Жанр: Драма
Какое надувательство
...дверь возымела обратное
действие: пожилой незнакомец, с головы до пят облаченный в черное, подошел к
порогу Майкла и, не получив никакого
ответа на свой вопросительный стук, бесшумно отворил дверь пошире и незамеченным
вступил в затемненную прихожую.
Проследовав в гостиную, незнакомец остановился рядом с телевизионным приемником
и немного постоял, бесстрастно
созерцая распростершуюся поперек дивана фигуру. Изучив все, что требовалось,
кашлянул - громко, два раза, один за
другим.
Дернувшись, Майкл проснулся и сфокусировал сонный взгляд, после чего
осознал, что смотрит в лицо, способное
вселить ужас в сердце и более мужественного человека. Осунувшееся, уродливое и
нездоровое, оно выражало одновременно
душевную подлость, скудоумие и - что, вероятно, кошмарнее всего - совершеннейшую
ненадежность. Такому человеку
нельзя доверяться ни в чем и никогда. На этом лице были злобно стерты все отметы
любви, сострадания или иных нежных
чувств, без коих ни один характер человеческий нельзя назвать полным. Возникало
даже подозрение, что его коснулось
безумие. И читалось на этом лице одно - простое и ужасное: оставь надежду, всяк
сюда глядящий. Оставь любые мысли об
искуплении, любые замыслы побега. От меня ты не дождешься ничего.
Содрогнувшись от омерзения, Майкл выключил телевизор, и президент Буш
исчез с экрана. Затем Майкл протянул
руку, щелкнул выключателем ближайшей настольной лампы и впервые воззрился на
гостя.
Пришельца отнюдь нельзя было назвать человеком отталкивающего склада:
аскетизм одеяния и твердость взгляда
придавали его наружности вид скорее суровый, нежели зловещий. Ему было, как
решил Майкл, далеко за шестьдесят, и
заговорил он плоско, с йоркширским акцентом, голосом низким, холодным и
невыразительным.
- Простите за вторжение без предварительного уведомления в ваше
персональное жилище, - произнес он, - но ваша
дверь была приотворена...
- Все нормально, - ответил Майкл. - Чем могу?
- Вы - мистер Оуэн, я полагаю?
- Он самый.
- Моя фамилия Слоун. Эверетт Слоун, адвокат фирмы "Слоун, Слоун, Квигли и
Слоун". Моя карточка.
Майкл с усилием принял вертикальное положение, взял протянутую бумажку и,
моргая, принялся рассматривать
ее.
- Я прибыл сюда по наказу своего клиента, - продолжал адвокат, -
покойного мистера Мортимера Уиншоу из
Уиншоу-Тауэрс.
- Покойного? - переспросил Майкл. - Вы хотите сказать - он умер?
- Именно это, - подчеркнул мистер Слоун, - я и хочу сказать. Мистер
Уиншоу скончался вчера. Кончина была
довольно мирной, если верить сообщениям.
Майкл воспринял новость молча.
- Вы не присядете? - вспомнил наконец он.
- Благодарю вас, но дело мое можно свести к кратчайшему минимуму. Я
прибыл лишь известить вас, что завтра
вечером в Уиншоу-Тауэрс при оглашении завещания будет потребно ваше присутствие.
- Мое присутствие? - эхом отозвался Майкл. - Но почему? Я с ним
встречался только раз. Ясно же, что мне он
ничего не оставил.
- Естественно, - ответил мистер Слоун, - я не волен разглашать содержание
этого документа, пока все
заинтересованные стороны не соберутся в означенное время в означенном месте.
- Да, - сказал Марк - Понимаю.
- Следовательно, я могу рассчитывать на ваше присутствие?
- Можете.
- Благодарю вас. - Мистер Слоун повернулся, чтобы уйти, но остановился и
добавил: - Вы, разумеется, проведете
ночь в Уиншоу-Тауэрс. Я бы советовал вам захватить с собой побольше теплой
одежды. Место холодное и заброшенное, а
погода, в особенности в это время, может показаться вам непривычно суровой.
- Спасибо. Я буду иметь в виду.
