Жанр: Драма
Какое надувательство
...оза, казеинат, фумаровая кислота, загустители Е339,
Е450а; концентрат сыворотки, стабилизатор
Е440а; пищевые красители Е110, Е160а; антиокислитель Е320.
Все эти годы, насколько я теперь вижу, мой отец забивал себе артерии
насыщенными жирами. Он умрет от
инфаркта вскоре после своего шестьдесят первого дня рождения.
Значит ли это, что Дороти убила моего отца?
В свиноводстве Дороти добилась столь же внушительных успехов. Вот лишь
несколько трудностей, которые ей
пришлось преодолеть.
1. НЕУКЛЮЖЕСТЬ. Начав отнимать свиней от земли, переводить их с соломы в
бетонные загоны, Дороти
обнаружила, что нарушается цепочка инстинктов: матки становятся неуклюжими и
часто давят поросят при кормлении.
РЕШЕНИЕ. Установить для помета ограждение, которое дает поросятам доступ
к соскам матери, но не подпускает
настолько близко, чтобы их можно было раздавить.
2. КАННИБАЛИЗМ. Лишенные возможности осуществлять свой инстинкт копания в
земле, свиноматки
пожирали приплод.
РЕШЕНИЕ. Размещать свиноматок в тесных пеналах для опороса, где они не
могут ни пошевелиться, ни
повернуться - движения ограничивало устройство под названием "железная дева".
Поросята затем отвлекались от матерей
инфракрасным светом. Период отъема, таким образом, сокращался до двух-трех
недель вместо обычных восьми.
3. БОЛЕЗНИ. К сожалению, поросята, выращиваемые подобным образом, были
подвержены тяжелым легочным
заболеваниям, которые лишь отчасти удавалось остановить антибиотиками и строгим
температурным контролем.
РЕШЕНИЕ. Эмбриотомия. Пришли к выводу, что живых поросят можно вырезать
из маток мертвых матерей в
условиях стерильности, а из них уже формировать то, что позже стало известно как
"поголовье минимальной
заболеваемости".
4. ОТГРЫЗАНИЕ ХВОСТОВ И ПРИВКУС ХРЯКА.
Поросята, отнятые от матерей, переводились в плотно набитые загоны, где у
них вскоре развивалось агрессивное
поведение, самым явным симптомом которого служило отгрызание друг другу хвостов.
"Привкус хряка" - это сильный и
неприятный вкус, обнаруживаемый некоторыми мясниками (в особенности из сетей
супермаркетов) в мясе самцов.
РЕШЕНИЕ Купирование хвостов и кастрация. Предпочтительно выполнять
затупленным инструментом,
поскольку его давление помогает остановить кровотечение.
5. ФИЗИЧЕСКИЕ НЕДОСТАТКИ. Дороти однажды обследовала 2000 особей,
содержащихся на бетонных полах,
и обнаружила, что 86% страдают от хромоты или серьезных повреждений роговых
тканей копыт.
РЕШЕНИЕ Отсутствует. Как она однажды сухо заметила журналисту из
"Фермерского еженедельника": "Мне
платят не за разведение животных с хорошей осанкой".
Однажды вечером - мне было тогда лет тридцать семь - я вернулся к себе в
квартиру с небольшим
полиэтиленовым пакетом, в котором лежал кое-какой провиант, купленный в местном
супермаркете. У меня имелись:
пинта молока, несколько банок прохладительных напитков, пачка шоколадного
печенья, четыре батончика "Марс",
буханка хлеба и одна порция "Грей-и-Ешь" от группы компаний "Бранвин" - сосиски
с пюре. Корытце с сосисками я сразу
же поставил в духовку, а уже потом разместил остальные покупки в холодильнике и
на полках.
Через двадцать пять минут, когда пришло время выключать духовку, я выудил
упаковку из мусорного ведра -
посмотреть, правильно ли выполнил инструкции. Вот тогда это и произошло. Какоето
прозрение, наверное. Нужно не
забывать, что к тому моменту я не разговаривал ни с кем уже больше года. Может
быть, я сходил с ума, хотя не думаю.
