Жанр: Драма
Какое надувательство
...на запоздалая мысль: - Вы не посмотрите
тут за моими вещами? Если посидите еще
минутку-другую?
Акцент у него был северный - я бы решил, манчестерский. Фиона ответила:
- Посмотрим, конечно.
- Как ты думаешь, сколько ему? - тихонько спросил я, когда он, не
вздрогнув ни единым мускулом, шагнул на
ледяное мелководье. - Семьдесят? Восемьдесят?
Через секунду он нырнул, и мы видели только, как в волнах подскакивает
его покрасневшая лысина. Плавал он
недолго - минут пять: начал с расслабленного брасса, перешел на энергичный
кроль, десять-двенадцать раз проплыл таким
манером один и тот же отрезок взад-вперед, а к берегу вернулся лениво, на
спинке. Коснувшись гальки, перекатился на
живот и выкарабкался на берег, растирая руки и хлопая по дряблым предплечьям,
чтобы восстановить кровообращение.
- А сегодня бодрит, - сказал он, проходя мимо нас. - И все равно
пропускать нельзя. Я без моциона не могу.
- Вы что - каждый день так? - спросила Фиона.
- Каждый - последние тридцать лет. - Старик вернулся к стопке одежды и
принялся растираться полотенцем. -
Положил себе за правило - первым делом с утра. Сегодня, конечно, все иначе с
этим Рождеством и прочим. Полный дом
внуков, я вот только сейчас удрал, а то все подарки ведь нужно было посмотреть.
Фиона отвела взгляд, когда дед начал мучительный труд - стягивать плавки,
придерживая на месте полотенце.
- А вы отсюда будете? - спросил он. - Или так приехали?
- Мы из Лондона, - ответила Фиона.
- Понятно. От суеты решили удрать. Почему бы и нет, собственно? Вопящие
детки, бабушка ломает зуб об грецкий
орех - это для вас чересчур.
- Ну, что-то вроде, да.
- Не могу сказать, что я вас упрекаю. У нас-то в доме с утра чистое
безумие. - Дед вдавил на несколько дюймов пузо
в себя и затянул ремень. - Жену вот только жалко. Индюшка, жареная картошка,
начинка да два блюда с овощами на
четырнадцать человек. Не много ли от женщины хотите?
Фиона спросила, не мог бы он порекомендовать, где здесь можно пообедать,
и дед назвал какой-то паб.
- Там будет битком, учтите, но хозяин - мой друг, поэтому если меня
упомянете, вам, может, уголок и найдется.
Скажете, Норман прислал. И на вашем месте я бы здесь долго не засиживался.
Идите-ка, покажу, куда вам надо.
Мы поблагодарили его и, как только он покончил с одеванием и аккуратно
уложил мокрое полотенце в рюкзак,
вышли с ним на дорогу.
- Ух ты, какой у вас велик классный. - Фиона с интересом разглядывала
транспорт деда. - "Кэннон-дейл", а?
- Нравится? Подарок от моих старших - сегодня утром меня им огорошили. Ято
в велосипедах понимаю - всю
жизнь на них езжу, - так что этот сущий красавец. И весит вполовину меньше моего
старого "Рэйли": во, поглядите, одной
рукой могу его поднять.
- А дорогу как держит?
- Смешно, да? Но не так прихватисто, как я ждал. Я-то чуть за городом
живу, дорога там в горку. Так вот, взобрался
с трудом.
- Странно. - Фиона присела перед велосипедом и начала изучать заднее
колесо. Я смотрел на нее в недоумении.
- А вы как думали - что с семью передачами у меня никаких проблем не
будет?
Она еще пристальнее всмотрелась в жуткого вида мешанину шестеренок и
храповиков в центре колеса.
- Знаете, похоже, у вас тут не та бобина. Если он гоночный, то тут
передаточное число для вас слишком высокое.
Все дело в передаче. Это сделано под девяносто оборотов в минуту, а выжимаете
вы, наверное, от силы семьдесят пять.
Норман озабоченно взглянул на нее:
- Так это, значит, серьезно?
