Жанр: Драма
Какое надувательство
... из-за денег.
- Конечно. Я спросила только потому, что... видите ли, я сама работаю в
издательском бизнесе и знаю, о каких
суммах может идти речь. Я понимаю, что вам, должно быть, приходится нелегко.
- Вы работаете в издательстве? Каком?
- О, вы вряд ли о нем слыхали. Боюсь, я попадаю в самую позорную часть
спектра. Эти убийственные слова - я едва
могу заставить себя их вымолвить... - Она слегка нагнулась ко мне, и голос ее
упал до драматического шепота: - Издание за
счет авторов.
Я снисходительно улыбнулся:
- Ну что тут сказать - большинство книг издается за счет авторов, если
вдуматься. Я, например, определенно на
жизнь себе не зарабатываю, а писательство отнимает большую часть времени,
которое, наверное, я бы тратил на другую
работу. Поэтому можно сказать, что я в каком-то смысле за привилегию еще и
доплачиваю.
- Да, но мы публикуем ужасную чепуху. Кошмарные романы и скучнейшие
автобиографии... То, что приличные
книжные магазины на пять миль к себе не подпускают.
- А вы редактируете эту белиберду?
- Понимаете, мне со всеми этими чокнутыми авторами приходится иметь дело
- разговаривать по телефону и
уверять, что книги их - дело стоящее. Что, разумеется, неправда. А иногда нужно
самой искать авторов, и это работа
похитрее: знаете, кому-нибудь хочется заказать книгу - историю своей семьи,
например, или что-нибудь вроде, - и мы
подыскиваем писателя, который согласен за это взяться. Вот сейчас я как раз
таким делом и занимаюсь.
- Но каково нахальство этих ваших заказчиков - предполагать, что историю
их семей стоит писать.
- Сплошь и рядом они бывают довольно знамениты. Вы же слыхали о семействе
Уиншоу, правда?
- Уиншоу - это как Генри Уиншоу, в смысле? Тот маньяк, что никогда не
сходит с экранов телевизоров?
Она рассмеялась:
- Именно. В общем, у Генри есть... тетушка, кажется, и ей хочется, чтобы
кто-то написал о них книгу. Только ей
хочется, чтобы занимался этим... понимаете, настоящий Писатель. Не какой-нибудь
писака.
- Господи, каким мазохистом нужно быть, чтобы на такое пойти, как вы
считаете?
- Наверное. Но вместе с тем денег у них куры не клюют, понимаете, - у
всех, и она, похоже, готова платить какие-то
невероятные суммы.
Я задумчиво потер подбородок, начиная улавливать, к чему она клонит.
- Знаете, звучит так... будто вы меня чуть ли не уговариваете.
Элис рассмеялась - словно мое предположение ее потрясло.
- Вас? Господи, да нет же. То есть, вы, конечно, настоящий писатель,
знаменитый, но я даже мечтать об этом не
могла...
- А разве вы могли мечтать о том, чтобы встретиться со мной в поезде?
- Нет, но... Ох, ну это же просто смешно, даже говорить не стоит. У вас,
должно быть, столько дел, столько
замыслов новых книг...
- Так вышло, что в данный момент у меня нет никаких замыслов ни для каких
новых книг. Несколько недель назад
я разговаривал со своим редактором, и мы с ним, похоже, зашли в тупик
- Но... послушайте, вы же не хотите сказать, что это вас всерьез
заинтересовало.
- Так ведь вы мне пока не рассказали, в чем суть.
Пока она говорила, я изо всех сил старался, чтобы глаза у меня не
выкатывались из орбит, а челюсть не
отстегивалась. Это было нелегко. В те первые несколько секунд, за которые
следовало что-то понять, я старался выглядеть
бесстрастным и уверенным в себе. Так - теперь я смогу выехать из квартирки в
Эрлз-Корте, например, и купить свою
собственную; на сумму, о которой она упомянула, каждый сумеет достаточно
комфортно прожить несколько лет. Но
требовалось выяснить еще одно, нечто более важное, пока меня не потащило дальше
по этой опасной тропинке.