Нет-нет, я не начал истерически смеяться. Тем не менее я испытал то, что можно
назвать редким мгновением
просветления: вспышку понимания, неуловимую и едва ощутимую, но ее хватило,
чтобы вызвать устойчивую перемену с
того вечера и навсегда - если не во всей жизни, то по крайней мере в диете.
Дело было не только в картинке на пачке, хотя она уже заставляла
задуматься. На картинке за столом собралась
семья из четырех человек - цветущий белозубый отец семейства, краснощекие дети
сияют в предвкушении, их молодая
хорошенькая мамочка, лицо которой светится чуть ли не блаженством, ставит перед
мужем тарелку сосисок с пюре. Как
будто трапеза эта, триумфально венчающая день честных трудов и супружеских
свершений, служила окончательным
подтверждением ее материнской ценности и достоинства. Такие фантазии навязывают
нам каждый день, и у меня на них
выработался иммунитет. Но на задней стороне пачки имелась фотография. Под ней
стояла подпись "Предлагаемая
сервировка", к которой я оказался не готов. На фото - тарелка с порцией сосисок
и пюре. Сосиски занимали ровно одну
половину, пюре - другую. Тарелка стояла на столе, по сторонам лежали нож и
вилка. И всё.
Некоторое время я разглядывал фотографию, и постепенно закрадывалось
подозрение: кто-то где-то меня
чудовищно разыгрывает. Шутка не просто за мой счет, а за счет всех нас. Я вдруг
воспринял этот снимок как оскорбление
себя лично и всего мира в целом. Потом вытащил подносик из духовки и швырнул его
в мусорку. То была последняя еда от
"Бранвина", которую я купил.
Помню, в тот вечер я остался голодным.
На обратном пути из Озерного края, всего милях в десяти от фермы, Джордж
остановил машину на обочине и
какое-то время простоял у задней дверцы, озирая торфяники. Он был сравнительно
трезв, похмелья не было (похмелий
теперь вообще не бывало), но давила какая-то странная тяжесть, какое-то
предчувствие. Как обычно, он нервничал перед
новой встречей с женой; но еще хуже, что завтра им придется принимать у себя
невыносимых кузенов, Томаса и Генри, а
также парочку старших управляющих компании "Кормодиет" - бранвиновских
поставщиков кормов для скота. Следовало
обсудить с кухаркой предполагаемое меню, но он совершенно забыл. Вероятно,
Дороти будет в ярости.
Отлучился он на три дня: три дня истрачено впустую, поскольку с браком
своим он так ничего существенного и не
решил, хотя именно это - как он сейчас понимал - и было причиной поездки. Но то,
что уйти от Дороти никогда не сможет,
он осознавал. Для него все кончено, если ферма останется у нее в руках; в таком
случае, похоже, больше ничего не остается -
только жить как жил. Конечно, есть еще животные. Пусть это выглядит жалко, но
Джордж не ощущал, что пускает свою
жизнь на ветер, если удается приносить утешение созданиям, перенесшим
надругательства жены. Он ждал встречи с ними.
Вот он заходит в коровник и пьет за их здоровье виски, спрятанное в стене за
расшатанными кирпичами.
Домой он добрался в самом конце дня. Машина Дороти стояла во дворе, но
Джорджу удалось проскользнуть в
кухню незамеченным. Кухарка сидела за столом, задрав ноги на стул, и читала
журнал. При виде Джорджа не вздрогнула, не
засуетилась виновато: уже давно (сам того не замечая) он не имел никакой власти
над прислугой.
Джордж спросил, все ли готово для завтрашнего ужина, и она сообщила, что
все в полном ажуре, подавать будут
телятину и Дороти уже выбрала теленка и собственноручно забила его меньше часа
назад.
Джорджу вдруг стало нехорошо. Он кинулся к коровнику и пинком распахнул
дверь.
Герберт еще не умер. Его подвесили за ноги к балке, и кровь стекала из
тончайшего разреза на шее в ведро на полу,
уже на три четверти полное. Глаза подернулись бледной пленкой и смотрели
невидяще. Больше в коровнике никого не
было.