- Да нет, не очень. Вам еще повезло, потому что у вас сменные цепные
колеса. Нужно будет только цепь ослабить и
стопорные кольца снять, а так все и самому можно сделать. - Фиона выпрямилась. -
Если судить по виду.
- Можете прокатиться, если хотите, - сказал Норман. - Посмотрим, что
скажете.
- Правда? Это было бы здорово. - Фиона развернула велосипед и оседлала
его. - Я до перекрестка и обратно, можно?
- Куда хотите.
Мы с дедом смотрели, как она двинулась по дороге - сначала неуверенно,
затем постепенно набирая скорость. Под
конец Фиона стала совсем неразличимой - только медные волосы трепетали на ветру.
- А хорошо она разогналась, - сказал Норман.
- Привыкла, - ответил я, сам удивившись той гордости за нее, с которой
смог это произнести. - Пару месяцев назад
участвовала в сорокамильном благотворительном марафоне.
- Ну, - доверительно, как мужчина мужчине, подмигнул мне дед, - повезло
вам, что я могу сказать? Неудивительно,
что вы ею в такой день ни с кем делиться не хотите. Потрясающая женщина.
- Мы не поэтому сюда приехали.
- Да?
- Нет. Мы приехали... ну, скажем, по здоровью. Наверное, так можно
назвать. - Желание кому-то довериться было
неожиданно сильным. - Я очень волнуюсь, даже не могу вам сказать как. Пытались
из врачей хоть какой-то ответ вытянуть,
но это длится уже много месяцев: лихорадки, ночная потливость, горло болит
ужасно. И я подумал, что сменить обстановку
не помешает, - понимаете, морской воздух и все такое. Она сама об этом никогда
не скажет, но мы оба просто места себе не
находим. А если все окажется серьезно, я даже не знаю, как с этим справлюсь, -
честное слово, не знаю.
- Ну что ж, - вздохнул Норман, отведя взгляд и смущенно переминаясь. -
Мне не хотелось ничего говорить, но раз
вы сами об этом упомянули, то выглядите вы действительно ужасно. - И, пока Фиона
не подъехала к нам, добавил: -
Надеюсь, она вас не очень вымотает.
Мы испытали судьбу в том пабе, который он рекомендовал. В обеденном зале
было очень жарко, полно народу и не
продохнуть, но стоило упомянуть Нормана, как хозяин действительно отыскал нам
уголок. Проход загораживало
расположившееся за большим столом семейство из восьми человек - все очень
горластые, если не считать одного
нескладного подростка, у которого из носа текли сопли. Он никогда не успевал
добыть из кармана платок, и, когда чихал, в
нашу сторону летели мелкие брызги. Первое блюдо мы заказывать не стали - сразу
перешли к индюшке, сухой и нарезанной
так тонко, что ломтики на просвет казались прозрачными; ее подали с горкой
овощей-утопленников.
- Откуда ты знаешь столько про велосипеды? - спросил я, когда Фиона смело
бросилась на штурм этой пугающей
конфекции. - Прямо специалист.
Рот у нее был набит индюшкой и брюссельской капустой, и сразу ответить не
получилось.
- Пару недель назад я составляла реферат нескольких статей о новых
велосипедных передачах. - Она уже
приступила к пережевыванию всерьез. - На такое у меня хорошая память. Не
спрашивай почему.
- Ни за что бы не подумал, что это входит в твои обязанности.
- У меня довольно пространные обязанности. Там же не просто специальные
журналы, мы отслеживаем
публикации по множеству тем. Велосипеды, кибернетика, венерические заболевания,
космонавтика...
- И космонавтика?
Она заметила мой внезапный интерес.
- Да, а что? Еще одна твоя маленькая страсть, о которой ты до сих пор
умалчивал?
- Ну, раньше, наверное, так и было. В детстве мне хотелось стать
астронавтом. Я знаю, что все мальчишки моего
возраста об этом мечтали, но детские увлечения до конца ведь никогда не
проходят, верно?
- Странно, - произнесла она. - Я никогда не считала тебя мачо.
- Мачо?
- Символизм всех этих ракет не так уж трудно истолковать, правда? Я
уверена, что для среднего мужчины в этом и
состоит их прелесть - прорываться в неведомые области...