- А эта книга, - сказал я, - это ваш проект, правда? Ваш ребенок?
- О да, еще бы. Мы... ну, в общем, я думаю, работать над ней мы будем
вместе.
В динамике раздался голос кондуктора: мы подъезжали к Кеттерингу. Элис
встала.
- Ладно, мне здесь выходить. Очень приятно было познакомиться и...
послушайте, не нужно со мной церемониться.
Вам же на самом деле совсем не интересно этим заниматься, правда?
- Такой возможности нельзя исключать, да. Вполне вероятно.
Она снова рассмеялась.
- Не могу поверить, что это действительно происходит. Честное слово -
никак. Послушайте, у меня тут где-то есть
карточка... - Она порылась в сумочке. - Вот, возьмите и позвоните, когда у вас
будет время подумать.
Я взял карточку: красными буквами выделялось название - "Павлин Пресс", а
под логотипом - надпись: "Гортензия
Тонкс, старший редактор".
- А кто это? - спросил я.
- О, это... моя начальница, наверное. Мне собственную карточку еще не
заказали - я там относительно недавно. Но
кто знает... - и здесь - я это отчетливо помню - она легонько коснулась моего
плеча, - ...возможно, вы окажетесь моим
пропуском к повышению. Стоит мне им сказать, что в книге Уиншоу я заинтересовала
самого Майкла Оуэна! Вот
погодите... - Она перечеркнула незнакомое имя и вписала свое - крупными
угловатыми буквами. А потом взяла мою руку и
официально пожала. - Ну что ж. До скорой встречи.
Поезд уже тормозил у перрона, но я успел спросить:
- А сколько, вы говорили, вы пробудете у своей сестры?
Она обернулась, улыбаясь по-прежнему:
- Пару дней от силы. А что?
- Налегке путешествуете?
Просто я неожиданно заметил, что багажа с собой у нее не было - лишь
маленькая дамская сумочка.
- О... у нее хранятся мои вещи. Там так мило - почти как мой второй дом.
Она отодвинула дверь, и перед глазами у меня остался ее последний образ -
восторженная улыбка, взмах руки -
образ, который медленно растворялся в пустоте восемь долгих лет, прошедших до
того момента, когда я мельком увидел
Элис Хастингс во второй - и последний - раз.
2
...необходимый блеск... необходимая дерзость...
Почти. Тепло, очень. Почти горячо.
Чем дальше я ехал, тем выше поднималось у меня настроение. Взятые в
дорогу книги лежали нераскрытыми на
столике, а я погрузился в мечтательное созерцание пейзажа за окном. Мы оставили
позади Дерби, и краснокирпичные
фабрики и склады, выходившие прямо к железнодорожным путям, уступили место
густой зелени. Фризские коровы
щипали траву на холмистых пастбищах, усеянных лишь симпатичными фермами из
песчаника, да кое-где попадались
деревеньки - дома из сланца в несколько рядов, уютно угнездившиеся по склонам
долины. Потом, в Честерфилде, у самых
рельсов начались огромные терриконы - мы въехали в страну угля; на горизонте
теснились сначала краны и башни
шахтоподъемников, а затем ни с того ни с сего вдруг возникла покосившаяся
церковная звонница, и меня резко швырнуло
в ностальгию: пятнадцать лет назад, не меньше - начальные титры глупенькой
многосерийной комедии про священников,
которую я подростком обожал смотреть по телику. Мы проезжали тоннели и длинные
скальные вырубки, и меня увлекли
воспоминания. Дальше железную дорогу плотно обступили деревья, и Шеффилд возник
внезапно: длинные террасы домов
на фоне неба средиземноморской синевы - и все это на краю хребта, на невозможной
высоте, чуть ли не на самой вершине.
Моим глазам с размаху открылся захватывающий городской пейзаж; литейные заводы и
фабричные трубы у железной
дороги показались крохотными и незначительными перед одной лишь высотой утесов,
куда фалангами жилых кварталов
дерзко возносился город. Я не был готов лицезреть столь внезапную и суровую
красоту.