Захныкав, Джордж побежал в главное здание фермы. Дороти у себя в кабинете
тюкала по клавишам компьютера.
- Здравствуй, дорогой, - сказала она. - Уже приехал?
Джордж не ответил, и она продолжала:
- Извини, что пришлось так обойтись с твоим дружком, дорогой, но он был
самым постным и симпатичным на вид.
Нам больше никто не подошел.
Она развернулась к нему в кресле, посмотрела, вздохнула и вышла из
комнаты. Через пару минут возвратилась с
дробовиком:
- Да ради бога, - сказала она. - Прикончи его, если хочешь. На вкус будет
не так хорош, но кому какая разница? Что
угодно, лишь бы ты не мучился.
Джордж взял ружье и вышел. Дороти села за компьютер, ожидая выстрела. Но
раздался не один, а два - с
интервалом в несколько секунд.
- Идиот, - пробурчала она. - Даже теленка с трех футов не может
пристрелить.
Ей так и не удалось достоверно установить, кто из батраков выболтал
новость "Новостям мира"""News of the
World" - воскресная газета бульварного типа, публикующая сенсационные новости
неполитического характера. Основана в
1843 г.". В конце концов пришлось уволить смутьяна - трудягу средних лет по
имени Гарольд. Это больше напоминало
убийство двух зайцев одним выстрелом - легкие Гарольда все равно уже крошились
от чрезмерного количества
ядохимикатов, и он стал решительно бесполезен. Однако маловероятно, что
проболтался именно он. Тем не менее история
сенсацией не стала - несколько мрачно-шутливых абзацев напечатали на девятой
странице под заголовком "ФЕРМЕР СО
СТРАННОСТЯМИ КОНЧАЕТ С СОБОЙ ОТ ЛЮБВИ К ТЕЛЕНКУ". Специалисты по связям с
общественностью
заверили, что новость никто всерьез не воспримет, и инцидент действительно
забылся через несколько месяцев.
Случилось это в июне 1982 года.
Июнь 1982
1
Такое слово есть, это я знал. Только не мог его вспомнить.
...поза... лоск... стиль...
Я собирался успеть на поезд в 3:35, но рецензия заняла больше времени,
чем рассчитывал, и теперь я опаздывал.
Как попало напихал в портплед одежды на пять дней, сунул пару книг и блокнот. Я
надеялся перед отъездом надиктовать
материал по телефону, но времени уже не было. Придется из Шеффилда. Вечно одно и
то же: две последние фразы, хорошо
взвешенный итог, ироничный посыл на прощанье отнимают непропорционально много
сил.
Я накорябал записку соседу, запер все двери и с сумкой в руке выбрался по
чугунной лестнице на улицу. Стоял
жаркий и безветренный летний день, но я не выходил из квартиры двое суток -
столько у меня ушло на то, чтобы прочесть
книгу и сформулировать отношение к ней, - поэтому солнце и свежий воздух сразу
меня взбодрили. Наша полуподвальная
квартира располагалась в переулке недалеко от Эрлз-Корт-роуд, несколько минут
пешком до станции метро. Район
оживленный, даже слишком, и несколько сомнительный; нескончаемая суета и
мельтешение иногда утомляли, но в тот
день, окунувшись в суматоху, я оживился. Мне вдруг показалось, что я отправляюсь
на поиски великих приключений.
Чтобы из Эрлз-Корта попасть на вокзал Сент-Панк-рас, нужно двадцать минут
тащиться по линии Пикадилли. Как
обычно, я раскрыл книгу, но сосредоточиться не удавалось никак. Меня всего
трясло от беспокойства и предчувствий.
Странно снова встретиться с Джоан: не просто повидаться (виделись мы почти
каждое Рождество, когда оба приезжали к
родителям), но провести с нею какое-то время, как бы заново познакомиться. По
телефону ее голос звучал дружелюбно,
уверенно, властно. Приглашение было брошено мимоходом, будто эта мысль пришла ей
в голову в последнюю минуту, и
теперь я начинал понимать, что она, вероятно, и не придала ему особого значения:
подумаешь, устроить в доме еще одного
заезжего гостя, все равно некогда им заниматься. Для меня же это приглашение
прозвучало обещанием невообразимой
важности - моим шансом вернуться к юному и восторженному себе, что спрятался
куда-то за годы абсурдного брака,
единственным свидетелем которого, по сути дела, оставалась только Джоан.