- Тогда - до завтра, мистер Оуэн. Не стоит беспокоиться - я найду выход
из квартиры.
На следующий день в воздухе висело какое-то странное ожидание, не имевшее
ничего общего с предстоящим
Майклу путешествием в Йоркшир. То было 16 января, и на пять часов утра
Организация Объединенных Наций назначила
Ираку крайний срок для вывода войск из Кувейта. Атака объединенных сил союзников
могла начаться в любую минуту, и
всякий раз, включая радио или телевизор, Майкл почти ожидал услышать, что война
разразилась.
Садясь под вечер на поезд на вокзале Кингз-Кросс, он приметил среди
пассажиров несколько знакомых лиц: Генри
Уиншоу и его брат Томас занимали места в вагоне первого класса - вместе со своим
молодым кузеном Родди, торговцем
картинами, и мистером Слоуном. Что там говорить - сам Майкл путешествовал вторым
классом. Но народу в поезде было
немного, поэтому он с чистой совестью разложил пальто и чемодан по соседним
сиденьям. После чего извлек из чемодана
блокнот и принялся делать выписки из наиболее значимых пассажей зачитанного до
дыр томика.
"Павлин Пресс" напечатал книжку "Я был Сельдереем" в конце 1990 года.
Оказалось, это мемуары отставного
офицера разведки ВВС, во Вторую мировую служившего двойным агентом и на "Эм-ай5".
Хотя в книге не приводилось
непосредственной информации, касавшейся гибельной миссии Годфри Уиншоу, тем не
менее становился ясен смысл
записки Лоренса. КРЕКЕР, СЫР и СЕЛЬДЕРЕЙ, судя по всему, были кодовыми именами
двойных агентов, работавших под
контролем и непосредственным руководством некоего Комитета Двадцати -
совместного органа, учрежденного Военным
министерством, Генеральным штабом, "Эм-ай-5", "Эм-ай-6""Военная контрразведка
Великобритании и Военная
разведывательная служба Великобритании." и прочими в январе 1941 года. Мог ли
Лоренс быть членом этого комитета?
Весьма вероятно. А кроме того, мог ли он вести тайные радиопереговоры с немцами
и предоставлять им кодовые и
реальные имена этих двойных агентов, а также сведения о британских военных
планах, - например, будущих
бомбардировках военных заводов? Доказать это через полвека будет довольно
трудно, но информация наводила на мысль,
что самые жуткие обвинения Табиты могут оказаться правдой.
Поезд спешил по серой местности, окутанной туманом, и Майклу становилось
все труднее сосредоточиться на этой
головоломке. Он отложил книгу и невидяще уставился в окно. За последние две
недели погода едва ли изменилась. Десять
дней назад, когда тело Фионы кремировали в гнетущем и безрадостном интерьере
пригородного похоронного бюро, все
было точно так же. Церемония была немноголюдной - присутствовали только Майкл,
забытые тетушка с дядюшкой с югозапада
Англии да горстка коллег по работе. Гимн звучал невыносимо жидко, а
попытка собраться после похорон в пабе
оказалась ошибкой. Майкл выдержал лишь несколько минут. Потом вернулся к себе,
собрал сумку и сел на поезд в
Бирмингем. Примирение с матерью тоже не оправдало надежд. Вечер они неловко
провели вместе в ресторанчике по
соседству. Майкл предполагал - довольно наивно, - что само его появление
наполнит мать восторгом и одного этого будет
довольно, чтобы компенсировать ту боль, которую он причинил ей, так надолго
прервав всякое общение. Вместо этого от
него потребовали оправдываться за собственное поведение - что он и попытался
совершить несколькими прерывистыми и
неубедительными монологами. По сути дела, утверждал он, его отец умер дважды:
вторая, более опустошительная смерть
случилась, когда Майкл узнал о своем подлинном происхождении. Теперь он был
убежден, что последовавшие два, а то и
три года его уединения можно считать продолжительным трауром; подобная теория
поддерживалась - если ей вообще
требовалась поддержка - статьей Фрейда на эту тему: "Скорбь и меланхолия". Мать
совершенно не убедили его старания
призвать на помощь научный авторитет, но к концу вечера, наблюдая искреннее
покаяние сына, она позволила атмосфере
несколько разрядиться. Когда же они вернулись домой и сделали себе две чашки
"Хорликс""Фирменное название
укрепляющего молочного напитка.", Майкл осмелел достаточно, чтобы задать
несколько вопросов о своем утраченном
родителе.