- Нет, я о таком совсем не думал. Наверное, сейчас это прозвучит чудно,
однако меня привлекала... - Я попытался
подобрать слово, ничего не вышло, поэтому я удовольствовался тем, что есть: -
...наверное, лирика всего этого. - Фиону мое
высказывание, похоже, не убедило. - Настоящим героем для меня был Юрий Гагарин.
Ты когда-нибудь читала, как он
описывал то, что увидел с орбиты? Это же почти стихотворение.
Она недоверчиво рассмеялась.
- И ты мне сейчас его прочтешь, что ли?
- Погоди-ка. - Я закрыл глаза. Слова эти я не пытался вспоминать уже
много лет. - "Хорошо различима дневная
сторона Земли, - начал я, а затем медленно повторил: - Различаю складки
местности, снег, лес... Вот сейчас открыло складки
гор. Пролетаю над морем. Такая пленка над Землей, даже земной поверхности
практически становится не видно. Небо, небо
черное, черное небо, но звезд на небе не видно. Вижу горизонт Земли. Выплывает.
Но звезд на небе не видно. Видна земная
поверхность. Земная поверхность видна в иллюминаторе. Небо черное. И по краю
Земли, по краю горизонта такой красивый
голубой ореол, который темнеет по удалении от Земли. Вижу горизонт Земли. Очень
такой красивый ореол. Сначала радуга
от самой поверхности Земли и вниз. Очень красиво...""Приведенное описание Ю. А.
Гагарина основано на реальных
радиопереговорах космонавта с Центром управления полетом 12 апреля 1961 г.".
Пока я это произносил, Фиона отложила нож с вилкой и слушала очень
внимательно, подперев подбородок
ладонью.
- Вся моя спальня была заклеена его портретами. Я даже рассказы о нем
писал. А потом, в ту ночь, когда он
разбился... - я нервно хохотнул, - ...и можешь этому не верить, если не хочешь,
но в ту ночь, когда он погиб, мне приснился
сон о нем. Мне приснилось, что я - это он, пикирую к земле в горящем самолете. И
после этого я не вспоминал о нем много
лет. - Лицо Фионы оставалось непроницаемым - я понял, что она не сильно верит
моему откровению. Поэтому закончил
оправданием: - Ну вот, а в детстве это произвело на меня сильное впечатление.
- Нет, я тебе верю, - сказала Фиона. - Я просто пыталась кое-что
вспомнить. - Она откинулась на спинку стула и
посмотрела в окно, забрызганное дождевыми каплями. - Где-то в прошлом году мне
нужно было сделать реферат одной
газетной статьи. О той катастрофе - кто-то двинул теорию насчет того, что там
могло произойти, на основании новой
информации. Знаешь, после гласности и прочего.
- И что там говорилось?
- Я многого не помню. Да и статья выглядела довольно неубедительно, как
мне показалось. Что-то о втором
самолете, гораздо больше гагаринского: он пересекал траекторию полета, и Гагарин
попал в полосу сильной
турбулентности, как раз когда выходил из облака. Что и сбило его с курса.
Я покачал головой:
- У меня теория лучше. Думаю, та же самая, что и у большинства людей. От
него избавились советские власти,
потому что он слишком насмотрелся на Запад, ему там понравилось, и он, возможно,
собирался сбежать.
Фиона улыбнулась - нежно, но вызывающе.
- Думаешь, все можно свести к политике, да, Майкл? Тебе это сильно
упрощает жизнь.
- Ничего простого я в этом не вижу.
- Нет, политика, конечно, может быть сложна, я это понимаю. Но мне всегда
кажется, что тут кроется нечто
предательское. Постоянно соблазняет нас поверить, что всему найдется то или иное
объяснение - нужно лишь достаточно
пристально вглядеться в факты. Ведь именно это тебя интересует, правда? Всё
объяснять?
- А какова альтернатива?
- Дело не в этом. Я просто говорю, что в расчет следует брать и другие
возможности. Даже те, что покрупнее.
- Например?
- Например... ну, предположим, он действительно погиб случайно.
