Жанр: Драма
Какое надувательство
...тными. Сам же он, судя по
всему, проникся к Грэму симпатией и
несколько следующих дней выступал его неофициальным гидом. Сводил на трибуну для
особо важных гостей, чтобы
посмотреть, как иракские летчики показывают на своих "Миг-29с" такие трюки, что
волосы дыбом вставали, а иным
зрителям приходилось падать наземь - так низко проносились над трибунами
самолеты. (Не удалось только одно
представление: египетский пилот по ошибке пролетел над президентским дворцом, и
его немедленно подбили
республиканские гвардейцы; его "Альфа-джет" рухнул на жилой район Багдада;
погибло около двадцати гражданских лиц.)
Луи познакомил Грэма с полковником Хусейном Камилем Хасаном аль-Маджидом,
восходящей звездой партии Баатх,
главным организатором всего этого мероприятия: тот встречал гостей в огромном
павильоне, напоминавшем шатер
кочевников. Луи всегда был под рукой, если требовалось познакомиться с кем-то из
поистине влиятельных фигур, -
например, Кристофером Дрогоулом и Полом Ван-Веделем, американскими банкирами из
"БНЛ-Атланта",
предоставившими Ираку долгосрочные займы на четыре миллиарда долларов.
- Вы заметили их часы? - спросил Луи.
- А что у них с часами?
- В следующий раз при встрече присмотритесь внимательнее: заказное
швейцарское производство. На циферблате -
портрет Саддама Хусейна. Его личный подарок - большая честь, я полагаю. Очень
немногие здесь, человека три-четыре,
были ее удостоены. По-видимому, мсье де л'Эстуаль. И, само собой, ваш мистер
Уиншоу.
Грэм попытался скрыть неожиданный всплеск интереса.
- Марк Уиншоу из "Авангарда"?
- Вы с мистером Уиншоу знакомы, я полагаю? Вы ведь, насколько мне
известно, занимались с ним бизнесом?
- Да - пару раз, от силы. А он случайно сейчас не здесь?
- О, конечно же здесь, какие сомнения? Но ему не нравится держаться на
виду, как вы знаете. Кстати, я сегодня
вечером с ним ужинаю. Передать ему от вас привет?
- Будьте так добры. - Грэм чуть помедлил, потом задал вопрос в лоб: -
Встреча деловая, полагаю?
- В действительности, - ответил Луи, - мы оба принадлежим к некой
организации: нечто вроде весьма элитарного
клуба. Она занимается преимущественно техническими вопросами. Мы регулярно
встречаемся и обсуждаем проблемы
безопасности производства и распространения наших систем вооружения.
Грэм знал, о какой организации тот говорит: ЕЗОП, "Европейцы за оружейную
безопасность". Удивило его другое
- что Марк тоже в нее входит. Он никогда не думал, что у Уиншоу есть время на
подобные вещи.
- Как бы то ни было, - продолжал Луи, - мне кажется, сегодня о делах мы
говорить не будем. Я ожидаю, что
событие окажется больше светским. Вы тоже должны быть там, мистер Пакард. Вы
будете очень и очень желанным гостем.
Грэм принял приглашение.
В глубине одного из тихих и дорогих ресторанов в центре Багдада была
зарезервирована небольшая комната.
Гостей присутствовало всего пятеро: Марк, Луи, Грэм, сурового вида голландец и
горластый немец. Кухня - французская
(присутствовавшие не скрывали своего отвращения к восточной), шампанское -
коллекционное ("Рёдерер Кристал" 1977
года) и в изобилии. Каждому прислуживала персональная официантка - хорошенькая
миниатюрная филиппинка; все они
хихикали и проявляли видимое удовольствие, если рука гостя скользила под миниюбку
или хватала за грудь, когда они
пытались подать очередное блюдо. Официантку Грэма звали Люсила; насколько он
понимал, никто больше не
побеспокоился узнать имена остальных. Его посадили между Луи и Марком, который
вел себя заметно менее сдержанно и
настороженно, чем в их прежние встречи, и безостановочно болтал о своей работе и
Багдадской ярмарке, о том, как хорошо
она демонстрирует милитаристские амбиции Саддама тем, кто достаточно
наблюдателен, чтобы это заметить. Грэм
записывал беседу на тоненький диктофон во внутреннем кармане пиджака:
приходилось тщательно следить за временем и
выскальзывать в туалет всякий раз, когда требовалось перевернуть кассету (с
собой он принес две девяностоминутки), иначе
машинка отключилась бы с предательским щелчком.