- И ты что - ни разу не видела его после того случая... того дня, когда
это произошло?
- Майкл, я тебе уже говорила. Я видела его еще раз, примерно десять лет
спустя. Ты его тоже видел. Я тебе уже
говорила.
- Что ты имеешь в виду - "я его видел"? Я никогда его не видел.
Мать сделала еще один глоток и приступила к рассказу:
- Был рабочий день, утро, я поехала в город за покупками. Потом
почувствовала, что мне нужно передохнуть, и
зашла в "Рэкэмз" выпить чашечку чаю в кафе. Помню, там было довольно людно, и я
некоторое время простояла с
подносом, прикидывая, куда можно сесть. За одним столиком сидел джентльмен,
довольно мрачный, и я подумала, не
подсесть ли мне к нему. И тут внезапно поняла, что это - он. Постарел, ужасно
постарел, но я просто была уверена, что это
он. Я узнала бы его где угодно. И вот я подумала с минутку, а потом подошла к
его столику и спросила: "Джим?" - и он
поднял голову, но меня не узнал; поэтому я спросила: "Вы ведь Джим, правда?" -
но он ответил лишь: "Простите, мне
кажется, вы ошиблись". А потом я сказала: "Это я, Хелен", и тут до него начало
доходить, кто я такая. Я сказала: "Вы ведь
помните, правда?" - и он ответил, что да, помнит, и я села, и мы разговорились.
Разговаривать с ним было не очень приятно: теперь это была лишь тень
человека, которого я встречала раньше.
Казалось, он очень зол на себя за то, что так никогда и не остепенился, не нашел
ту, с кем можно было бы построить дом,
создать семью. А теперь, похоже, думал, что уже поздно. И вот тогда я принялась
рассказывать о себе - просто не смогла
сдержаться. И я должна была рассказать ему о тебе. Думала, может, это будет для
него что-нибудь значить. Ясно, что он и
понятия не имел - он был совершенно ошарашен. Хотел знать о тебе все: когда ты
родился, как выглядишь, какие у тебя
успехи в школе - всё. И чем больше я ему рассказывала, тем больше ему хотелось
знать, пока в конце концов он не спросил,
можно ли поехать со мной и увидеть тебя. Всего один раз. Я подумала об этом:
честно говоря, мне эта мысль не очень
понравилась, но я все же согласилась, однако сказала, что предварительно нужно
спросить у мужа; разумеется, я думала,
что он откажет и на этом дело закончится. Но ты же знаешь, какой Тед был - он
никогда никому ни в чем не мог отказать, и
когда он вернулся вечером с работы, я действительно спросила его, и он сказал,
что не против, что по крайней мере это
бедняга заслужил. Поэтому поздним вечером, когда ты уже лег спать, он приехал к
нам домой, я привела его к тебе в
спальню, и он встал у кровати и смотрел на тебя минут пять, пока ты не
проснулся, не заметил его и не заорал так, что чуть
потолок не рухнул.
- Но это же был мой сон, - сказал Майкл. - Мой кошмар. Мне приснилось,
что я смотрю в свое собственное лицо.
- Ты не в него смотрел, - ответила мать. - То было лицо твоего отца.
Некоторое время Майкл молчал - он был слишком изумлен. Наконец удалось
выдавить:
- И что потом?
- И ничего, - сказала мать. - Он уехал, и ни один из нас никогда его
больше не видел. И не слышал о нем. - Перед
тем как сделать еще один глоток, она помедлила. - Вот только...
- Что?
- Он попросил фотографию. Я до сих пор помню, как он о тебе сказал:
"Единственный след, который я умудрился
оставить за последние двадцать лет". И когда я это услышала, то поняла, что не в
силах ему отказать. Поэтому отдала ему
первую попавшуюся - ту, которую ты постоянно держал на виду: где вы с Джоан
пишете свои книжки.
