Жанр: Драма
Какое надувательство
...Кройдона", гордо представлявшая,
согласно анонсу на обложке, "три черно-белые иллюстрации". "Плинтусы! Плинтусы!
Плинтусы!" преподобного Дж. У.
Чечевиджа обещали быть "самым доступным и юмористическим произведением, вышедшим
из-под пера автора,
признанного международным авторитетом в своей области". Третья книга - надо
полагать, еще один том военных мемуаров
- называлась несколько загадочно: "Я был Сельдереем".
Но я не успел придать этому никакого значения - зазвонил телефон.
Отшвырнув книгу, я кинулся к нему. Звонили
из больницы. Они подключают Фиону к искусственному легкому, поэтому, если я еще
хочу поговорить с нею, я должен
приехать немедленно.
- Произошел коллапс кровообращения, - объяснила мне доктор Гиллам. - Мы
давали ей концентрированный
кислород, но в кровь он все равно поступал недостаточно. Нужно попробовать
вентиляцию. Но как только ее подключат к
аппарату, она не сможет разговаривать. Вот я и подумала, что сначала лучше вам с
нею повидаться.
Но Фиона все равно уже почти не могла говорить.
Она сказала:
- Я не понимаю.
И:
- Спасибо, что пришел.
И:
- Ты устал.
И:
- Что стало с лазаньей?
Я сказал:
- У тебя все будет хорошо.
И:
- Тебе удобно?
И:
- Врачи здесь очень хорошие.
И:
- У тебя все будет хорошо.
Разговор как разговор, ничего особенного. Наверное, ни в одном нашем
разговоре вообще ничего особенного не
было. Чуть не написал сейчас - "особенно особенного". Кажется, я разваливаюсь на
куски.
Мне сказали, что подключить искусственное легкое и поставить все
капельницы займет часа полтора, а после я
смогу вернуться в палату. Какое-то время я просидел в "комнате родственников",
достаточно функциональном зале
ожидания с жесткими стульями из черного пластика и подборкой газет и журналов -
качественнее, чем можно было
ожидать. Сходил за чашкой кофе, умудрился найти столовую, кажется
предназначенную скорее для персонала, чем для
посетителей, но никто, похоже, не возражал, когда я уселся за столик. Просидел
какое-то время там - выпил кофе, сжевал
два с половиной батончика "Фрут энд нат". Затем кто-то остановился у моего
столика и поздоровался.
Я поднял голову. Медсестра, все утро ухаживавшая за Фионой.
- Как она? - спросила сестра.
- Сейчас ее подключают к искусственному легкому, - ответил я. - Наверное,
это значит, что все довольно серьезно.
Ее реплика была уклончива:
- За ней будут очень хорошо ухаживать.
Я угрюмо кивнул, и медсестра уселась напротив меня.
- А как вы себя чувствуете?
Об этом я как-то не думал. Через секунду или две, к собственному
изумлению, я ответил:
- Точно не знаю. Если уж на то пошло - злюсь.
- Не на доктора Бишопа, я надеюсь?
- Нет, ни на кого конкретно. Наверное, на судьбу, но вот только в судьбу
я не верю. На цепь обстоятельств,
наверное, которая привела... - И тут меня поразило, что ее вопроса я на самом
деле не понял. - А почему я должен злиться
на доктора Бишопа?
- Ну, видимо, было бы лучше, если б ей вчера ночью все-таки дали
антибиотики, - с сомнением в голосе произнесла
она. - Может, ей хоть стало бы легче. Разницы, по большому счету, конечно,
никакой...
- Постойте. Я думал, именно это ей и сделали. Мне же сказали, что ей
дадут антибиотики.
Тут я понял, что до нее стало доходить: говорить про антибиотики вовсе не
следовало. Она предполагала, что я уже
знаю.
- Послушайте, - сказала она. - Мне нужно в палату...
Я вышел за нею в коридор, но на мои вопросы она больше не отвечала,
поэтому я перестал их задавать, а потом
заметил в окно доктора Гиллам - в перчатках и зимнем пальто она шла к стоянке. Я
поспешил к главному выходу и
перехватил ее, когда она нашаривала в кармане ключи от машины.