Правда, записи эти по приезде домой он сотрет - по личным причинам.
Луи первым скрылся наверху со своей официанткой - между первой и второй
переменами блюд. Не было их около
получаса. Когда они вернулись, настала очередь голландца. Во время этих отлучек
остальной компании удалось
опустошить, по прикидкам Грэма, восемь бутылок шампанского. Он чувствовал, что
Люсилу озадачивает его сдержанность:
другие гости вели себя с официантками иначе. Она не отличалась
привлекательностью в общепринятом смысле, как прочие
девушки: кожа не совсем чистая, в оспинках, а затаенную грусть не удавалось
прятать за фасадом пустоглазой веселости.
Девушка нервничала, а иногда, подавая тарелки, даже что-нибудь роняла. Грэм
понимал, что, если бы он немного
расслабился, ей стало бы легче, но расслабиться было трудно: изо всех сил он
старался не опьянеть.
Едва пришло время для главного блюда - говяжьей лопатки, - Марк
повернулся к нему и сказал:
- Надеюсь, это не покажется вам грубым, мистер Пакард, но нам нужно
обсудить кое-какие деловые вопросы. Мне
кажется, очень удобный момент, чтобы вам удалиться.
- Удалиться?
Марк показал на Люсилу и выразительно повел глазами. Грэм кивнул и вышел
из-за стола.
Они поднялись в маленькую и неудобную спальню с разобранной постелью,
смятой предыдущими парами.
Комнатка была чистой, но тускло освещенной и совершенно неэлегантной. На ковре -
пятна крови; похоже, впиталась
давно. Как только дверь закрылась, Люсила принялась раздеваться. Однако Грэм
попросил ее остановиться, и она очень
удивилась. Он объяснил, что не хочет заниматься с ней любовью, поскольку женат и
не считает, что женщины должны
ложиться в постель с едва знакомыми мужчинами. Люсила кивнула и присела на
краешек кровати. Грэм устроился рядом, и
они улыбнулись друг другу. Он чувствовал, что от такого расклада ей и легче, и
обиднее. Грэм попробовал расспросить ее,
откуда она, что делает в Ираке, но английского Люсиле не хватало, да и кроме
того, расспросы, похоже, ей не нравились. Оба
понимали, что, прежде чем они спустятся, должно пройти какое-то пристойное
время. Что-то вспомнив, Люсила выдвинула
ящик комода и вытащила колоду карт. Но они не знали правил ни одной настоящей
игры, поэтому сыграли несколько
партий в "снэп". В бутылке на тумбочке осталось немного шампанского, и вскоре
оба уже начали неудержимо хихикать.
После всех ухищрений, настороженности, напряжения последних дней Грэм вдруг
почувствовал освобождение: на свете
ничего нет лучше, чем безмозгло играть в карты с пьяненькой и прелестной
девушкой в чужой комнате. Неожиданно его
захлестнула волна желания, Люсила тотчас же заметила это по его глазам и
отвернулась. Игру они закончили в молчании, а
вскоре настало время возвращаться в ресторан.
Там Марк и его друзья спорили - шумно, однако поддразнивая друг друга, -
и рисовали карандашами на салфетках
и скатерти какие-то кружки. Каждый кружок был разделен на неравные секторы,
обозначенные буквами ВБ, Г, НЛ и Б. С
некоторым усилием Грэм выжал из Луи пояснение, а позднее информация
подтвердилась и его собственными
изысканиями. Как выяснилось, ЕЗОП не имел никакого отношения ни к исследованиям,
ни к мерам безопасности. Он
представлял собой неформальный картель европейских торговцев оружием, созданный
для решения проблем, которые Ирак
вызвал своей активной милитаризацией: как в условиях возросшего спроса не
превысить производственные квоты, чтобы
не возбуждать подозрений правительств? Ответом стал ЕЗОП - форум, в рамках
которого ведущие дилеры стран-участниц
могли бы собираться и распределять военные заказы поровну среди своих
производителей.