Майкл медленно поднял голову:
- Ты отдала ему ту фотографию? Значит, я ее не терял?
Она кивнула.
- Я все время собиралась тебе сказать, но не могла себя заставить. Не
могла придумать, как сказать это.
Способность Майкла переваривать все эти откровения снова истощилась, хоть
и не до конца, а поэтому он спросил:
- Когда все это было? Когда это случилось?
- Ну, - ответила мать, - где-то весной. Это я помню точно. И до твоего
дня рождения, когда мы возили тебя в
Вестон. После того дня ты сильно изменился. Поэтому, наверное, это было... в
шестьдесят первом. Да, точно - весной 1961
года.
Когда Майкл сошел с поезда в Йорке, уже стемнело. Трое Уиншоу и мистер
Слоун, не заметив его, остановили
такси и скрылись в потоке уличного движения. Выяснив, что плата за такси лишит
его большей части имеющихся в
наличии семидесяти фунтов, Майкл решил отказаться от данного транспортного
средства и стал дожидаться автобуса,
отправление коего намечалось через сорок пять минут. Время прошло за
потреблением двух пакетиков "Ревелз" и
батончика "Кёрли-Вёрли" в зале ожидания автостанции.
Автобусное путешествие заняло больше часа, и почти половину его Майкл
оставался единственным пассажиром
устало фыркавшего железного ящика, что влек его дальше и дальше по все более
темным, узким, ухабистым и
мучительным дорогам. Выйдя из автобуса, Майкл все равно оказался, по его
собственным подсчетам, в семи или восьми
милях от пункта назначения. Единственными звуками поначалу были унылое блеянье
овец, тихие стоны поднимавшегося
ветра да плотный шум дождя, совсем скоро грозившего перейти в затяжной ливень.
Единственный свет лился из одиноких
домишек, далеких и редких. Майкл застегнул доверху пальто, чтобы не промокнуть,
и зашагал вперед, однако всего через
несколько минут до него издали донеслось урчание мотора, он повернулся и увидел
пару лучей - не далее чем в миле от него
и быстро приближавшуюся. Он поставил на землю чемодан и, когда автомобиль почти
поравнялся с ним, просительно
вытянул руку. Машина притормозила.
- Вы не в сторону Уиншоу-Тауэрс? - спросил Майкл, когда окно со стороны
водителя сползло вниз и открылось
смуглое, чисто выбритое мужское лицо в фуражке и зеленом "барбуре".
- Милю не доеду, но ближе и не рассчитывайте, - ответил человек. -
Залезайте.
Несколько минут они ехали в молчании.
- Мерзкая ночка, - произнес наконец мужчина, - плохо в такую блуждать по
болотам.
- Я думал, автобус подвезет меня немного ближе, - ответил Майкл. - Но
сообщение здесь несколько нерегулярно.
- Потому что не регулируется. Просто преступно. - Водитель шмыгнул носом.
- Но и за другую шарашку я
голосовать не стану.
Он высадил Майкла на перекрестке и уехал, вновь оставив его на милость
ветра и дождя, напор которых, казалось,
только удвоился. В окружающей тьме разглядеть что-либо не представлялось
возможным, кроме неровной каменистой
дороги, вдоль которой с обеих сторон виднелись узкие полосы болот - дальше
заплаты черного нагого торфа чередовались
со случайными кустиками вереска и грудами камней зловещей формы. По крайней
мере, так продолжалось, пока Майкл не
осознал - минут через десять или больше, - что дорога пошла по берегу какого-то
искусственного пруда. С другой стороны
пруд освещался параллельными рядами фонарей, напоминавшими взлетную полосу
аэродрома. Он даже смог распознать в
темноте у самого уреза воды очертания небольшого гидросамолета. Вскоре Майкл
набрел на плотные кущи, отгороженные
от дороги длинной кирпичной стеной, в конце концов прервавшейся чугунными
воротами. Те скрипнули от толчка, и
Майкл понял, что путешествие его, похоже, близко к завершению.