"Суровая красота" - зачем мне здесь эта фраза? Я город пытаюсь описать
или это лицо Элис накладывается на
мрачное достоинство строений, и оттого моим попугавшим глазам они кажутся
изумительными? Разумеется, я думал об
Элис, когда сквозь толпу встречающих на станции пробралась Джоан; стоило ей
приветливо улыбнуться и нетерпеливо
помахать, как сердце затопило унынием. Джоан потолстела, не красилась и
выглядела нескладной простушкой.
(Наблюдения нелестные, я знаю, но лучше во всем признаваться честно.) Она
сокрушила меня в объятиях, влажно
чмокнула в щеку и потащила за собой на стоянку.
- Давай сразу домой не поедем, - сказала она. - Сначала я тебе немного
покажу город.
Родился я в Центральных графствах, а воспитывался в Южных. На севере
Англии никогда не жил и всегда смотрел
на него издалека со смесью страха и завороженности. Например, мне казалось
невероятным, что можно сесть в поезд и
через два с половиной часа оказаться в городе, настолько ощутимо и поразительно
отличном от Лондона. Я не уверен,
состояла ли разница в архитектуре, лицах окружавших меня людей, их одежде, или я
просто сознавал, что в нескольких
милях отсюда тянутся огромные и прекрасные вересковые пустоши; вероятнее всего,
различие залегало где-то глубже, в
самом сердце этих краев. Джоан рассказала мне о прозвище Шеффилда -
"Социалистическая Республика Южного
Йоркшира" - и спела хвалы Дэвиду Бланкетту, в то время руководившему городским
Лейбористским советом"Дэвид
Бланкетт (р. 1947) - работал в Шеффилдском городском совете в 1970-1988 гг.
(председателем Комитета социальных
услуг в 1976-1980 гг., руководителем совета - в 1980 - 1987 гг.). С 2001 г. -
министр внутренних дел Великобритании.". В
Лондоне оппозиция миссис Тэтчер была весьма агрессивной, но роковым образом
разбросанной и неорганизованной,
поэтому меня тотчас охватила зависть к сообществу, способному настолько
сплотиться вокруг общей цели.
- На юге все совершенно иначе, - сказал я. - Половина моих знакомых
социалистов переметнулась к социалдемократам.
Джоан расхохоталась.
- В прошлом месяце их здесь разгромили на местных выборах. Либералы и те
всего несколько мест получили.
Вскоре мы проехали мимо собора, и она сказала:
- Я недавно ходила сюда на мемориальную службу - в честь погибших на
"Шеффилде""Британский эсминец
"Шеффилд" был потоплен аргентинской подводной лодкой "Сан-Луис" в ходе
Фолклендского конфликта 10 мая 1982 г.".
- А весь экипаж отсюда?
- Нет, не весь. Но к судну были приписаны здешние курсанты, и моряки
постоянно навещали детские центры и
тому подобное. Когда судно затонуло, здесь все были просто убиты. Люди называли
его "Блестящий Шефф". На службе
яблоку негде было упасть, сотни человек стояли на улице. Очередь тянулась отсюда
до Йорк-стрит.
- Народ, наверное, очень злится на войну.
- По-разному. Не все даже против. Но дело в другом. Даже не знаю, как
сказать, но... мы как будто родных на том
корабле потеряли. - Она улыбнулась. - Понимаешь, это очень теплый город. Его
именно поэтому нельзя не любить.
Я уже чувствовал себя иностранцем.
Джоан жила в небольшом домике из темного кирпича, стоявшем в ряду таких
же домиков недалеко от
университета. Три спальни, две из которых она сдавала студентам, чтобы побыстрее
расплатиться по закладной. Вот так
сюрприз - я-то думал, мы с ней останемся наедине, а она предложила мне занять ее
спальню, сама же собралась перебраться
в гостиную. Допустить такого я, разумеется, не мог, поэтому передо мной
замаячила перспектива провести пять ночей на
кушетке в гостиной и каждое утро просыпаться от топота Джоан и ее постояльцев,
которые будут ходить на кухню
завтракать.