Обо всем этом я и думал по пути к Кингз-Кросс, но, сказать по правде,
большую часть поездки я разглядывал
женщин в вагоне. Я ведь не просто восемь лет в разводе - больше девяти лет я не
занимался любовью и за это время
превратился в закоренелого глядельщика, оценщика, взвешивателя возможностей, и
каждый мой пристальный взгляд был
заряжен этакой вороватой напористостью - верным признаком поистине безрассудного
(и опасного) самца. Вскоре стало
ясно, что имеется лишь два объекта, достойных внимания. Чуть дальше на моем
ряду, рядом с выходом, расположилась
миниатюрная, невозмутимая, дорого одетая классическая ледяная блондинка типа
Грейс Келли"Грейс Келли (1928-1982) -
популярная американская актриса 50-х гг., впоследствии - княгиня Монако.". Она
села в Найтсбридже. А в другом конце
вагона - брюнетка повыше ростом и поаскетичнее на вид; ее я заметил еще на
платформе в Эрлз-Корте, но и тогда, и теперь
лицо за гладкими темными волосами и газетой, которой она явно увлеклась,
разглядеть было сложно. Я снова бросил на
блондинку рискованный взгляд, краем глаза, и она - если только я не придумываю -
перехватила его на какое-то хрупкое
мгновение и ответила - не поощряя, но и не отталкивая. И я моментально пустился
фантазировать. Фантазия была из
любимых - чудом выясняется, что она выходит на моей станции, делает такую же
пересадку, садится в мой поезд и едет в
один со мной город. Серия случайностей, что сведет нас вместе, причем мне - что
кстати - не нужно будет делать
совершенно ничего. Чем ближе мы подъезжали к Кингз-Кросс, тем больше мне
хотелось, чтобы она не выходила. На
каждой станции сердце сжимало пустым ужасом и все больше хотелось заговорить с
нею; между тем ее фигура и лицо
постепенно набирали в совершенстве. "Лестер-сквер". "Ковент-Гарден". "Холборн".
Я был уверен, что она выйдет в
Холборне, однако нет - она лишь поудобнее устроилась на сиденье, и сама поза ее
стала томно-соблазнительной (а, между
тем, в нашей половине вагона мы остались единственными пассажирами, и я к этому
времени окончательно увлекся
перспективами). Еще две станции. Если б только... Если бы... И вот мы въехали на
станцию "Кингз-Кросс", и я посмотрел
на нее - бесстыже, не таясь: было ясно, что выходить она не собирается. Я сам
разрушал фантазию, но что хуже всего - перед
тем как двери открылись, я бросил на нее прощальный взгляд, и она тоже
посмотрела на меня, как бы с ленцой спрашивая о
чем-то, безошибочно и пронзительно. Я выволокся на платформу, будто ноги мои
сделались свинцовые; с вагоном меня
связывали туго натянутые пуповины чувств. Поезд тронулся; я проводил его
взглядом, но ее в вагоне не заметил, и
следующие несколько минут, пока брел до Сент-Панкраса, покупал билет и болтался
у газетного киоска, в желудке у меня
не рассасывалась мертвенная тяжесть - измочаленное ощущение того, что мне
удалось пережить еще одну личную
крохотную трагедию из тех, что повторяются бесконечно и каждодневно.
Усевшись в купе шеффилдского поезда и дожидаясь, пока он дернется и
поедет, я ворочал в голове это
унизительное происшествие и проклинал собственную невезучесть - если виной ему
была она, - навеки заклеймившую
меня как человека воображения, а не действия. Я проклят, как Орфей, обреченный
вечно скитаться в преисподней фантазий,
а мой герой Юрий тем временем не сомневался и дерзко вознесся к звездам.