К тому времени, когда он вынырнул из, казалось, бесконечного, густо
заросшего и по щиколотку наполненного
жидкой грязью тоннеля черноты, представлявшего собой подъездной путь к поместью,
золотые квадраты окон УиншоуТауэрс
почудились ему чуть ли не огнями родного дома. Впечатление это, однако,
не пережило бы и мимолетного взгляда
на приземистую грозную тушу самого особняка. Дрожь пробежала по телу Майкла,
когда он приблизился к парадному
крыльцу и услыхал отвратительный вой собак, возражавших таким образом против
заточения в какой-то невидимой псарне.
К собственному изумлению, он поймал себя на том, что бормочет слова:
- Не очень похоже на воскресный лагерь, а?
Реплика, разумеется, должна была произноситься Сидом, но Сида рядом не
было. Пока придется поддерживать
диалог самостоятельно.
Глава вторая
Почти несчастный случай
"Одноименная комедия режиссера Дона Чеффи (1960)."
Едва Майкл вознамерился приподнять громадный заржавленный дверной
молоток, как обнаружил, что дверь резко
распахнулась как бы сама собой. Майкл шагнул внутрь и огляделся. Он стоял в
огромном мрачном холле, вымощенном
плитами и освещенном четырьмя из пяти ламп, установленных высоко на обшитых
деревянными панелями стенах;
истертые гобелены и потускневшие живописные полотна дополняли сумеречное
впечатление. По обе стороны в холл
выходили двери, а прямо перед Майклом шла вверх широкая дубовая лестница. Из-под
двери слева пробивался свет, с той
же стороны время от времени доносились голоса, то и дело поднимавшиеся в какойто
бессвязной беседе. Чуть помедлив,
Майкл поставил чемодан у подножия лестницы, откинул с глаз мокрые спутанные
волосы и смело двинулся вперед.
Дверь открылась в просторную и оживленную гостиную, где в камине весело
потрескивал огонь, бросая на стены
гротескные танцующие тени. В кресле у самого огня сидела крохотная горбатая
старушка, закутанная в шаль;
внимательными птичьими глазками она щурилась на спицы своего вязанья, проворно
мелькавшие в пальцах. Это, как
догадался Майкл, и была Табита Уиншоу: ее сходство с Тетушкой Эмили, полоумной
старой девой, которую в фильме
"Какое надувательство!" сыграла Эсма Кэннон, казалось несомненным. Напротив нее,
на диване, флегматически глядя в
пространство, со стаканом виски в руке сидел Томас Уиншоу, торговый банкир, а за
столом в дальнем конце комнаты, у
самого окна, забрызганного дождем, по клавишам лэптопа тихонько постукивала
Хилари Уиншоу. Дойдя до конца абзаца,
она в поисках вдохновения обвела комнату взглядом и первой заметила Майкла.
- Эй, а это еще кто? - произнесла она. - Вылитый ночной странник, если я
не ошибаюсь.
- Не вполне странник, - ответил Майкл; он уже собрался было
представиться, но рта ему не дал раскрыть Томас:
- Да ради бога, вы же весь ковер вымочили. Кто-нибудь позовите
дворецкого, пусть заберет у него пальто.
Хилари встала и дернула за шнурок звонка, а затем подошла поближе -
осмотреть новоприбывшего.
- Знаете, а я его точно уже где-то видела, - сказала она и обратилась
непосредственно к Майклу: - Вы на лыжах в
Эспене не катаетесь?
- Меня зовут Майкл. Майкл Оуэн, - ответил тот. - Я писатель. Среди моих
неоконченных работ - история вашей
семьи, и какие-то фрагменты ее вы, вероятно, читали.
- О, мистер Оуэн! - вскричала Табита, отложив спицы и восторженно
всплеснув руками. - Мне так хотелось, чтобы
вы приехали. Я с таким нетерпением ждала встречи с вами. Разумеется, я читала
вашу рукопись - ваши издатели отправляли
ее мне, как вам известно, - и читала ее, признаюсь, с величайшим интересом. Мы с
вами должны сесть вместе и о многом
поговорить. Именно так.