Оба постояльца оказались студентами политеха, а не университета. Грэм
учился на кого-то вроде
кинематографиста, а Фиби, очень робкая и неразговорчивая, изучала живопись.
Вскоре стало ясно, что избегать их будет
нелегко: Джоан вела хозяйство по строгому распорядку, и на кухне висел
здоровенный график, в котором разноцветными
чернилами была расписана очередность походов в магазин, мытья посуды и вечерних
дежурств по кухне. Я почувствовал
себя гостем в большом семействе, но что гораздо хуже - мой визит обсуждался ими
заблаговременно. У меня сложилось
ощущение, что Джоан разрекламировала меня и, распевая дифирамбы экзотическому
посланнику литературного Лондона,
пыталась заразить остальных неким энтузиазмом, разделять который они не особо
спешили.
Все это стало ясно, когда мы вчетвером уселись ужинать. Готовила Джоан:
авокадо, фаршированный морковным
пюре и бурым рисом, за ним последовал пирог с ревенем. Столовая оказалась
маленькой и могла выглядеть вполне уютной,
если бы кто-то приложил к этому хоть немного усилий; увы, нас всех заливало
сияние голой лампочки, а со стен
укоризненно таращились плакаты - все они принадлежали Грэму, как я впоследствии
выяснил, - рекламируя политические
программы и зарубежные фильмы (из которых я узнал только "Tout Va Bien"
Годара""Все хорошо" (1972) - фильм
французских режиссеров Жана Люка Годара (р. 1930) и Жана Пьера Горена с Ивом
Монтаном и Джейн Фондой в главных
ролях."). Некоторое время меня в общую беседу, можно сказать, не включали -
говорили о своем: последние
благотворительные проекты Джоан и грядущие годовые экзамены в колледже. Пришлось
довольствоваться - если это
правильное слово - полезной пищей Джоан и подливать вино в бокалы.
- Извини, Майкл, - наконец сказала Джоан. - Слушать все это тебе,
наверное, неинтересно. Я вот что подумала - а не
сходить ли тебе со мной завтра к моим подопечным? Поймешь, чем я занимаюсь.
Может, когда и пригодится - будет о чем
писать.
- Конечно, - ответил я, постаравшись проявить желание и не слишком в этом
преуспев.
- Но с другой стороны, - Джоан, похоже, несколько огорошила моя
прохладная реакция, - тебе ведь, наверное,
нужно поработать. Мне бы не хотелось становиться между тобой и твоей Музой.
- И что это значит - новая книга? - спросил Грэм, накладывая себе добавку
риса.
- Что-то вроде.
- Грэм читал твою первую, - встряла Джоан. - Правда, Грэм?
- Начал. - Парень набил полный рот и теперь запивал рис вином. - Хотя
дальше двух первых глав не продвинулся.
- Объяснимо, - сказал я, однако гордость не позволила мне на этом
успокоиться. - Но могу я спросить почему?
- Ну, во-первых, если честно, я никак не возьму в толк, зачем люди теперь
вообще пишут романы. Ясно, что это все
совершенно бессмысленно с тех пор, как изобрели кинематограф. Конечно, некоторые
до сих пор делают что-то интересное
с формой - например, Роб-Грийе и вся эта тусовка "нового романа""Ален Роб-Грийе
(р. 1922) - французский писатель и
сценарист, основатель школы "нового", "кино-" или "антиромана", основной
характеристикой которого была крайняя
объективность позиции автора и модернистское отображение хронотопа.", - но любой
серьезный современный
художник, использующий повествование, должен работать в кино. Это мое возражение
общего характера. А если
конкретнее, то проблема английского романа в том, что у нас нет традиции
политической ангажированности. То есть,
насколько я вижу, все валяют дурака в рамках буржуазной морали, и только. Нет
радикализма. У меня сейчас есть время
читать лишь одного-двух романистов в этой стране. И боюсь, вы к их числу не
относитесь.