- Можно с вами поговорить? - спросил я.
- Конечно.
- Я не хочу вас задерживать, если у вас рабочий день уже кончился...
- Ничего. Вы что-то хотели узнать?
- Да, хотел. - Я помедлил. Похоже, тактично подойти к этому не получится.
- Это правда, что доктор Бишоп ночью
забыл дать Фионе антибиотики?
Она спросила:
- Где вы об этом услышали?
Я спросил:
- Вы поэтому злились сегодня утром?
Она сказала:
- Наверное, лучше будет, если мы зайдем куда-нибудь и чего-нибудь выпьем.
В тот день были банковские каникулы, все пабы закрыты. Мы находились на
каких-то мрачных задворках ЮгоЗападного
Лондона. В конце концов удалось найти только унылое и бесцветное
маленькое кафе, еще более жалкое оттого,
что всем декором своим оно было призвано обманывать доверчивых посетителей,
считавших, что заведение входит в
известную сеть предприятий быстрого питания. Кафе именовало себя "Жареные куры
Нантакета".
- Похоже, кофе достался мне, - сказала доктор Гиллам, отхлебнув из
картонного стаканчика. Мы поменялись.
- Нет, должно быть, это чай, - ответил я, с сомнением проверив
содержимое.
Меняться обратно мы не стали - совершенно бессмысленно.
- Вчера вам крепко досталось, - начала она, немного подумав. - Сказать по
правде, то, что вам пришлось пережить,
неприемлемо. Но боюсь, что извиняться мне не за что, поскольку такое случается
постоянно и могло произойти где угодно.
- Я не совсем... этого ожидал, - сказал я, не до конца понимая, к чему
она клонит.
- Я работаю врачом последний месяц, - внезапно объявила она.
Я кивнул, сбитый с толку больше прежнего.
- У меня будет ребенок.
- Поздравляю.
- Это не значит, что я беременна. Это означает только, что почему бы мне
не завести ребенка сейчас, пока я буду
решать, что делать дальше. Дело в том, что я больше не могу выносить эту работу.
Слишком угнетает.
- А зачем вообще вы стали врачом, - спросил я, - если вас угнетают
болезни?
- Болезни - не единственное, с чем нам приходится бороться.
- А с чем еще?
Она задумалась.
- "Вмешательство", наверное, будет лучшим словом. - Но это определение
она сердито отмела. - Простите, я не
хотела превращать это в политическую лекцию. Мы должны говорить о Фионе.
- Или о докторе Бишопе, - напомнил я. И повторил свой вопрос: - Это
правда?
- Дело в том, - она подалась ко мне, - что козлов отпущения искать
бессмысленно. Он дежурил двадцать шесть
часов. И кровать нашли, как только смогли. Я пришла в ужас, когда утром узнала
об этом... такое, еще раз говорю,
происходит постоянно.
Я попробовал переварить услышанное.
- Так... в смысле, какие последствия мы здесь обсуждаем?
- Трудно сказать. Мне кажется, пневмония могла бы и не пойти таким путем,
каким пошла. Если бы Фиону сразу
определили в палату и вчера ночью начали колоть антибиотики.
- Послушайте, если вы хотите сказать, что ее жизнь... - Мне не хотелось
произносить это вслух - от этого все могло
бы стать реальным. - ...ее жизнь в опасности из-за чьей-то халатности...
- Я не о халатности говорю. Я говорю о людях, которым приходится работать
в таких условиях, в каких работать
уже невозможно.
- Но ведь кто-то должен сначала создать такие условия!
- Решение о закрытии палат приняли менеджеры.
- Да, но на каком основании?
Доктор Гиллам вздохнула.
- Это люди, которые не чувствуют никакой личной ответственности за
больницу. Их пригласили со стороны, чтобы
они вывели сальдо бухгалтерских книг. У них краткосрочные контракты. Если они
сделают баланс к концу финансового
года, получат премию. Все просто.
- И какой гений все это придумал?
- Кто знает? Какой-нибудь министр кабинета, государственный служащий,
гуру-академик, заседающий в
правительственном комитете.