- Мы постановили, что цифры таковы, - сказал Луи, протягивая Грэму
салфетку и тыча в разрезанный на дольки
кружок. - Они представляют наши комиссионные. На следующий год.
- Но до ста они не доходят, - сказал Грэм.
Луи истерически засмеялся, и глаза его блеснули:
- Это не проценты - это миллионы долларов! - Видя неприкрытое изумление
Грэма, он захохотал еще громче, и все
тело его затряслось. Одной рукой он широко обвел комнату, официанток, троих
друзей и раскуроченную говяжью тушку на
серебряном блюде. - Какое надувательство, господин Пакард, а? Какое
надувательство!
Следующие полчаса веселье за столом не смолкало, компания становилась все
оживленнее, и Грэм все больше и
больше чувствовал себя лишним.
- Ваши губы сложились в отчетливую гримаску неодобрения, - в какой-то
момент заметил Марк Уиншоу. - Не
очень понимаю почему. Я только что обеспечил вашей компании львиную долю
иракского рынка в обозримом будущем.
- Я слегка устал, только и всего, - ответил Грэм. - Для меня все это
немножко чересчур.
- Или же вы, подобно мне, находите эту праздничную оргию довольно-таки
громкой и вульгарной?
- Вероятно.
- Однако в колледже вы были юным смутьяном, не так ли, мистер Пакард?
Грэм чуть не поперхнулся кофе.
- Кто это вам сказал?
- О, я просто навел кое-какие справки, как на моем месте поступил бы
любой разумный бизнесмен. Похоже, за
последние несколько лет вы изрядно повзрослели.
- В каком смысле?
- В политическом. Постойте - кто имел удовольствие пользоваться вашими
услугами казначея, "социалистические
рабочие" или "революционные коммунисты"?
Грэму удалось выдавить мужественную улыбку, хотя настроение его вошло в
пике.
- Социалистические рабочие.
- Длинный путь вы прошли, значит, - от рассадника революции до этого
багдадского ресторана?
- Вы же сами сказали, - ответил Грэм. - Я изрядно повзрослел.
- Надеюсь, мистер Пакард. У нас здесь ставки высокие. Мне бы хотелось вам
доверять, мне бы хотелось считать вас
человеком, который не потеряет голову в трудной ситуации.
- Думаю, у меня получится, - ответил Грэм. - Мне кажется, я уже это
доказал.
Марк схватил одну из официанток за мини-юбку и подтащил к себе.
- Яблоки, - сказал он. - Нам нужны яблоки.
- Слушаюсь, сэр. Вам печеные или как-то глазировать?
- Просто принесите пять яблок
- И музыку погромче! - крикнул ей вслед Луи. - Совсем громко, чтобы
ничего слышно не было!
Когда она вернулась, Марк поставил всех официанток у стены.
- О, это же игра! - завопил Луи, восторженно хлопая в ладоши. - Обож-жаю
эту игру.
На макушке каждой официантки Марк установил по яблоку, потом залез во
внутренний карман и достал револьвер.
- Кто первый?
Хотя выпито было изрядно, все оказались отменными стрелками - кроме Луи,
чья пуля ушла фута на три от
мишени и разбила бра. Женщины визжали и хныкали, но не двигались - даже после
того, как яблоки с их макушек были
сбиты.