Предположим, его убило стечение обстоятельств
- не больше и не меньше. Разве это не страшнее твоей маленькой теории заговора?
Или, предположим, это было
самоубийство. В конце концов, он видел то, чего не видел ни один человек, -
невозможно прекрасные вещи, если верить его
же словам. Может, ему так и не удалось возвратиться к реальности и тот полет
стал кульминацией чего-то
иррационального, какого-то безумия, сжигавшего его изнутри - там, куда не
дотянутся ни ты, ни твоя политика. Мне
кажется, тебе такое бы тоже не понравилось.
- Ну, если ты хочешь посентиментальничать...
Фиона пожала плечами:
- Может, конечно, я и сентиментальна. Но понимаешь - слишком цепляться за
догму тоже опасно. Видеть все
только черно-белым.
Я не нашелся что ответить и сосредоточился на том, чтобы нанизать три
волглые горошины на зубец вилки.
Следующий вопрос Фионы застал меня врасплох:
- Когда ты мне расскажешь, почему ты поссорился со своей мамой в том
китайском ресторане?
Я поднял голову:
- Довольно резкая смена темы.
- Это вообще не смена темы.
- Я не очень-то тебя понимаю, - пробормотал я, снова опуская взгляд на
тарелку.
- Ты уже несколько месяцев обещаешь мне рассказать. Ты даже хочешь мне
рассказать - это видно. - Поскольку
никакой реакции от меня не последовало, она продолжала размышлять вслух: - Что
она могла сказать, чтобы так сильно
тебя обидеть? Так сильно, чтобы тебя раскололо надвое? Одна половина
отказывается ее прощать, поскольку хочет видеть
все черно-белым, а другая... Другую ты с тех пор пытаешься в себе придушить.
Я ничего не ответил. Только гонял по тарелке ломтик индюшатины, макая его
в густую маслянистую подливку.
- Ты вообще знаешь, где она сегодня? Чем занимается?
- Дома сидит, наверное.
- Одна?
- Вероятно. - Наконец я сдался. - Послушай, назад возврата быть не может.
Вместе нас удерживал только отец. А
как только он умер... все кончилось.
- Но вы же все равно с ней встречались после его смерти. Все произошло
ведь не поэтому.
Мне не хотелось ей ничего рассказывать - вот что самое странное. И я
отчаянно хотел ей все рассказать. Но
признание следовало из меня вырвать - клочок за клочком, и процесс этот только
начинался. Я не намеревался ему
препятствовать, не хотел выглядеть намеренно загадочным. Просто так получалось
само собой.
Я сказал:
- Люди могут умирать и не один раз.
Фиона внимательно посмотрела на меня. И сказала:
- Давай-ка пропустим пудинг и пойдем отсюда?
Это была ссора - в каком-то смысле, хотя никто из нас не мог с
уверенностью сказать, с чего она началась. Мы
ушли из паба молча и по пути к машие обменялись лишь несколькими словами. Мне не
хотелось упускать последние
полчаса дневного света, и по пути домой я предложил быстро прогуляться по Южным
холмам. Мы с Фионой шли рука об
руку, безмолвно похоронив наши разногласия, какими бы они ни были, и местность
вокруг в солнечный день была бы
красивой, но теперь, когда подкрадывались холодные сумерки, выглядела нагой и
неприступной. Фиона, судя по всему,
очень устала.
В действительности, меня поразило, как она умудрилась продержаться
настолько долго, поэтому, когда мы поехали
дальше, я вовсе не удивился, что она задремала. Я поглядывал на спокойное лицо
Фионы - оно напоминало мне о той
близости, даже о той чести, что я испытал, когда прокрался в комнату Джоан и
несколько минут смотрел на нее спящую.
Однако теперь ощущение было обманчивым: глядя на Фиону, я не чувствовал, что
заглядываю в прошлое, совсем наоборот.
Ибо с каждым взглядом украдкой (я все-таки старался смотреть и на дорогу)
казалось, будто мне даровано мельком увидеть
нечто новое и немыслимое - то, в чем я много лет без нужды себе отказывал:
будущее.