В голове немедленно вспыхнуло имя: Генри. Я спросил:
- Так это, значит, единственное соображение - финансовое?
- Не всегда, - горько улыбнулась доктор Гиллам. - Несколько дней назад
закрыли еще одну палату. И знаете
почему?
- Я вам поверю, что бы вы ни сказали.
- Военные потери.
- Но мы же ни с кем не воюем... - сказал я, не очень веря своим ушам.
- Ну, кто-то, очевидно, считает, что скоро начнем, если Саддам не
уберется в свою нору. Эта больница - одна из тех,
что отвели для наших храбрецов на фронте.
Ничего другого мне не оставалось - только поверить ей, сколь бы
непостижимым все это ни казалось. Но мне очень
не понравилось, что нас заставляют принимать эту войну как должное: откуда оно
вообще взялось, это беззаботное
представление, что война неизбежна? Короче говоря, ко мне она не имеет никакого
отношения - за тысячи миль от меня, на
противоположном краю света, по другую сторону (а значит, еще дальше)
телевизионного экрана. Как же я мог ни с того ни
с сего согласиться, что война замыслила что-то против Фионы, вторглась в ее
безупречную жизнь? Будто по телеэкрану
поползли трещины и кошмарная реальность вдруг просочилась в наш мир, будто сам
этот стеклянный барьер, как по
волшебству, стал жидким, и, сам того не осознавая, я Орфеем-сновидцем пересек
этот поток.
Всю свою жизнь я пытался найти способ оказаться по другую сторону экрана
- с того самого сеанса в кинотеатре
Вестон-супер-Мэра. Значит ли это, что мне наконец удалось?
Доктор Гиллам предупредила насчет искусственного легкого. Меня не должно
тревожить то, что я увижу.
Болтливая медсестра весьма профессиональной наружности привела меня в палату -
как и раньше, я поразился контрасту с
остальной больницей. Все здесь казалось тихим, современным и клиническим. Рядом
с каждой кроватью стояли дорогие на
вид аппараты. Мигали и пульсировали огоньки, и подсознательно я улавливал некий
электрический гул - он странно
успокаивал. Я прошел мимо рядов кроватей, не глядя по сторонам. Мне казалось,
что смотреть на других больных -
наглость.
Была ли женщина, которую я увидел в тот вечер, действительно Фионой? Она
совершенно не походила на ту, что
неделей раньше ездила со мной в Истбурн, и даже на ту, что сидела в постели и
улыбалась, дожидаясь нашего
торжественного новогоднего ужина. Сейчас эта женщина больше всего напоминала
жертву на алтаре. Будто ее опутал
клубок ядовитых змей.
Там были:
кислородная трубка, выходившая изо рта, - ее ребристые суставы
расходились буквой Т;
трубка, входившая в вену на шее;
трубка, засунутая в артерию на запястье;
трубка, выходившая из мочевого пузыря;
температурный зонд на пальце;
капельница с физраствором;
капельница с антибиотиками;
масса проводов, трубок, насосов, скоб, кронштейнов, клейкой ленты,
шнурков - и все это подсоединено к ящику,
сплошь покрытому рукоятками и шкалами.
Фиона была под общим наркозом и не двигалась. Глаза оставались открытыми,
но вряд ли она сознавала
происходящее.
Я спросил, слышит ли она меня. В глазах что-то шевельнулось - если мне
только не померещилось. И тогда я
сказал:
- Не нужно ни о чем волноваться, Фиона. Доктор Гиллам мне все объяснила,
и я теперь все понимаю. Похоже, я
был прав. Я был прав, а ты - нет. Я больше не верю в случайности. Чему угодно
есть объяснение, и всегда кто-то
оказывается виноват. Видишь ли, я выяснил, как ты сюда попала. Ты здесь из-за
Генри Уиншоу. Забавно, правда? Он хочет,
чтобы ты была здесь, потому что ему противна мысль о том, что его деньги и
деньги таких, как он, можно использовать,
чтобы ты сюда никогда не попадала. Все на самом деле очевидно. И не очень трудно
догадаться - как в детективных
романах. Дело открыто и закрыто. Теперь нам нужно только схватить убийцу и
отдать в руки правосудия. Остальную
семейку - тоже под суд, пока не поздно. У них все руки в крови. У них это
написано на лбу. Нескончаем список тех, кто
погиб из-за Марка и его непотребной торговли. Дороти убила моего отца - тем, что
кормила его всей этой дрянью; Томас
повернул в ране нож, когда отцовские деньги испарились, а ведь они были так
нужны. И Родди с Хилари свою лепту внесли.