Наконец настала очередь Грэма. Раньше он оружия и в руках-то не держал,
но знал: таким чудовищным способом
Марк Уиншоу проверяет его. И если он сейчас отступит, если у него не выдержат
нервы, то вся легенда его пойдет насмарку
и через несколько недель, если не дней, с жизнью расстанется он сам. Он поднял
револьвер и наставил на Люсилу. По ее
лицу текли слезы, а в полных ужаса глазах читалось непонимание - эхо мольбы
после того смеха и близости, которые они
пережили в комнате наверху. Рука Грэма тряслась. Должно быть, он простоял так
некоторое время, поскольку услышал
голос Марка: "Не торопитесь, мистер Пакард", а остальные забили в ладони и
зазудели увертюру из "Вильгельма Телля",
будто играли на казу. И едва только Люсила вся содрогнулась от первого всхлипа,
Грэм сделал это - сделал то, за что будет
ненавидеть себя всегда: просыпаясь среди ночи, в поту и ознобе от одного
воспоминания; выходя из комнаты посреди
разговора; резко съезжая на обочину автотрассы, чувствуя, как от одной ясности
этого воспоминания к горлу подкатывает
ком. Он нажал курок.
Грэм отключился почти сразу же, поэтому не видел, как пуля сшибла с
яблока черенок и вошла в стену над головой
Люсилы, не видел, как та рухнула на колени и ее вывернуло на полированный
паркет. Откуда-то издалека доносились
громкая музыка и голоса, кто-то хлопал его по спине и вливал в рот кофе, но
полностью в себя он пришел, только сидя на
унитазе, зажав голову в руках и спустив брюки до самых лодыжек. Воздух вокруг
загустел от вони его собственного поноса,
и крохотная уборная без окон механически реверберировала только одним словом,
неживым и бестонным.
Джоан. Джоан. Джоан.
Грэм завоевал уважение Марка Уиншоу. Оно проявилось в виде
двадцатимесячного молчания, за которым
последовало приглашение на новогоднюю вечеринку в мэйферский особняк
31 декабря 1990 г.
Грэм прикинул, что раньше одиннадцати уходить неприлично. Марку он
сказал, что должен этим же вечером
вернуться домой в Бирмингем, чтобы встретить Новый год с женой и восьмимесячной
дочерью.
- Но я же еще не представил вас Хельге, - запротестовал Марк. - Перед
уходом вы должны обязательно
переброситься с нею хоть парой слов. Ваша машина где-то рядом?
Машина была рядом. Марк взял у него ключи и отдал служителю,
распорядившись подогнать машину к парадному
подъезду немедленно. Грэм тем временем был вынужден обмениваться любезностями с
молодой миссис Уиншоу, - на
удивление, та оказалась обескураживающе прелестна. Ему не хотелось, чтобы она
ему нравилась: Грэм знал, что она дочь
богатого промышленника, печально известного своими нацистскими симпатиями.
Однако ее бледная красота и странное
кокетство не позволяли относиться к ней иначе даже в такую краткую встречу.
Через несколько минут, рухнув на водительское сиденье, Грэм с облегчением
перевел дух. Он был весь в поту.
После чего его оглушили ударом по затылку.
Его отвезли в гараж, где-то в Клэпеме. Водитель вытащил его из машины, не
выключая двигателя, и положил на
бетон под самой выхлопной трубой. Четыре или пять раз он пнул Грэма в лицо, а
один раз - в живот. Затем снял с него
штаны, забрал видеокамеру и попрыгал по его ногам. А после этого вышел из гаража
и запер за собой ворота.
Пинок в живот был ошибкой - шок привел Грэма в какое-то полусознательное
состояние. Однако несколько минут
он был неспособен пошевелиться: хотя тело набиралось сил, кислород в мозгу
быстро истощался. В конечном итоге, очень
медленно, ему удалось втащить себя внутрь и усадить за руль. Он дал задний ход,
прямо в ворота гаража. Те не поддались, и
он пошел на таран снова. Тщетно, но на большее он был не способен.
Однако грохот привлек внимание подвыпившей компании, гулякам удалось
взломать ворота и вытащить машину
на улицу. Один побежал искать телефон-автомат.
Грэм лежал на мостовой, вокруг столпились незнакомые люди.
Вот он в машине "скорой помощи". Вспыхивает и гаснет мигалка, на лице -
кислородная маска.
Вот он в больнице. Очень холодно.
Донесся перезвон Большого Бена.
Январь 1991
Я взял мензурки с апельсиновым соком и отнес в кабинетик. Фиона пила
медленно и благодарно; я оставил ей
половину своего. Она заметила, что я чем-то расстроен, и спросила, в чем дело.