Несколько тщательно подобранных слов - вот
и все, что мне требовалось, однако в голову ни одно не пришло; мне, признанному
писателю, черт возьми. Вместо этого я
торчал пень пнем и сочинял сценарии один глупее другого. Согласно последнему,
объект моего интереса вдруг понимает,
что пропустила свою станцию, выскакивает на "Каледониан-роуд", ловит такси и
успевает на мой поезд, едва тот отходит от
перрона. Душераздирающе. Я закрыл глаза и попробовал думать о другом. В кои-то
веки - о чем-нибудь полезном. Слово -
вот на чем нужно сосредоточиться, неуловимое слово... Крайне важно придумать
последнюю фразу до того, как я доеду до
Шеффилда.
...необходимое изящество... необходимая пикантность... рисовка...
Выбранная стратегия оказалась на удивление полезной. Я так увлекся, что
не услышал свистка кондуктора; едва
заметил, как поезд тронулся; только чуть уловил, как дверь вагона скользнула
вбок, внутрь просочился запыхавшийся
возбужденный человек и обессиленно рухнул на сиденье в нескольких рядах от меня.
И лишь когда мы, набирая скорость,
уже проезжали пригороды Лондона, я осознал чье-то присутствие, поднял голову и
увидел темноволосую женщину из
метро. Неизбежную дрожь возбуждения, вспыхнувшую на долю секунды, сменило нечто
более мощное - эмоциональная
взрывная волна фантастической силы, состоявшая из восторга, смятения и на первых
порах - упрямого неверия. Ибо как
такое вообще возможно - женщина, судя по всему, читала... нет, не газету, а
тоненький роман в твердом переплете, и на
обложке красовалась моя фотография.
Наверное, это мечта каждого писателя. А поскольку такое случается нечасто
даже в жизни литературной
знаменитости, вообразите, насколько бесценно это для автора молодого и
неизвестного, вроде меня, кто изголодался по
любым признакам того, что работа его хоть как-то отпечаталась в сознании
публики. Краткие и уважительные рецензии,
которые мне уделяли газеты и литературные журналы, - некоторые я заучивал чуть
ли не наизусть - бледнели по сравнению
с этим нежданным намеком: в реальном мире может таиться такое, о чем я даже не
подозревал, нечто живое и
произвольное - читатели. Таким было первое ощущение. Вслед за ним, конечно,
пришло осознание: наконец-то мне
представилась долгожданная возможность, безупречный предлог, идеальный путь к
разговору. Разумеется, невежливо
будет не представиться в подобных обстоятельствах. Оставался единственный вопрос
- как и когда сделать ход.
Меня переполняла решимость сделать его ненавязчиво. Никуда не годится
просто вылезти, хлопнуться на сиденье
напротив и изречь грубую банальность:
"Я вижу, вы читаете одну из моих книг". Или того хуже: "Восхищаюсь
женщинами с хорошим вкусом к
литературе". Гораздо лучше устроить все так, чтобы открытие сделала она. Ну, это
несложно. Через несколько
нерешительных минут я поднялся и, прихватив сумку, пересел на место прямо
напротив женщины, через центральный
проход. Одного этого хватило, чтобы она оторвалась от книги и с удивлением
взглянула на меня; может, и с досадой. Я
произнес:
- Там солнце припекает.