Если воображение - кровь людей, а мысль - кислород, то его работа - перерезать
артерии, а ее - сделать так, чтобы от шеи и
выше мы все были мертвы. И вот они сидят дома и жиреют, а мы - мы все здесь.
Наши предприятия разваливаются, рабочие
места исчезают, деревни задыхаются, больницы рушатся, дома у нас отбирают, наши
тела отравляют, мозги - отключают, и
весь чертов дух этой нации раздавлен и никак не может отдышаться. Я ненавижу
Уиншоу, Фиона. Посмотри, что они
сделали с нами. Посмотри, что они сделали с тобой.
А может, я ничего этого и не говорил. Сейчас уже трудно вспомнить.
Я сидел на черном пластиковом стуле в "комнате родственников" и пытался
читать газету, но так устал, что,
видимо, задремал. И приснился мне очень странный сон: больница превратилась в
декорации фильма, а я сидел в темном
кинозале и смотрел на себя на экране: там я держал Фиону за руку и разговаривал
с нею. Такие сцены, как я понимаю, очень
редко бывают увлекательными, и через некоторое время я встал, прошел по своему
ряду к проходу и отправился искать бар,
где меня обслужила доктор Гиллам. Напиток я проглотил залпом, а потом уселся на
черный пластиковый стул в углу бара и
начал клевать носом. Через некоторое время я проснулся - надо мной стояла Джоан
и приветливо улыбалась: она меня
узнала. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это не сон. Перед мной
действительно стояла Джоан - здесь, в
"комнате родственников", прямо передо мной.
- Что ты здесь делаешь? - спросил я.
- Ох, Майкл. - Она опустилась на колени и обняла меня. - Как приятно тебя
видеть. Столько времени прошло.
Столько лет.
- Что ты здесь делаешь?
Она рассказала, что замужем за Грэмом, а Грэм - тот самый человек,
которого привезли сюда ночью без сознания.
Благодаря утренним заботам доктора Гиллам и доктора Бишопа теперь он вне
опасности, и его, надо полагать, скоро
выпишут. Вероятно, мне следовало бы изумиться всем этим откровениям, но я устало
понял, что не в силах отвечать. Даже
когда она рассказала, что Грэма чуть не убили из-за того, что он снимал
документальный фильм о Марке Уиншоу, у меня
это не вызвало ни смеха, ни гнева. Я просто мысленно поставил мелом еще один
крестик против этого семейства в своем и
без того солидном списке претензий. Я рассказал ей о Фионе, и на глаза Джоан
навернулись слезы. Она кинулась обнимать
меня снова и говорить, как ей жаль, но мне было не до нее. Нужно было
продержаться еще немного. Поэтому я начал ее
расспрашивать: чем занимается, что хочет делать дальше. Похоже, занималась она
тем же, но теперь вернулась в
Бирмингем. Жили они с Грэмом совсем рядом с теми местами, где мы с ней выросли.
Все это совершенно не
отпечатывалось у меня в сознании, к тому же мысли мои блуждали, и я задал Джоан
очень глупый вопрос: я спросил,
почему все это время она ни разу не попыталась со мной связаться.
- Майкл, - ответила она. - Мы пытались, но решили, что ты спрятался от
всех. Сначала тебя хотела найти я, потом
Грэм. Ты не отвечал на письма, ты не брал трубку. Что мы могли сделать? А когда
я спрашивала о тебе у твоей мамы, она
просто сказала, что ты стал немного странным, и у меня сложилось впечатление,
что вы с ней больше не видитесь.
Я спросил:
- Ты встречалась с моей матерью?
- Время от времени. Не так часто, как хотелось бы.