- Только что привезли какого-то парня. Без сознания и вообще довольно
плох. Меня это как-то пришибло.
Фиона сказала:
- Прости меня. Ужасно так начинать новый год.
Я сказал:
- Не говори глупостей.
Она слабела прямо на глазах. Допив сок, откинулась на спину и
разговаривать уже не пыталась - пока не появилась
медсестра.
- У нас есть прогресс, - радостно сообщила она. - Санитарка пытается
найти вам кровать, и, как только у нее это
получится, вас перевезут в палату, а доктор Бишоп даст вам антибиотики. Наш
дежурный врач доктор Гиллам сейчас очень
занята, поэтому посмотрит вас только утром.
На прогресс все это походило не слишком.
- Но кровать ищут уже больше получаса. В чем проблема?
- Нам сейчас всего не хватает, - ответила сестра. - До Рождества закрыли
несколько хирургических палат, и дальше
все посыпалось, как в домино. Многих хирургических пациентов пришлось перевести
в терапевтическое отделение. У нас
есть график свободных кроватей, но его нужно постоянно обновлять. Мы правда
думали, что есть одна незанятая, послали
санитарку проверить, а на кровати уже кто-то лежит. Все равно, вам недолго ждать
осталось.
- Прекрасно, - произнес я мрачно.
- Однако есть проблема.
- Вот как?
Повисла пауза. Было заметно, что медсестре неудобно об этом говорить.
- Ну, в общем, дело в том, что нам нужен этот кабинет. И я боюсь, вас
придется отсюда переместить.
- Переместить нас? Но вы же сами сказали, что нас некуда перемещать.
Оказалось, есть куда. Они вывезли каталку Фионы в коридор, принесли мне
стул, чтобы я мог сидеть рядом, и
снова оставили нас в покое. На поиски кровати ушло еще полтора часа. В этот
промежуток времени врачей нам больше не
попадалось: и постоянный стажер, и неуловимая доктор Гиллам были очень заняты,
насколько я понимал, новым больным
- человеком, которого я наполовину узнал: похоже, его удалось вернуть к жизни.
Когда за Фионой пришли санитарки, было
уже почти два часа; Фиона выглядела беспомощной и испуганной. Я крепко сжал ей
руку и поцеловал в губы. Очень
холодные. А потом стоял и смотрел, как ее увозят прочь по длинному коридору.
Медсестры настаивали, чтобы я поехал домой и немного отдохнул, но я
оказался способен выполнить только
первую часть инструкции. Физически я был на грани полного изнеможения, поскольку
всю дорогу от больницы шел
пешком и добрался до дому где-то около четырех утра. Но спать хотелось меньше
всего на свете: я знал, что в трех или
четырех милях от меня в темной палате Фионе тоже не спится: пустым взглядом она
упирается в потолок. Почему же ее так
долго не могли положить? После того как я нашел Фиону на коленях у гардероба,
понадобилось больше пяти часов, чтобы
определить ее в больницу; за это время состояние явно ухудшилось. Но в
халатности медперсонал, насколько я видел,
обвинять нельзя: вся атмосфера в больнице была проникнута каким-то неистовым
напряжением - "делаем все, что можем".
Почему же так долго?
Я лег не раздеваясь, не задернув шторы. Ведь такая простая вещь -
кровать; по крайней мере, я всегда так считал.
Насколько я помнил, за всю жизнь я лишь десяток раз, наверное, не спал на той
или иной кровати. Уж где-где, а в
больницах кроватей должно быть навалом. Для того они и существуют, больницы:
просто комнаты, где стоит много
кроватей. Да, моя вера в медицину никогда не отличалась твердостью. Медицина
бессильна излечить от множества
заболеваний, но я и подумать не мог, что группе высококвалифицированных врачей и
медицинских сестер окажется так
сложно переместить больную из одного места в другое: с каталки на кровать. Кто
же ответственен за такое положение дел?
(Да, Фиона, я по-прежнему верю в заговоры.) Кто тайно заинтересован в том, чтобы
усложнить этим людям и без того
непростую жизнь?