Повисла потрясенная пауза. Его монолог шокировал, по всей видимости,
только Джоан - Фиби, разумеется,
молчала. Что до меня, то в студенчестве я слыхал столько подобных манифестов,
что этот меня нисколько не смутил.
- И кто же это? - спросил я.
- Ну, например...
Грэм назвал имя, и я улыбнулся: улыбка получилась довольная и весьма
двусмысленная, поскольку, с одной
стороны, услышать это имя я и рассчитывал. Мяч снова на моем корте - то был
писатель, чья последняя книга попала ко
мне на рецензию. А с другой - я подобрал слово. Я и раньше не сомневался, что
оно существует, но теперь оно совпало с
предметом описания.
Должен объяснить: то был писатель лет на десять старше меня, и три его
тоненьких романа смехотворно и
незаслуженно превозносила вся национальная пресса. Он заставлял своих персонажей
разговаривать на грубо
транскрибированных диалектах и жить в условиях неубедительного убожества, и его
превозносили как социального
реалиста; иногда он проделывал какие-то элементарные фокусы с повествованием,
пытаясь бледно имитировать Стерна и
Дидро, и его превозносили как экспериментального новатора; в его привычку вошло
регулярно писать письма в газеты и
критиковать политику правительства в выражениях, мне лично всегда казавшихся
признаками робкой левизны, и потому
его превозносили как политического радикала. Но больше всего раздражала его
репутация юмориста. Ему то и дело
приписывали игривую иронию и сатирическую легкость мазка, которые, на мой
взгляд, в его работах и не ночевали; скорее
для книг его были характерны неуклюжий сарказм и жалкие попытки подпихнуть
читателя под локоть шутками,
отмеченными верстовыми столбами. Именно для этого аспекта его стиля я приберег
свой финальный выплеск презрения.
"Уже стало общим местом, - писал я, - превозносить мистера - — - за то, как
умело он сочетает остроумие и политическую
активность; дело дошло до того, что в его лице предполагают увидеть иронического
моралиста, достойного наших
беспощадных времен. Нам, в конце концов, до смерти нужны романы, отражающие
понимание идеологического пиратства,
недавно совершившегося у нас в стране. В них мы должны видеть последствия этого
акта терроризма для простого
человека, а реакцию на этот акт - не только в скорби и гневе, но и в безумном
хохоте неверия. Многим, вероятно, кажется,
что дай лишь срок, и - — - напишет именно такой роман; но вашего рецензента это
не убеждает. Как бы хорошо автор ни
был подготовлен к выполнению сей задачи, в конечном итоге, подозреваю я, ему
просто недостает необходимой..."
И вот тут изобретательность покинула меня. Чего же именно ему недостает?
Слово, которое я искал, должно
описывать его стиль, иметь отношение к тональности. Дело не в том, что ему не
хватает сострадания, ума, технических
навыков или амбиций, - недостает ему... какого-то инстинкта для того, чтобы
объединить все это вместе, споро и умело.
Должна присутствовать некая дерзость - но с элементом скромности, ведь каковы бы
ни были его хорошие качества,
поистине спонтанными и естественными они покажутся только в том случае, если в
работах не будет чувствоваться
никакого эгоизма. Слово - вот оно, нас разделяет лишь несколько дюймов. Ему
недостает необходимой блистательности,
необходимой дерзости, необходимого... ...задора.