- А как часто?
- Домой к ней я почти не захожу, - вздохнула она. - Глупо, конечно, - мы
живем совсем рядом. Но разумеется, я
видела ее два дня назад. Мы оба ее видели.
- Вы оба? С какой стати?
- Она была у моих родителей на Рождество. Тебе же это прекрасно известно,
Майкл, и не пытайся делать вид, что
слышишь об этом впервые. Тебе приглашение тоже передавали - как обычно, - но ты,
разумеется, не появился.
Что там говорить - я действительно слышал об этом впервые.
- Она не сказала - почему?
- Нет. - Джоан повернула ко мне голову - в ее глазах сквозил мягкий
упрек. - Послушай, я же знаю, отчего ты не
хочешь меня видеть. Из-за того, что случилось в Шеффилде, правда? Но ведь это
было сто лет назад, Майкл. Теперь мы оба
можем об этом забыть.
Я видел, что Джоан хочется лишь утешить и успокоить меня, и вовсе не ее
вина, что само ее присутствие здесь, в
этой больнице, оказывало совершенно противоположное воздействие: такой
невозможный, уродский поворот событий еще
больше сбил меня с толку. За последние восемь лет Джоан совсем не постарела - то
же круглое, доверчивое, открытое лицо;
полнота, которую она несла очень легко; затаенная нахальная невинность, готовая
явиться неожиданной ухмылкой. Все это
прошло мимо меня.
- Между вами что-то произошло, Майкл? - спросила она. - А ты изменился,
знаешь? Выглядишь намного старше.
Ничего, что я так говорю? - но это правда. Я тебя с трудом узнала. Сначала даже
здороваться не хотела - не думала, что это
вообще ты. Между вами что-то пошло не так? Я слышала о твоем папе - такая
жалость. Я же знаю, как близки вы с ним
были. Хотела тебе даже письмо написать или как-нибудь... Должно быть, ты ужасно
переживал. Это все из-за него, Майкл?
Между вами все разладилось из-за него?
Джоан попала в яблочко - от этого никуда не деться: я действительно
выглядел старше. Вот и Патрик заметил.
Может быть, я льстил себе в тот вечер, когда ко мне впервые зашла Фиона, а я
смотрел в кухонное окно и пытался
вообразить, каким ей кажусь. Или же это события последних суток сказались так
ужасно? В чем бы ни было дело, когда я
увидел себя в зеркале мужского туалета в тот вечер, то едва поверил глазам.
Передо мной было лицо, явившееся мне в
кошмаре больше тридцати лет назад: лицо старика, изуродованное дряхлостью,
изрезанное морщинами боли - как древняя
маска.
В два часа ночи в "комнату родственников" заглянула медсестра и разбудила
меня. Спал я крепко. Сестра ничего не
сказала, а я не спрашивал, зачем она пришла. Просто двинулся за ней по коридору.
Подойдя к палате, она, правда, что-то
произнесла, но я не помню, что именно. Перед тем как открыть дверь, она
помедлила и спросила:
- Вы крепко спали, да?
А когда я не ответил:
- Вам принести кофе?
А когда я не ответил:
- Черного покрепче?
Потом толкнула дверь и ввела меня в кинозал. Там было очень тихо.
Остальные зрители, похоже, спали. Я прошел
за шатким лучом ее фонарика и сел в одном из первых рядов. Потом она ушла.
Изображение на экране не изменилось. Там по-прежнему была эта женщина,
Фиона, - она лежала среди трубок,
приборчиков и капельниц. Смотрела прямо перед собой, не двигаясь. Рядом с нею
сидел Майкл, ее любовник, ее друг или
как там еще ему хотелось себя называть. Держал ее за руку. Долго никто из них не
произносил ни слова.
Затем он сказал:
- Ты ведь не собираешься умереть у меня на руках, правда?
Сказал он это очень тихо. На самом деле я не уверен, произнес ли он это
вообще. Такие вещи всегда говорить
странно.
Еще одно долгое молчание. Я немного поерзал на сиденье. Надеюсь, не будет
слишком скучно. Как правило, мне не
нравятся сцены у смертного одра.