Мы остановились лишь раз - на заправке, где я купил себе "Смартиз" и
батончик "Йорки". Когда я вернулся к
машине, Фиона крепко спала.
И все же, каких-то шесть дней спустя...
Неужели это правда?
И все же, каких-то шесть дней спустя...
Наверное, я не смогу об этом.
4
На следующий день после Дня подарков пришла рождественская посылка с
книгами из "Павлин Пресс". Внутри
лежала записка от миссис Тонкс - она извинялась, что не отправила книги раньше.
Я не смог заставить себя ни посмотреть
их, ни даже развернуть. Днем я побывал на квартире Финдлея и взглянул на
украденные бумаги. Ничего нового из них я не
узнал. Письмо Табиты - очевидное свидетельство того, что она действительно
некогда обратилась к издателям с просьбой
обеспечить ей мои услуги, хотя я ни сном ни духом не ведал о ее существовании, -
не заинтриговало, не озадачило и даже не
встревожило меня. Промелькнул легкий интерес - и только. Семейство Уиншоу со
всей своей беспощадной,
фантастической, жадной до власти жизнью никогда не казалось от меня дальше, чем
сейчас. Что же до конверта, в котором
якобы лежала разоблачительная фотография Элис, то я даже не открыл его.
Фиона теперь стала для меня всем на свете.
На следующий день ей назначили повторный визит в клинику, и на сей раз я
намеревался ее сопровождать.
Почему-то ей стало заметно хуже, чем тогда на берегу. А мне казалось, что
поездка пойдет ей на пользу. Но кашель
вернулся, резче прежнего, и Фиона жаловалась, что ей не хватает воздуха: когда
мы вечером поднимались к ней в квартиру,
пришлось останавливаться на трех площадках из четырех.
Назначено было на одиннадцать тридцать. Мы целую вечность прождали
автобуса и опоздали на несколько минут,
но все равно никакой разницы: Фиону вызвали в кабинет далеко после двенадцати.
Клиника оказалась викторианским
уродством из черного кирпича - я бы решил, что оно больше подходит для наказания
рецидивистов, нежели для излечения
хворых. Я остался ждать в приемной, стараясь не терять остатков оптимизма в этом
непреклонно унылом интерьере:
тошнотворный бледно-желтый декор, сломанная кофеварка, уже ограбившая нас на
шестьдесят пенсов, придурковатая
система отопления (одна гигантская чугунная батарея жарила во всю мочь,
остальные не были подключены вообще; время
от времени трубы на стене клокотали, фыркали и заметно сотрясались, кроша
штукатурку). Вытерпеть все это я смог лишь
минут пять и уже совсем было собрался выйти прогуляться, когда вернулась Фиона -
раскрасневшаяся и возбужденная.
- Уже отпустили? - спросил я. - Быстро они.
- Они не могут найти мою карточку, - ответила она, направляясь мимо меня
к выходу.
Я поспешил за ней.
- Что?
Мы снова оказались на улице. Холодина стояла жуткая.
- Что ты имеешь в виду?
- Я имею в виду, что они не могут найти мою карточку и историю болезни.
Искали сегодня утром и не нашли.
Наверное, забрала какая-то секретарша. В сущности, бумаги потерялись где-то в их
системе. Они говорят, во всем виноваты
праздники.
- Так, а тебе теперь что делать?
- Назначили еще раз на следующую неделю.
Меня захлестнуло праведным раздражением.
- Фиона, они не могут постоянно так помыкать тобой. Ты же болеешь,
господи ты боже мой. Нельзя, чтобы у тебя
портилось здоровье из-за кучки каких-то идиотов. Мы этого не потерпим.
То была пустая бравада, и мы оба это знали.
- Заткнись, Майкл. - Она с полминуты неистово откашливалась, скрючившись
и опираясь на больничную стену,
потом выпрямилась. - Пошли. Мы идем домой.
Наступил канун Нового года.