Замечание совершенно бессмысленное, если учесть, что на новом месте
солнца было ровно столько же. Женщина
ничего не ответила, лишь вяло улыбнулась и вновь погрузилась в книгу. Я видел,
что дошла она примерно до пятидесятой
страницы - где-то четверть; лишь несколько страниц осталось до самой, на мой
взгляд, уморительной сцены во всем
романе. Я откинулся на спинку и стал опасливо наблюдать за женщиной краем глаза,
одновременно прилагая все усилия,
чтобы ей открывался на меня хороший вид - если она вдруг решит оторваться от
книги снова, - в особенности на мой
профиль: именно такой ракурс выбрал фотограф той студии, куда я обратился за
свой - причем немаленький - счет. Вот
перевернуто десять или двенадцать страниц (приблизительно за столько же минут),
и по-прежнему - никаких симптомов
веселости; ни малейшего оттенка улыбки, не говоря о приступах неконтролируемого
хохота, которые я с любовью
воображал у будущих читателей этого эпизода. Да что же с ней такое, в самом
деле? В твердых переплетах мои романы
продавались жалко - ушло экземпляров 500-600 или около того. Как же этот попал в
руки человека столь очевидно глухого к
тональности и приемам автора? Впервые присмотревшись к лицу женщины, я отметил
отсутствие всякого юмора в ее
глазах и жесткой линии рта, а со лба морщинки мрачной сосредоточенности,
казалось, не сходили никогда. Она читала
дальше. Я подождал еще минут пять или чуть больше; нетерпение мое возрастало. Я
демонстративно ерзал по сиденью,
даже вставал два раза - якобы достать что-то из сумки, закинутой в багажную
сетку, - и наконец опустился до симуляции
приступа громкого кашля. Он продолжался до тех пор, пока женщина настороженно не
взглянула на меня и не спросила:
- Простите, вы что - пытаетесь привлечь мое внимание?
- Нет-нет, что вы! - пролепетал я, с ужасом понимая, как неистово
зарделись щеки.
- Может, вам дать леденец от кашля?
- Нет, спасибо, все хорошо. В самом деле.
Она вернулась к чтению, не сказав больше ни слова, а я погрузился в
озадаченное молчание, едва в состоянии
признать, что затея оказалась гораздо сложнее. Из неловкой ситуация быстро
перешла в разряд непроходимой глупости.
Мне осталось последнее средство, и я прибег к нему:
- Э-э... знаете, я действительно пытался привлечь ваше внимание.
Женщина подняла голову от книги, ожидая разъяснений.
- Все дело... в той книге, которую вы читаете.
- И что с ней?
- Вы ничего не замечаете в фотографии на задней стороне обложки?
Она перевернула книгу:
- Нет, я не вижу... - И, переводя взгляд с меня на снимок, со снимка на
меня, расплылась в недоверчивой улыбке: -
Н-ну, черт бы... - Она осветила все ее лицо, эта улыбка, - изменила все сразу,
женщина потеплела и просияла. И
расхохоталась. - И вы тут просто сидите... то есть, это невероятно. Я ваша
большая поклонница, знаете ли. Я прочла все
ваши книги.
- Обе, - поправил я.
- Обе, совершенно верно. То есть, я имею в виду, что сначала я прочла
первую, а теперь читаю вот эту. Мне безумно
нравится.
- Вы не будете возражать, если я... - Я показал на сиденье с нею рядом.
- Возражать? Да как я могу... То есть, это так необычно. Это... ну, это
же мечта любого читателя, разве нет?
- И любого писателя, - ответил я, перемещая сумку к ее столику.
Некоторое время мы просто улыбались друг другу - робко, не зная, с чего
начать.
- Я за вами наблюдал, - сказал я, - когда вы читали эту длинную сцену, на
свадьбе, ведь так?
- Да, на свадьбе, вы угадали. Изумительная глава - такая трогательная.
- М-м. Вы считаете? Вообще-то я надеялся, что она будет смешной, видите
ли.
- О, но она же и смешная тоже. То есть, она... э-э... трогательная... и
смешная. Поразительно умно написано.
- Но вы, кажется, не очень смеялись, читая ее.
- Я смеялась; я смеялась про себя, честное слово. Я никогда над книгами
вслух не смеюсь, у меня особенность
такая.
- Вы все равно устроили мне настоящий праздник. (Снова эта улыбка и
очаровательная легкость жеста, когда
женщина откинула назад волосы.) Я бы вам представился, конечно, если бы вы и без
того не знали, кто я.
Она уловила намек.
- Ой, простите. Надо было раньше назваться. Я Элис. Элис Хастингс.
