Жанр: Драма
Какое надувательство
...беждена, что вы
ничего не смыслите в искусстве, ваше влияние ему только вредит, а от манеры
вести дела смердит до неба, я не считаю вас
совершенно непривлекательным.
- Уже кое-что, - фыркнул Родди.
- Во-вторых. - Фиби задумалась, прикрыв глаза, потом набрала в грудь
побольше воздуху. - Мне никогда не хватало
смелости сказать это кому-то, но... Понимаете, за много лет, с большими
трудностями, мне удалось нарастить
определенную... веру в себя. В том, что касается живописи, я имею в виду. И
похоже, до такой степени, что мои работы
кажутся мне довольно неплохими. - Она улыбнулась. - Звучит очень самоуверенно,
да?
- Отнюдь.
- Так было не всегда. Раньше веры в себя у меня не было никакой.
Довольно... болезненно об этом говорить, но...
Это случилось, когда я была студенткой. На некоторое время бросила работу,
поступила в художественный колледж и жила
с несколькими людьми в одном доме - мы его вместе снимали. И вот однажды у нас
остановился некий человек. Гость. И
однажды я вышла за покупками, а когда вернулась, он у меня в комнате
рассматривал мою картину, незаконченную. Едва
начатую, точнее. Как будто... разглядывал меня без одежды. Мало того - он начал
было о ней что-то говорить, и стало ясно,
что для него она означает нечто совершенно иное, что мне не удалось ничего в ней
передать, и я... Это было очень странно.
А через несколько дней он уехал, ничего никому не сказав. Даже ни с кем не
попрощавшись. И все мы почувствовали...
какую-то пустоту, а я не могла смотреть больше на свои картины. И не хотела,
чтобы кто-то другой на них смотрел. В конце
концов я попросила у хозяйки дома разрешения устроить на заднем дворе костер и
сожгла все, что сделала. Все картины, все
рисунки. Ушла из колледжа и снова стала медсестрой на полной ставке. Так все и
было какое-то время. Я ничего не писала -
вообще. Не то чтобы я об этом не думала, нет. Я по-прежнему ходила в галереи,
читала журналы и прочее. Просто внутри у
меня осталось такое... пустое пространство - там, где раньше была живопись, и
мне его нужно было чем-то заполнить. Или,
вернее, кем-то, поскольку мне хотелось только найти картинку - любую картинку, -
что лишь попадется мне на глаза, и все
как-то... свяжется вместе. Вам знакомо такое ощущение? Наверняка. Вы вдруг
сталкиваетесь с художником, картины
которого действуют на вас так сильно, будто вы оба понимаете какой-то один
личный язык и художник этот лишь
подтверждает ваши собственные мысли, но в то же время сообщает вам что-то новое.
Родди безмолвствовал - он явно ничего не понимал.
- Не знакомо, да? Ладно. Что там говорить, этого все равно так и не
произошло. Но примерно через пару лет я
получила бандероль от одного из своих бывших преподавателей. Судя по всему, они
в колледже делали какую-то уборку в
шкафах, нашли несколько моих набросков и решили вернуть. Я распаковала их и
стала пересматривать. И самое смешное -
среди них был набросок той картины, с которой у меня связано столько неприятных
воспоминаний. Когда я увидела его
снова - вернее, когда я их все увидела снова, - я осознала, как тот человек
ошибался и как ошибалась я, что так на его слова
отреагировала. Потому что, увидев их через много лет, я поняла, насколько они
хороши. Я поняла, что нащупала что-то.
Поняла, что рядом нет никого - нет, не лучше меня, самомнение у меня не
настолько развито, - но никто, понимаете, не
работает так же, не пытается делать чего-то похожего... И уверенность почему-то
вернулась ко мне: я почувствовала, что
действительно занимаюсь чем-то стоящим, как и те художники, которых покупают,
выставляют, которым делают заказы.
Это ощущение меня больше не покидало. Я чувствую, что я... я его заслужила.
Поэтому вам, наверное, следует знать, что
настроена я достаточно решительно. Все-таки самое важное для меня сейчас -
отыскать для моих работ какую-то аудиторию.
Фиби сделала несколько глотков вина и смахнула со лба прядь. Некоторое
время Родди молчал.