Да, вот оно. Задор. Точно. Слово казалось уже настолько очевидным, что я
не понимал, почему потребовалось так
много времени, чтобы его вспомнить. И меня сразу же накрыло чуть ли не
мистической волной правоты: я не только был
уверен в правильной концовке рецензии, но как-то телепатически ощущал, что слово
это определяет то единственное
качество, которым ему самому в глубине души хотелось бы обладать, - так, чтобы
это признавали все. Я вторгся, проник,
проскользнул к нему внутрь; когда рецензия выйдет в пятничном номере, он будет
задет, и рана окажется глубока. Мне
предстало видение просто галлюциногенной силы, отчасти порожденное воображением,
отчасти - смутным воспоминанием
о каком-то безымянном черно-белом - возможно, американском - фильме: человек в
сутолоке продутого ветрами города
ранним утром покупает в киоске на углу газету, идет с нею в кофейню и
лихорадочно листает, ища нужную страницу; ест у
стойки сэндвич, и вот движения его челюстей замедляются, затем он в отвращении
комкает газету, швыряет ее в урну и
выскакивает из кофейни; лицо его яростно заострилось, на нем читаются злость и
разочарование. Я знал - едва вспомнив
слово, я точно знал: такая сцена, карикатурно преувеличенная, разыграется в
пятницу утром, когда он выйдет за газетой в
киоск или поднимет ее с коврика под дверью или когда ему позвонит агент и
сообщит о моем сокрушительном
выступлении. Теперь мне стыдно вспоминать, как счастлив я был, сознавая все это,
или, точнее, насколько я был готов
принять за счастье отравленный поток удовлетворения, захлестнувший меня. Грэму
же я сказал только:
- Я так и думал.
- Вам, наверное, не по вкусу, - ответил он, причем прозвучало это
обвинением одному из многих моих недостатков.
- У него бывают удачные моменты, - снизошел я и небрежно добавил: - Я как
раз написал рецензию на его
последнюю книгу. - Я повернулся к Джоан: - Тот звонок, который мне нужно было
сделать до ужина, - ее-то я и диктовал
редакционной стенографистке.
Джоан залилась румянцем гордости и обратилась к своим жильцам:
- Подумать только - кто-то звонит из моей маленькой гостиной, его слова
летят по проводам в Лондон, а через
несколько дней все это попадает в газеты.
- Чудеса современной науки, - произнес Грэм и принялся собирать со стола
тарелки.
Следующий день - сырая и туманная среда - выдался не самым удачным. Я
решил принять приглашение Джоан и
отправиться с ней, однако эксперимент оказался угнетающим. Работа ее, судя по
всему, состояла в том, чтобы без
приглашения вваливаться в дома и устраивать детям хитрые допросы экивоками, пока
их родители стоят рядом и с
ненавистью на нее смотрят либо неуклюже сбегают на кухню готовить чай, который
никто никогда не пьет. Сначала я
действительно сидел с Джоан на этих интервью, но присутствие мое было настолько
очевидно нежеланным, что я сдался и
после первых двух визитов оставался в машине, где за день прочел кипу старых
журналов и газет, которыми было завалено
все заднее сиденье, а под конец лишь устало дожидался, когда она вынырнет из
подъезда очередной муниципальной
многоквартирной малосемейки.
Пообедали мы в пабе в центре города. Джоан взяла себе вегетарианский
пирог, а я - стейк и пирог с почками. От
такого меню она укоризненно поцокала языком. В тот вечер дежурным по кухне был
Грэм. Блюдо, приготовленное им,
могло не иметь названия, но могло как-то и называться. Состояло оно главным
образом из чечевицы и грецких орехов,
сожженных до черной корки, отскобленных от большой сковородки и поданных с
кучками макаронных изделий из
непросеянной муки, по виду и консистенции напоминавших канцелярские резинки. По
большей части мы поедали сие
блюдо в гробовой тишине.
- Ты должен завтра показать Майклу что-нибудь из своих работ, - в какойто
момент обратилась Джоан к Грэму. -
Может, он скажет о них что-нибудь интересное.
- Мне бы очень хотелось, - произнес я.
Грэм усадил меня на свою кровать и включил здоровенный неуклюжий
телевизор, громоздившийся в углу.
Разогревался аппарат почти минуту.
- Модель семидесятых, - пояснил Грэм. - Доживает последние дни.
Вчерашний туман рассеялся, и утро оказалось ясным, но душным. Однако
солнце нам все равно не светило:
комната Грэма была погружена в непреходящую тень, поскольку оконце с кружевными
занавесками выходило на задние
дворы Джоан и ее соседей с параллельной улицы. В доме мы остались одни, времени
- половина десятого, мы пили по
второй чашке крепкого и переслащенного чая.
