! - похвалила его Луиза и вышла.
Большой знаток русского языка, Пол Сердюк восторженно зааплодировал. Его жена,
ничего не поняла, но тоже похлопала в ладоши.
А Галю Сердюк, со своей чисто славянской бабьей жалостью к хворому мужику,
уставилась на Джеффри Бриджеса глазами влюбленной лошади...
... По тому самому поэпизодному плану, который Сергей Александрович Мартов составил
в самом начале работы над этим документальным сочиненьицем и который он сам же
беспардонно предавал при первом удобном случае (а иногда и возвращался к нему, как
блудный сын в отчий дом), сразу же после сцены в палате Джеффа Бриджеса следовал еще
один эпизод, по сентиментализму и переслащенному слюнтяйству превосходящий все, что
было написано Мартовым до сих пор...
Причем самое ужасное было то, что четыре года тому назад этот эпизод действительно
имел место в жизни некоторых подлинных героев незаконченной истории под названием
"Путешествие на тот свет".
И после долгих размышлений о дурновкусии в сегодняшней целлофанированной
литературе, творимой в умопомрачительно короткие сроки большими бригадами под одним,
уже "раскрученным", именем, Мартов не смог обидеть людей, которых успел полюбить. Как и
любой одинокий пожилой человек, он невольно тянулся к чужому семейному теплу, с тайной,
непроизносимой надеждой на то, что, несмотря на огромную разницу в возрасте, и он сможет
быть кому-то интересен или даже - необходим...
Нежное и благодарное отношение литератора к своим героям победило, и Мартов решил
хоть в этом-то не отклоняться от поэпизодного плана. Как бы его потом за это ни клеймили!..
... И снова "Федор Достоевский" стоял у портового причала одного полуострова, который
во всех туристических фирмах мира значился чуть ли не центром Млечного пути
международного морского и авиационного туризма!
Как и в прошлый раз, когда стояли совсем неподалеку от Африки, судно у причала было
почти пустым, если не считать значительную часть команды, несущую свои обязательные
вахты.
На шлюпочной палубе готовились к планово-круизным торжествам, и электрики, в том
числе и Луизин Валерик, развешивали гирлянды разноцветных лампочек. Всей подготовкой к
празднику руководили старший пассажирский помощник Константин Беглов и боцман Алик
Грачевский...
Пассажиры русского лайнера и пара сот человек команды, смешиваясь с толпами
туристов из всех стран мира, шатались по лавочкам и магазинчикам, передвигались по
прозрачным трубам-коридорам гигантских аквариумов, а над ними и вокруг них проплывали
феерически грациозные, жуткие разные акулы и огромные черные крылатые скаты с тонкими и
длинненькими хвостиками, похожими на оперные китайские косички из "Чио-Чио-сан"...
Были там и крокодильи фермы, и бассейн с пятитонными дрессированными касатками,
ничуть не уступающий знаменитому калифорнийскому "Морскому миру" под Сан-Диего...
Пальмы, солнце, рикши, прогулочные коляски с очень большими тяжеловозными
мохнатыми конями...
А через городские площади медленно плывут разукрашенные и затейливо разрисованные
старинные японские и американские автомобили, из улицы в улицу неспешно перетекает
людской поток всех цветов кожи...
Таня Закревская, переводчица с французского Лялька Ахназарова и доктор Тимур
Петрович Ивлев стояли у витрины "собачьего" магазина.
За витринным стеклом был устроен маленький лужок с настоящей травой и
площадочками на разных уровнях. По этим площадкам и по этому декоративному лужку
прыгало, валялось и бродило не меньше полутора десятков собачек детско-щенячьего возраста.
Но Таня смотрела только на одну собачку. Она была самой кудлатой, скорее всего
наиболее беспородной, и самой маленькой. Она сидела за стеклом как раз напротив Тани и
то
...Закладка в соц.сетях