Первоначальный план был снова сходить в "Мандарин". В обед я позвонил им
и, немного попрепиравшись, смог
заказать столик на двоих, но к вечеру стало ясно, что Фиона не в состоянии
никуда идти, поэтому я пообещал приготовить
ей ужин сам. На Кингз-роуд была открыта большая континентальная бакалея; я купил
рыбы, сыра, пасты и
консервированных креветок в надежде соорудить лазанью с морепродуктами. Еще взял
вина и свечей. Мне хотелось, чтобы
Новый год стал для нас событием. К Фионе я зашел около семи - с трудом дыша,
немного бледная, она сидела в постели.
Температура поднялась. Есть ей не очень хотелось, но название еды понравилось.
Казалось, мысль о таком блюде ее
забавляет.
- Хочешь, чтобы я переоделась? - спросила она.
- Конечно. Я могу даже свой старый смокинг достать, если найду.
Она улыбнулась:
- Жду не дождусь.
- Я зайду за тобой в девять. Как тебе такой план?
Смокинг отдавал затхлостью и плесенью, а воротник парадной рубашки
оказался слишком туг, но я все равно
переоделся. В девять лазанья побулькивала вполне удовлетворительно, стол был
накрыт, вино приятно охладилось. Я вошел
к Фионе. В гостиной ее не оказалось. Я окликнул - никто не ответил. Внезапное
предчувствие повело меня в спальню.
Фиона стояла на коленях на полу перед открытым гардеробом. На ней было
длинное синее платье из хлопка, еще не
застегнутое на спине. Она медленно раскачивалась взад-вперед и пыталась набрать
в грудь воздуху. Я опустился на колени
рядом и спросил, что случилось. Она ответила, что, пока одевалась, чувствовала
себя все слабее и слабее, а когда искала в
нижнем ящике гардероба колготки, поняла, что не может вздохнуть. Я потрогал ей
лоб - очень горячий, весь влажный.
- А сейчас ты можешь дышать? - спросил я. Она ответила, что да, но,
наверное, пока не в состоянии встать. Я
сказал, что сейчас вызову врача. Она кивнула. Я спросил, где его номер. Между
отрывистыми, высокими вдохами ей
удалось произнести:
- ...фон.
В прихожей около телефона лежала адресная книжка. Минуту или две я
вспоминал, как зовут ее врача.
- Доктор Кэмпион? - спросил я, когда трубку наконец сняли. Автоответчик
направил меня на другой номер. В этот
раз я попал в диспетчерскую службу. На другом конце провода мужчина
поинтересовался, с каким врачом я пытаюсь
связаться и срочный ли у меня вызов. Когда я сообщил ему, что произошло, он
ответил, что дежурный врач перезвонит, как
только сможет.
Телефон зазвонил через три-четыре минуты. Я начал было объяснять врачу,
что случилось, - мне хотелось
покончить с этим как можно быстрее, чтобы вернуться к Фионе, но не тут-то было.
Поскольку врач о ней никогда раньше не
слышал, никогда ее раньше не обследовал, не видел ни карточки, ни истории
болезни, и его вообще о ней не предупреждали,
мне пришлось все объяснять с самого начала. Потом он спросил, считаю ли я, что
это серьезно. Конечно, серьезно, еще как
серьезно, ответил я, но сразу понял, что он мне не поверил. Он решил, что я
просто вызываю его к человеку с сильной
простудой. Но сдаваться я не собирался. Я сказал, что он сам должен приехать и
осмотреть ее. Он ответил, что у него еще
двое больных и оба, по его словам, - в критическом состоянии, но к нам он
выедет, как только освободится.
Я помог Фионе лечь в постель. Дыхание у нее чуточку улучшилось. Я
вернулся к себе, выключил плиту, задул
свечи. Вылез из смокинга и вернулся к Фионе.
Она была так красива, так...
Врач приехал где-то в десять пятнадцать. Я хотел разозлиться, что он ехал
так долго, но врач не дал мне повода - он
был очень мил и профессионален. Собственно, сделал он немного - лишь послушал
ее, смерил пульс и задал мне несколько
вопросов. Он понял, что Фиона очень больна.
- Мне кажется, ее лучше отвезти в травмпункт, - сказал он.
Такого я ожидал меньше всего.
- В травмпункт? Но я думал, это для несчастных случаев.