Теперь и Томас поднялся на ноги и ткнул в Майкла обвинительным перстом:
- Я вас помню. Вы - тот чертов наглый борзописец. Как-то заявились ко мне
в банк и принялись что-то
вынюхивать. Я был вынужден, если не ошибаюсь, вышвырнуть вас вон.
- Вы не ошиблись, - подтвердил Майкл, протянув руку, которую Томас не
принял.
- Так какого же дьявола вы оказались у нас на семейной встрече? Это все
равно что взлом и проникновение. У вас
могут быть серьезнейшие неприятности.
- Я здесь по той же причине, что и вы сами, - невозмутимо ответствовал
Майкл. - Я приехал на оглашение
завещания. По воле вашего покойного дядюшки.
- Чепуха, сущая чепуха! Если вы ожидаете, что мы поведемся на подобную
брехню...
- Думаю, обнаружите, что мистер Оуэн говорит правду, - раздался голос от
дверей.
Все повернулись: в комнату вступил мистер Слоун. Он по-прежнему был в
черном костюме-тройке, а в руке крепко
сжимал тонкий портфель-дипломат.
- Мортимер Уиншоу особо пожелал, чтобы этот джентльмен присутствовал
здесь сегодня вечером, - продолжал
адвокат, подходя к огню, чтобы согреться. - Зачем - этого мы не узнаем, пока не
прочтем само завещание. Вероятно, если
мистеру Оуэну будет угодно подняться наверх и освежиться после дороги, это
счастливое событие можно будет ускорить.
- Справедливо, - заметил Майкл.
- А вот и ваш кормчий, - произнесла Хилари, когда в дверном проеме
нестойко замаячила и зашаркала ногами
древняя фигура дворецкого Гимора.
Они с Майклом вместе начали медленное восхождение по лестнице. Обладая
невеликим опытом светского
общения со слугами, Майкл немного подождал, а затем решился на первую вылазку.
- Что ж, не могу сказать, что здешний климат мне по нраву, - нервически
хмыкнул он. - В следующий раз, видимо,
придется брать с собой дождевик и резиновые сапоги.
- Дальше хуже будет, - отрывисто сказал Гимор. Майкл задумался над этой
репликой.
- Вы имеете в виду погоду, не так ли?
- Случится страшное, - бормотал дворецкий. - Гром, молния, ливень такой,
что даже покойников в могилах
затопит. - Он ненадолго умолк, а потом добавил: - Но, отвечая на ваш вопрос, я
не погоду имел в виду, отнюдь.
- Вот как?
Гимор поставил чемодан прямо посреди коридора и постучал Майкла пальцем
по груди.
- Последний раз семья собиралась в доме почти тридцать лет назад, -
сказал он. - В тот раз нас навестили трагедия и
убийство. И сегодня произойдет то же самое!
Майкл сделал шаг назад, несколько ошеломленный непосредственным контактом
с алкогольной аурой дворецкого.
- Что, гм... что именно вы имеете в виду? - спросил он, сам поднимая
чемодан и продолжая путь по коридору.
- Я знаю только, - сказал Гимор, хромая за ним следом, - что сегодня
здесь произойдут ужасные события. Ужасные
события произойдут. Давайте будем считать, что нам повезло, если мы проснемся
завтра утром целыми и невредимыми у
себя в постелях.
Они остановились.
- Вот ваша комната. - Дворецкий толчком распахнул дверь. - Боюсь, замок
здесь сломан уже довольно давно.
Стены и потолок в комнате Майкла были обшиты панелями темного дуба;
работал небольшой электрический
камин, которому не хватило времени согреть промозглый воздух. Несмотря на свет
от него и от пары свечей, стоявших на
туалетном столике, углы комнаты окутывал угрюмый мрак. Сам воздух в комнате
обладал неким странным свойством:
намекал на разложившуюся плесень, холодную волглую затхлость, что свойственна
казематам. Единственное узкое окно
непрестанно дребезжало: буря снаружи сотрясала его так, что казалось - стекло
сейчас треснет. Пока Майкл распаковывал
чемодан и раскладывал на туалетном столике расческу, бритву и губку, его малопомалу
охватывало беспокойство. Сколь бы
несообразны ни были слова дворецкого, они заронили семена бесформенного
иррационального страха, и Майкл с тоской
подумал о гостиной внизу, где пылал очаг и имелось хоть какое-то человеческое
общество (если компания Уиншоу
способна предложить нечто подобное). Торопливо сменив промокшую одежду, он с
тихим вздохом облегчения закрыл за
собой дверь спальни и, не теряя времени, попытался вернуться вниз тем же путем.