- Думаю, нам вот что нужно будет сделать, - наконец сказал он. - Завтра
мы посмотрим все ваши картины еще раз и
поймем, что тут можно устроить. - Фиби кивнула. - А теперь, мне кажется, нам
лучше отправиться в постель. - Она
вопросительно на него посмотрела. - Порознь, - добавил он.
- Хорошо.
Они вместе поднялись по Большой лестнице и у входа в Восточный коридор
чопорно пожелали друг другу
спокойной ночи.
4
На кровати под балдахином Фиби почувствовала себя крошечной. Матрас был
мягок и кочковат, и, хотя она
намеревалась лечь с того краю, что ближе к окну, тяжесть собственного тела
увлекла ее в глубокую яму в центре. Когда она
шевелилась, кровать немилосердно скрипела; но и весь дом, казалось, беспрестанно
поскрипывал, постанывал, шелестел или
нашептывал что-то, будто ему очень неуютно. Чтобы как-то отвлечься от этой
тревожной музыки, Фиби попробовала
сосредоточиться на странных событиях дня. В целом она была довольна тем, как все
обернулось с Родди. Еще по пути в
Уиншоу-Тауэрс она после множества сомнений решилась-таки с ним переспать, если
он выставит это непременным
условием продвижения ее работ, однако была рада, что все обернулось иначе. Из их
совместного уик-энда начинало
вырисовываться нечто гораздо лучше и неожиданнее - взаимопонимание. Она осознала
даже - к своему немалому
удивлению, - что начинает доверять Родди. И, согретая такой мыслью, она
позволила себе пофантазировать: подобным
фантазиям время от времени предаются все художники, сколь ни благовидны их
намерения и незыблемы принципы. То
была фантазия об успехе; фантазия о признании и славе. Амбиции Фиби были слишком
скромны, чтобы мечтать о
всемирной славе и серьезном богатстве, но она мечтала, как бывало и раньше, о
том, что ее работы увидят и оценят другие
художники; что ее работы коснутся жизни и обогатят восприятие хоть нескольких
зрителей; что ее выставка пройдет,
возможно, в родном городе и она сможет хоть что-то вернуть тем людям, с которыми
выросла, как-то отплатить родителям
за то, что верили в нее, за их терпение, которое было так ценно, когда ее острее
всего терзали сомнения в своих силах. При
мысли о том, что хоть какая-то часть этого - или же все сразу? - теперь,
возможно, каким-то чудом состоится, Фиби
вытянула ноги под серыми несвежими простынями, и в вороватые шорохи дома вплелся
целый хор восхитительных
скрипов.
Но тут ее слуха коснулся и другой шум. Он доносился от двери, которую
Фиби предусмотрительно заперла перед
тем, как улечься. Она осторожно приподнялась на кровати и дотянулась до
настольной лампы, озарившей комнату тусклым
и бесполезным свечением. Фиби посмотрела на дверь и неожиданно почувствовала
себя героиней низкобюджетного и не
слишком оригинального фильма ужасов. Ручка двери поворачивалась. Стоя в
коридоре, кто-то пытался проникнуть внутрь.
Фиби спустила ноги с кровати и на цыпочках приблизилась к двери как была - в
полосатой сорочке из плотного хлопка, что
застегивалась спереди и доходила почти до коленей.
- Кто здесь? - спросила она голосом храбрым, но слегка дрогнувшим, после
того как ручка дернулась еще несколько
раз.
- Фиби? Вы не спите? - То был шепот Родди. Она раздраженно выдохнула.
- Разумеется, не сплю, - ответила она, отпирая дверь. - Если раньше и
спала, то теперь уж точно нет.
- Можно войти?
- Наверное.
Фиби открыла дверь, и Родди в атласном кимоно проскользнул внутрь и
присел на край кровати.
- В чем дело?
- Присядьте на минуточку.
Она села рядом.
- Я не мог уснуть. - Дальнейших объяснений, видимо, ждать не приходилось.
- И что?
- И подумал, что стоит зайти посмотреть, как вы тут.
- Я тут отлично. Поверьте, за последние полчаса или около того я не
успела подцепить никаких смертельных
болезней.
- Нет, я в том смысле... то есть, я зашел убедиться, что вы не слишком
расстроились.
- Расстроилась?