Затем он сказал:
- Ты слышишь меня?
Еще одна пауза. Затем он сказал:
- Наверное, "спасибо" - вот самое главное, что я должен сказать. Ты была
ко мне так добра.
После этого пошла какая-то сентиментальщина. Голос его дрожал, он начал
лепетать что-то невнятное. Я многого
не понимал вообще, а потом он начал ссылаться на какой-то секрет, который не
хотел ей открывать, - что-то связанное с
китайским рестораном, чего он ей так и не объяснил как полагается.
Он сказал:
- Теперь еще не поздно рассказать, да? Тебе ведь по-прежнему интересно?
Лично я думаю, что к этому моменту слышать она уже не могла. Такова моя
теория. Но он все равно продолжал.
Настырный такой парень.
Он сказал:
- Тогда был вечер пятницы. Мы заказали столик на двоих, на восемь часов.
Мама приехала около пяти. Мне
показалось, что она чем-то раздражена. Ясное дело - долгий путь проехала и все
такое, но штука была не только в этом.
Поэтому я спросил ее, не случилось ли чего, и она ответила, что случилось: она
должна мне сообщить какую-то новость и не
уверена, как я ее приму. Я спросил, что за новость, а она сказала, что,
наверное, будет лучше, если мы подождем до
ресторана. Так мы и сделали.
Ну а ты же знаешь, какая толчея бывает в "Мандарине", особенно в пятницу
вечером. И в тот день там было
битком. Заказ долго не несли, но мама настаивала на том, чтобы дождаться
главного блюда, а уж тогда она скажет все, что
должна сказать. Очень нервничала. Я тоже очень нервничал. Наконец мама набрала в
грудь побольше воздуху и сказала, что
я должен кое-что узнать о своем отце. Она собиралась мне это сообщить с самой
его смерти, но ей не хватало мужества -
она же знает, как я его боготворил, из них двоих он у меня всегда был самым
любимым. Я, разумеется, стал отрицать, но это
было правдой. Когда я был маленьким, он мне писал все эти письма - целиком
выдуманные, где было полно всяких глупых
шуток. Первые письма в моей жизни. Мама никогда и ни за что бы такого не
сделала. Поэтому да, правда - он
действительно был у меня любимым. Всегда.
И тут она начала мне рассказывать, как они познакомились - сначала ходили
в один бадминтонный клуб, потом он
много месяцев за нею ухаживал и просил выйти за него замуж, а она все время
отказывала. По большей части я все это уже
знал. Не знал только, почему она наконец согласилась. Причина в том, что она
была беременна. От другого человека. Уже
три или четыре месяца. И когда она спросила, женится ли он на ней и поможет ли
воспитывать ребенка, он ответил, что да.
Поэтому я спросил: "Ты хочешь сказать, что человек, которого все эти годы
я называл папой, - вообще не мой отец?
Что он не имеет ко мне никакого отношения?"
И она ответила: "Да".
Поэтому я спросил: "Кто еще об этом знал? Все знали? Его родители знали?
Именно поэтому они не хотели с нами
общаться?"
И она ответила: "Да, знали все, и да, именно поэтому его родители не
хотели с нами общаться".
Как ты можешь понять, мы оба к тому времени забыли о еде. Мама плакала. Я
начал переходить на крик Даже не
знаю, почему я вдруг разозлился; может, просто потому, что гнев - самая простая
эмоция. Как бы то ни было, я спросил: раз
такое дело, не могла бы она изыскать возможность и все-таки сообщить мне, кто
мой настоящий отец, если подобная
просьба не покажется ей слишком обременительной. И она сказала, что его зовут
Джим Фенчёрч, и она видела его два раза в
жизни: один раз в доме ее мамы в Нортфилде, а второй - примерно десять лет
спустя. Он был коммивояжером. Она как-то
раз сидела дома одна, а он позвонил в дверь, чтобы продать хозяйке пылесос, и
через некоторое время они поднялись
наверх, и там все и случилось.