Мне велели перезвонить в больницу около десяти утра. Нужно ли сейчас
сообщать кому-то? Я встал, сходил в
квартиру Фионы за ее записной книжкой. Сплошь имена, которых я ни разу от нее не
слышал, а под заднюю обложку
всунуто письмо с датой: март 1984 г. Вероятно, большинство людей из этой книжки
не имели от Фионы никаких вестей лет
шесть, а то и семь. Один из них, надо полагать, - ее бывший муж, утвердившийся в
вере христианин. Насколько я знал, они
друг с другом не разговаривали с самого развода, поэтому его втягивать нечего.
Фиона всегда тепло отзывалась о своих
сотрудниках; вероятно, следует им позвонить. Но их, конечно, все равно не будет
в городе еще пару дней.
Фиона была одинока - очень и очень одинока. Мы оба с ней...
Стол у меня в гостиной был до сих пор накрыт для ужина при свечах. Я все
убрал, а потом стал смотреть, как над
Баттерси чахло занимается заря нового года. Когда совсем рассвело, я подумал
было принять душ, но удовольствовался
двумя чашками крепкого кофе. Перспектива трехчасового ожидания приводила в ужас.
Я вспомнил мать: как ей удавалось
коротать пустые дни, пока отец лежал в больнице? У меня скопились какие-то
старые газеты, поэтому я собрал их по всей
квартире и сел отгадывать кроссворды. Почти моментально решил с полдюжины тех,
что попроще, потом увяз в одном
огромном: там требовались словари, справочники и тезаурус. Отвлечься, конечно,
не удалось, но все же лучше, чем сидеть
просто так. Я продержался до без двадцати девять, потом позвонил в больницу.
Меня соединили с медсестрой, сообщившей, что Фиона до сих пор выглядит
"совсем неважно", но я могу навестить
ее, если хочу. Я грубо шваркнул трубкой о рычаг, даже не поблагодарив сестру, и
едва не сломал себе ногу, когда мчался
вниз по лестнице.
Палата была переполнена, но стояла тишина: большинство пациентов скорее
умирали от тоски, чем всерьез болели.
Фиона лежала рядом с ординаторской. Сначала я ее не узнал, поскольку нос и рот
ей закрывала кислородная маска. Из руки
торчал шланг капельницы. Пришлось похлопать ее по плечу, чтобы она поняла, что я
здесь.
- Привет, - сказал я. - Я не знал, что тебе принести, поэтому принес
виноград. Не очень оригинально.
Фиона сняла маску и улыбнулась, губы у нее слегка посинели.
- Он без косточек, - добавил я.
- Потом поем.
Я взял ее за руку - ледяная - и подождал, пока она сделает еще несколько
глотков кислорода. Фиона сказала:
- Меня переведут. В другую палату.
Я спросил:
- Почему?
- Интенсивная... терапия.
Я изо всех сил постарался, чтобы на лице не отразилась паника. Фиона
сказала:
- Утром они со мной... все сделали. Растянулось на целый час. Кошмар.
Я спросил:
- Что сделали?
Она сказала:
- Пришла доктор Гиллам. Дежурный врач. Очень приятная, но будто... на
что-то очень злится. Заставила их сделать
мне рентген. Прямо сразу. Пришлось сесть на кровати... под спину сунули
пластину. Потом - вдохнуть. Ужас. Потом анализ
крови - никак не могли найти артерию. Вот. - Она показала мне запястье с точками
от уколов. - С первого раза не... смогли
нащупать.
Я спросил:
- Когда тебя переводят?
Она сказала:
- Наверно, скоро. Я не знаю, почему задержка.
Я спросил:
- А тебе сказали, что не так?
Она покачала головой.