Поезд приближался к Бедфорду. Мы с Элис проболтали, наверное, с полчаса;
я сходил в вагон-ресторан и угостил ее
сэндвичем и чашкой кофе; мы обменялись мнениями о войне на Фолклендах и о
достоинствах современных авторов,
согласившись друг с другом как в первом, так и во втором. У Элис было славное,
несколько лошадиное лицо, длинная
изящная шея, а голос - низкий, сочный, глубокий. Чудесно снова наслаждаться
женским обществом. Последние несколько
лет в этом отношении прошли совершенно уныло: сначала эта безнадежная женитьба
на Верити, затем, в середине 70-х, -
решение поступить в университет, где, несмотря на официальное обозначение
"зрелого" студента, я обнаружил у своих
сокурсников такой дар заводить и разрывать физические отношения, что сам в
сравнении с ними казался нескладным
подростком. Наверное, поэтому меня всегда и привлекала писательская жизнь: она
предлагала убежище социально
отсталым и сообщала одиночеству блистательную легитимность. Патрик намекнул
примерно на то же самое, когда сострил,
что в моих работах нет "сексуального измерения". Меня все еще трясло от того
разговора с ним, и я даже представить не
мог, когда решусь встретиться с Патриком снова.
- Так куда же вы все-таки направляетесь? - спросила Элис, а когда я
ответил, задала следующий вопрос: - Там ваша
семья?
- Нет, я еду к другу. Она живет там уже несколько лет. Работает в
социальной сфере.
- Понятно. Этот... эта друг - ваша подруга, значит?
- Нет-нет, что вы! Абсолютно нет. Нет, мы с Джоан знакомы... целую
вечность. - Мне вдруг пришло в голову, что
так можно легко и быстро ввести ее в курс дела. - Вам не доводилось видеть очерк
обо мне пару недель назад в одном из
воскресных приложений - "Мой первый рассказ"?
- Я его прочла, и мне страшно понравилось. Очень смешная пародия на
детективы, которую вы писали, когда вам
было сколько - двенадцать лет? Наверное, вы были развиты не по годам.
- Мне было восемь, - сурово поправил я. - И все это писалось совершенно
серьезно. Джоан тогда была... ну,
наверное, лучшим моим другом в то время. Жила почти по соседству, и мы вместе
ходили играть на эту ферму. Ту
фотографию, которую они взяли в журнал, - где я с таким серьезным
интеллектуальным видом сижу за столом? - сделали
как раз в коровнике, там у нас было что-то вроде студии. Я знал, что снимок
подойдет к материалу идеально - понимаете,
нужно было лишь отрезать другую половину, чтобы Джоан не попала, - только свой
экземпляр я потерял много лет назад. Я
позвонил родителям, они тоже понятия не имели, где фотография, поэтому в конце
концов я - просто на всякий случай -
позвонил Джоан: может, у нее снимок еще сохранился. Так и вышло, к моему
немалому изумлению. Судя по всему, она
хранила фотографию все эти годы. Она и переслала ее мне... ну, и в общем, славно
было бы снова встретиться, поскольку до
этого нам особо не о чем было говорить друг с другом... Не знаю, со времени моей
довольно недолгой жизни, наверное, а
потом мы еще пару раз перезванивались, и тут она спросила, не хочу ли я приехать
на несколько дней, и я подумал, почему
бы и нет? Вот и еду.
Элис улыбнулась:
- Похоже, она к вам до сих пор неравнодушна.
- Кто, Джоан? Нет. Мы же с ней едва знакомы. А тогда были просто детьми.
- Не знаю, но хранить все эти годы вашу фотографию... А теперь, когда у
вас выходят книги и все такое, - должно
быть, вы ей кажетесь блистательным писателем.
- Нет, я хочу сказать, все это просто ради... ну, по старой дружбе, что
ли.
Что бы я ни делал, чтобы все преуменьшить, было заметно: от упоминаний о
Джоан Элис становилось неуютно.
Спазмы ползучей ревности, что ли? Уже? Именно так я предпочел это истолковать в
своем предательском возбуждении, и
подозрение мое только укрепилось, когда она глянула на часы и с неприкрытой
резкостью сменила тему:
- Скажите, Майкл, вы много зарабатываете писательством?
Вопрос мог показаться нахальным и неуместным, но если Элис решила
рискнуть, то вполне оправданно: к этому
моменту я выложил бы ей всю подноготную.
- Не очень, нет. Этим ведь занимаются не
...Закладка в соц.сетях