- У вас такая машинка есть? - спросил Грэм, стоя на коленях и засовывая в
видеомагнитофон кассету.
- С моими заработками она мне не по карману, - ответил я. - Жду, когда
цены упадут. Говорят, скоро они резко
пойдут вниз.
- А вы думаете, этот мой? Никто такие штуки не покупает - их берут
напрокат. Десять фунтов в месяц - и все дела.
Можно в "Рамблоуз".
Я отхлебнул чаю и мстительно произнес:
- А вот когда я был студентом, мы тратили деньги на книги.
- Давайте не будем? - Грэм обвел рукой стопки кассет на комоде и
подоконнике: - Вот мои книги. Вот носители
информации будущего, - по крайней мере, для кинематографа. Почти все наши работы
в колледже теперь на видео. В
каждой из этих красоток - на три часа пленки. А вы знаете, сколько стоят три
часа шестнадцатимиллиметровки?
- Я вас понял.
- Вы, литературные люди, не очень-то практичны, а? Вам бы все в башнях из
слоновой кости сидеть.
Это замечание я проигнорировал.
- А стоп-кадр в этом вашем видео есть?
- Еще бы. Подрагивает, но работает. А вам зачем?
- Ну, знаете... приятно иметь... все эти новомодные приспособления.
Экран замигал, как только Грэм задернул шторы и уселся на кровать рядом
со мной.
- Ну, поехали. Это моя курсовая работа. Посмотрим, что скажете.
Просмотр оказался менее мучительным, чем я опасался. Фильм Грэма шел
всего десять минут - эффективная, хоть
и неизящная полемическая агитка о фолклендском конфликте, озаглавленная "Война
миссис Тэтчер". Название было
двусмысленным, поскольку Грэму удалось разыскать шеффилдскую пенсионерку по
фамилии Тэтчер, и кадры боевых
кораблей, на всех парах несущихся в бой, и отрывки из речей премьер-министра
перемежались со сценами из жизни ее
менее выдающейся однофамилицы: вот она идет в магазин, готовит скудную еду,
смотрит по телевизору новости и тому
подобное. В бессвязном закадровом комментарии старушка говорила о том, как
трудно прожить на пенсию, и недоумевала,
куда ушли все деньги, которые она всю свою трудовую жизнь платила в виде налогов
государству. Подобная реплика
обычно служила поводом для перехода к показу какого-нибудь жестокого и дорогого
на вид куска военного железа. Фильм
заканчивался знаменитой речью премьер-министра перед Шотландской консервативной
партией, в которой миссис Тэтчер
рисовала фолклендскую войну битвой добра и зла и объявляла, что "с ней должно
быть покончено". Вслед за этим - общий
план: другая миссис Тэтчер бредет с тяжелой сумкой продуктов по крутой и
неприветливой улочке. Затемнение. Два титра:
"Миссис Эмили Тэтчер живет на 43, 37 фунта в неделю"; "Война на Фолклендах, по
оценкам, уже стоит нам 700 миллионов
фунтов".
Грэм остановил пленку.
- Ну - что скажете? Давайте, только честно.
- Мне понравилось. Хорошо сделано.
- Послушайте, бросьте вы эту свою южную буржуазную вежливость хоть на
минутку. Скажите прямо.
- Я же говорю - хороший фильм. Сильный, прямой и... правдивый. Говорит
правду о чем-то.
- Ведь правда же говорит? Видите ли, кино - настолько точно
структурированная среда, что даже в такой вот
коротенькой работе нужно принимать множество решений. Сколько должен длиться
кадр, как он должен быть выстроен,
что должно идти до него, что после. Не распадается ли весь этот процесс, если
работа претендует на то, чтобы называться
"политическим фильмом"? Не становится ли глубоко проблематичной роль самого
кинематографиста, если у нас возникает
вопрос не "Правда ли это?", а "Чья это правда?"
- Разумеется, абсолютно с вами согласен. А можно посмотреть, как тут
работает эта штука со стоп-кадром?
- Конечно. - Грэм взял пульт дистан
...Закладка в соц.сетях