Но вскоре выяснилось: легче сказать, чем совершить это. Верхний этаж
особняка представлял собой лабиринт
коридоров, а Майкл, как он теперь понял, был настолько увлечен пророчествами
дворецкого, что не обращал должного
внимания на повороты и извивы. После нескольких минут блуждания по сумрачным,
застланным тонкими коврами
проходам его беспокойство начало перерастать в нечто приближенное к панике.
Кроме того, у Майкла появилось чувство -
абсурдное, конечно, - что в этой части дома он не один. Он мог бы поклясться,
что слышал: украдкой открываются и
закрываются двери, а один или два раза уловил чье-то мимолетное движение в самом
темном углу одной из площадок.
Ощущение не удалось стряхнуть, даже когда он наконец добрался (в тот момент
ожидая этого меньше всего) до верхушки
Большой лестницы. Здесь он помедлил, остановившись на минуту меж двух
проржавевших комплектов рыцарских
доспехов: одна из фигур держала в рукавице боевой топор, другая - булаву.
Итак готов ли он встретиться лицом к лицу с семейством? Ладонью Майкл
придал своей прическе подобие формы,
оправил пиджак и проверил, застегнута ли ширинка. Заметив, что ослаб один
шнурок, он присел, чтобы затянуть его.
В таком положении он провел лишь несколько секунд, когда у него за спиной
раздался женский вопль:
- Осторожно! Ради бога, осторожно!
Майкл резко обернулся: пустой железный рыцарь с топором медленно кренился
в его сторону. С тревожным
вскриком Майкл швырнул себя вперед - лишь на долю мгновения опередив лезвие
почтенного холодного оружия, с глухим
стуком вонзившееся ровно в то место, где он только что стоял на колене.
- С вами все в порядке? - кинулась к нему женщина.
- Думаю, да, - ответил Майкл, больно ударившийся головой о перила. Он
попробовал встать, но сразу у него не
получилось. Заметив это, женщина присела на верхнюю ступеньку и позволила ему
положить голову ей на колени.
- Вы кого-нибудь заметили? - спросил Майкл. - Должно быть, кто-то его
толкнул.
Как по сигналу суфлера, из ниши, где стоял рыцарь, выполз большой черный
кот и с виноватым мяуканьем
ринулся вниз по лестнице.
- Торкиль! - с упреком воскликнула женщина. - Ты зачем удрал из кухни? -
Она улыбнулась. - Вот и ваш наемный
убийца, наверное.
Внизу открылась дверь, из гостиной выскочило несколько человек, чтобы
выяснить, что за шум.
- Что это громыхнуло?
- Что там происходит?
Двое мужчин, в которых Майкл признал Родерика и Марка Уиншоу, воздвигли
латы на прежнее место, а Табита
склонилась над ним:
- Он не умер, правда?
- О, не думаю. Ударился головой, только и всего.
Майкл медленно приходил в себя - теперь он смог разглядеть свою нежданную
спасительницу, привлекательную и
сообразительную на вид женщину чуть за тридцать, с длинными светлыми волосами и
доброй улыбкой; как только ему это
удалось, глаза его расширились от изумления. Он моргнул - три или четыре раза.
Он знал эту женщину. Он уже ее видел.
Сначала он решил, что это Ширли Итон. Потом моргнул еще раз, и на поверхность
всплыло далекое, еще более неуловимое
воспоминание. Как-то связанное с Джоан... с Шеффилдом. С... да! Это же
художница. Художница, жившая у Джоан. Но это
невозможно! Ради всего святого, что она тут делает?
- Вы уверены, что с вами все в порядке? - спросила Фиби, заметив, как
изменилось у него лицо. - Вы как-
...Закладка в соц.сетях