В этот момент на экране появилась медсестра, похлопала Майкла по плечу и
поставила чашку кофе на тумбочку у
кровати, но он, похоже, ничего не заметил и продолжал говорить мягким и
монотонным шепотом. Руку Фионы он сжимал
уже довольно сильно. Медсестра не ушла - лишь отступила на несколько шагов и
осталась стоять в тени и слушать.
- Тут я уже начал выходить из себя. Стукнул по столу так, что палочки
упали, и сказал: "Ты легла в постель с
торговцем? Ты легла в постель с человеком, который зашел, чтобы продать тебе
пылесос? Зачем ты это сделала? Зачем?" И
она ответила, что не знает: он был так обходителен, так любезен с нею, да и
симпатичный к тому же. У него были красивые
глаза. Как у тебя, сказала она. И вот когда она это сказала, я понял, что с меня
хватит. Я заорал: "Нет! Нет у меня его глаз! У
меня папины глаза!" И она ответила: "Да, все так и есть - у тебя глаза твоего
отца". Тогда я встал из-за стола и вышел -
только ты же знаешь, как близко стоят столики в "Мандарине", - а я был так зол и
так спешил, что ударился о стол той
парочки и опрокинул их чайник, и не остановился, не извинился, ничего. Просто
вышел на улицу и не обернулся
посмотреть, идет мама за мной или нет. Выскочил на улицу, но домой не пошел -
вернулся в квартиру лишь через много
часов, где-то после полуночи. Матери к тому времени там уже не было, и ее машины
у дома тоже не было, а внутри она
оставила мне записку, которую я так и не прочел. А через несколько недель она
прислала мне письмо, которое я так и не
вскрыл. С тех пор от нее - ни единого слова. А я после того вечера сидел в
квартире и по-настоящему даже наружу не
выходил и ни с кем не разговаривал два, а то и три года.
Он умолк. А потом голос его звучал совсем тихо:
- Пока ты не пришла.
И еще тише:
- Вот теперь ты все знаешь.
Медсестра шагнула вперед и положила руку ему на плечо. Она прошептала:
- Боюсь, ее уже нет, - и Майкл кивнул, склонил голову, весь скорчился в
себя. Наверное, он плакал, но мне кажется,
он просто очень устал.
Так он просидел минут пять. Потом сестра заставила его отпустить ладонь
Фионы и сказала:
- Знаете, вам лучше пойти со мной.
Он медленно поднялся, взял ее под руку, и они вместе сошли с экрана, за
левый обрез кадра. Я видел его в
последний раз.
Что же до меня, я остался сидеть на своем месте. Я не собирался
двигаться, пока не пошевелится Фиона. На этот раз
из кино уходить не имело никакого смысла.
Часть вторая
"ОРГАНИЗАЦИЯ СМЕРТИ"
Глава первая
Было б завещание
"Названия глав второй части отсылают к английским
комедиям 50-60-х гг. В "Было б завещание" обыгрывается поговорка
"было бы желание (а способ найдется)". Так назывались фильмы
режиссеров Уильяма Бодайна (1936) и Вернона Сьюэлла (1955)."
Краткий январский день увядал преждевременными сумерками. Уныло сеялся
жидкий безмолвный дождик
Промозглый липучий туман поднимался от реки и крадучись полз по городу.
Привычный гул лондонских улиц
просачивался сквозь этот серый покров упорно и вместе с тем приглушенно-зловеще.
Майкл отвернулся от окна и уселся перед немо мерцавшим телеэкраном. В
комнате было темно, но он не
побеспокоился зажечь свет. Взяв пульт, лениво пощелкал с канала на канал и
наконец остановился на выпуске новостей;
несколько минут смотрел, не вникая, скучающе, смутно осознавая, как тяжелеют
веки. Батареи жарили на полную
мощность, воздух был густ и тяжел, и немного погодя Майкл погрузился в зыбкую
тревожную дремоту.
За две недели, прошедшие после смерти Фионы, у него вошло в привычку не
запирать дверь квартиры, оставляя ее
приоткрытой. Он дал себе слово оставаться на дружеской ноге с прочими жильцами,
и жест этот был призван
продемонстрировать, что как сосед он дружелюбен и открыт. Сегодня тем не менее
приоткрытая
...Закладка в соц.сетях