- Для срочных тоже. - Врач вырвал листок из блокнота, нацарапал на нем
четыре слова и запечатал в конверт,
который вытащил из своего чемоданчика. Проделывая это, он сам одышливо и крайне
выразительно сопел. - Захватите с
собой эту записку. Для дежурного врача. У вас есть машина?
Я покачал головой.
- Такси сегодня вы, вероятно, не дождетесь. Давайте я лучше сам вас
отвезу. Мне все равно по пути.
Мы собрали Фиону - помогли ей надеть на платье два свитера, толстые
шерстяные носки и сапоги. В конце сборов
выглядела она довольно нелепо. Я полудонес-полудовел ее по лестнице до машины, и
через несколько минут мы уже сидели
в новеньком синем "рено". Я старался держаться спокойно, но, сам того не
осознавая, скомкал записку врача в кулаке в
тугой шарик. Когда мы приехали в травмпункт, я как мог постарался разгладить
конверт.
Травмпункт, хоть и не такой запущенный, как поликлиника, все равно
выглядел переполненным и пустынным
одновременно. Дела тут шли бойко. Тротуары подморозило, и в приемной сидело
несколько человек с мелкими травмами, а
поскольку все-таки близился Новый год, жертвы пьяных драк тоже имелись - фонари
под глазом, разбитые головы.
Наплыва ожидали чуть позже. В то же время в приемном покое царило какое-то
отчаянное легкомыслие и ощущался
праздник стены увешаны убогонькими гирляндами, и у меня сложилось впечатление,
что в одном из дальних кабинетов
персонал уже встречает Новый год. На некоторых медсестрах, бегавших взад-вперед,
были дурацкие раскрашенные шляпки,
а у женщины за стойкой был включен радиоприемник, настроенный на Радио-2. Я
отдал ей записку врача и показал на
Фиону, присевшую на лавку, однако женщина не сочла дело стоящим внимания. Тут-то
я и понял, что врач вовсе не так уж
профессионален, как я считал: он забыл позвонить сюда и предупредить, что мы
едем. Женщина велела нам подождать
медсестру, которая придет и запишет все детали. Мы просидели двадцать минут -
никакая сестра так и не появилась. Я
обнимал Фиону, она вся дрожала. Мы не разговарвали. Затем я снова подошел к
стойке и спросил, что происходит.
Женщина извинилась и ответила, что ждать осталось недолго.
Через десять минут появилась медсестра и начала задавать вопросы. На
большинство отвечал я - Фиона просто не
могла. Сестра помечала что-то на листках, приколотых к планшету. Вскоре она,
похоже, пришла к какому-то решению и
сказала:
- Следуйте за мной, пожалуйста.
Пока она вела нас по коридору, я осмелился выдавить из себя кроткую
жалобу:
- Похоже, у вас сегодня не очень много врачей.
- Только один травматолог. Он смотрит и мелкие травмы, и крупные, поэтому
дел у него по горло. А чуть раньше
поступил очень серьезный больной. Под самый Новый год - вот уж не повезло так не
повезло.
Я так и не понял, кому, по ее мнению, не повезло - больному или
персоналу, но переспрашивать не стал.
Она привела нас в крохотный кабинет без окон - там стоял только столик на
колесиках и практически больше
ничего - и вручила Фионе больничный халат.
- Ну вот, дорогая моя. Сами сможете надеть?
- Наверное, мне лучше выйти?
- Пусть останется, - проговорила Фиона, обращаясь к медсестре.
Я отвернулся к стене и не смотрел на нее, пока она переодевалась. Я
никогда не видел Фиону без одежды.
Медсестра смерила ей температуру, пульс и давление. И исчезла. Примерно
через четверть часа нас осмотрел
дежурный травматолог - затравленного вида человечек, бросивший лишь несколько
слов мимоходом. Он сразу приложил
стетоскоп к груди Фионы.
- Ничего потрясающего здесь нет, - сказал он. Потом опять пощупал ей
пульс, глянул на какие-то цифры в таблице,
оставленной медсестрой. - Хм-м. Судя по всему - простая грудная инфекция.
Наверное, придется несколько деньков
полечиться. Я сообщу в приемный покой, а пока посмотрим, получитс
...Закладка в соц.сетях