Доктор Гиллам позвала меня в отдельный кабинет. Сначала спросила, не
ближайший ли я родственник, и я ответил,
что нет, просто друг. Потом - сколько мы с нею знакомы, и я сказал, что четыре
месяца, а она спросила, есть ли у Фионы
семья, и я ответил, что нет, только, может быть, какая-то дальняя родня, о
которой мне ничего не известно. Потом я
спросил, почему Фиона так внезапно заболела, и доктор Гиллам рассказала мне все,
начиная с пневмонии. Фиона
подхватила где-то сильную пневмонию, и организм ее не смог с нею бороться как
полагается. Объяснение крылось в
рентгеновских снимках (и, разумеется, в истории болезни, до сих пор запертой в
каком-то шкафчике): на них ясно видны
крупные образования в центре грудной полости. Фактически - лимфома. Это слово
для меня не значило ничего, поэтому
доктор Гиллам объяснила, что это разновидность рака, причем на нынешней стадии -
довольно запущенная.
- Насколько запущенная? - спросил я. - То есть, еще ведь не поздно с нею
что-то сделать, правда?
Доктор Гиллам была женщиной высокой, черные волосы коротко острижены, а
за маленькими очками в золотой
оправе скрывались поразительные глаза - карие и воинственные. Прежде чем
ответить, она хорошенько подумала.
- Если бы мы добрались до нее чуть раньше, шансы были бы выше. - У меня
сложилось впечатление, что она что-то
от меня скрывает. Как и Фиона, я почувствовал непонятную и тщательно маскируемую
ярость. - Сейчас же, - продолжала
она, - уровень кислорода в крови упал критически низко. Единственное, что мы
можем, - перевести ее в блок интенсивной
терапии и тщательно за нею присматривать.
- Так чего же вы ждете?
- Ну, здесь все не так просто. Понимаете, для начала...
Я уже знал, что она скажет дальше.
- ...мы должны найти ей кровать.
Я просидел в больнице, пока кровать не нашли. На сей раз мероприятие
заняло лишь около получаса.
Потребовалось несколько телефонных звонков, в результате двумя или тремя
кроватями ниже по цепочке нашли одного
пациента, вышвырнули из палаты и заставили ждать в холле, пока не выпишут
окончательно. После чего Фиону опять
увезли, и тут уж я сделать ничего не мог. Я отправился домой.
Никаких медицинских справочников у меня не было, но словарь, который я
взял с полки, чтобы решить кроссворд,
лежал на столе, поэтому я посмотрел слово "лимфома". Там говорилось лишь, что
это "опухоль, обладающая структурой
лимфатической железы". Звучало не очень жутко, но, очевидно, именно от нее у
Фионы все эти месяцы болело горло и
повышалась температура; от нее иммунная система чуть ли не отказала вообще и
сдалась первой же попавшейся инфекции.
Я снова посмотрел на это слово; я смотрел на него так долго, что оно утратило
всякий смысл и превратилось в тупое
скопище букв. Как может такое маленькое, такое случайное дурацкое словцо нанести
такой вред? Как может оно (но этого
же не произойдет) уничтожить живого человека?
Этого не произойдет.
Незаконченный кроссворд вдруг показался банальным и стал мне противен, я
скомкал газету, опрокинув остывший
кофе - вторую чашку. Принес из кухни тряпку, вытер - и тут меня внезапно
охватила маниакальная страсть к уборке. Я
принялся драить стол, протирать полки и кидаться на раковину. На помощь я
призвал металлические мочалки, губки,
"Пледж", "Жиф" и "Уиндолин". Причем делал все с такой яростью, что с подоконника
начала слезать краска, а с кофейного
столика - полировка.
Но даже этого мне показалось недостаточно. Всю мебель из гостиной я
выволок в прихожую и пропылесосил ковер.
Выдраил ванную и начистил все краны, зеркала и фурнитуру. Отскоблил унитаз.
Потом прошел по квартире с двумя
большими черными мешками для мусора и собрал все старые журналы, пожелтевшие
газеты, ненужные записки и
всевозможные клочки бумаги. Остановился я, только дойдя до нераспечатанного
пакета - бандероли с книгами от "Павлин
Пресс": в приступе нелепого, чуть ли не истерического любопытства я разорвал его
и посмотрел на три томика. Мне
хотелось увидеть то, что меня хоть как-то развеселит.
В пакете лежала тоненькая брошюрка, озаглавленная "Архитектурные красоты
...Закладка в соц.сетях