- Из-за моей сестры и... не знаю, всего остального. Мне показалось, что
все это для вас чересчур.
- Очень мило с вашей стороны, но со мной все в порядке. В самом деле. Я
еще тот крепкий орешек - Она
улыбнулась. - Вы уверены, что зашли только для этого?
- Ну разумеется. Э-э... почти не сомневаюсь. - Он придвинулся чуть ближе.
- Я лежал в постели, если хотите знать,
и вспоминал ту историю, что вы мне рассказали. Как вы сожгли все свои картины. И
вот о чем я подумал - поправьте меня,
если я ошибаюсь: такую историю вы бы не стали рассказывать кому попало. Мне
пришло в голову, что, возможно, - он
обнял ее за плечи, - я вам даже начал немного нравиться.
- Возможно. - Фиби еле заметно отодвинулась от него.
- Между нами возникло какое-то чувство, разве не так? Это ведь не просто
игра моего воображения. Там, внизу,
между нами что-то началось.
- Возможно, - повторила Фиби.
Голос ее оставался бесцветен. Она словно отстранилась от происходящего и
сначала даже едва заметила, что Родди
мягко поцеловал ее в губы. Хотя на второй поцелуй внимание обратила, - вернее,
на язык, скользнувший между ее влажных
губ. Она кротко оттолкнула Родди:
- Послушайте, мне кажется, это не очень хорошая мысль.
- Правда? Тогда давайте я скажу вам, какая мысль хорошая. Тринадцатое
ноября.
- Тринадцатое ноября? - переспросила она, смутно осознавая, что Родди
расстегивает ее сорочку. - А что
тринадцатого ноября?
- Открытие вашей выставки, разумеется. - Он расстегнул три последние
пуговицы.
Фиби рассмеялась:
- Вы серьезно?
- Еще как серьезно. - Он высвободил из сорочки ее плечи. В тусклом свете
настольной лампы ее кожа выглядела
безупречной и золотистой - почти охряной. - Я заглянул к себе в календарь.
Раньше у нас просто не получится.
- Но ведь вы еще не посмотрели работы. - Его палец вел линию по ее шее,
через ключицы и ниже.
- Придется кое-что перетасовать. - Родди, снова поцеловал ее в губы,
раскрывшиеся от удивления. - Но кому какое
дело? - Он отвел полы сорочки еще дальше и прошелся ладонью по груди Фиби.
Она почувствовала, что ее толкают на подушки. Пальцы гладили ее бедро
изнутри. Перед глазами все плыло. До
тринадцатого ноября всего шесть недель. Хватит ли у нее работ для приличной
выставки? Таких, какими она понастоящему
довольна? Хватит ли у нее времени дописать два больших холста,
оставшихся в студии? От прилива
возбуждения Фиби ощутила слабость и головокружение. Ее ум был настолько занят
скачками по открывшимся
возможностям, что проще всего ей показалось позволить Родди улечься на нее
сверху. Он отбросил кимоно в сторону,
обнажив сильные руки и безволосую грудь, его колени втерлись меж ее ног, а язык
прилежно обрабатывал ее сосок до тех
пор, пока в ней вновь не вспыхнула потребность сопротивляться, и все ее тело
напряглось.
- Послушайте, Родди... нам нужно об этом поговорить.
- Я знаю. Нам о сотне разных вещей нужно поговорить. Например - о ценах.
Вопреки себе, Фиби отозвалась на движение его руки и еще дальше развела
ноги в стороны.
- О... ценах? - с усилием переспросила она.
- Мы должны задрать их как можно выше. У меня есть японские клиенты,
готовые платить по тридцать-сорок
тысяч за большой холст. Семь на девять - что-то типа того. Абстрактные работы,
пейзажи, минимализм, что угодно. Им
безразлично. Кстати, вам так приятно?
- Тридцать-сорок?.. Но я никогда не писала ничего настолько... Да, да,
очень, очень приятно.
- Не шевелитесь минуточку.
Родди скатился и вытащил что-то из ящика тумбочки. Фиби услышала шелест
разрываемого пакетика, резинку с
хлюпом развернули.
- Разумеется, выставку мы потом перевезем в Нью-Йорк, - сказал Родди,
сидя к ней спиной. Его пальцы работали с
проворством, рожденным долгой практикой. - После того как несколько недель
работы повисят в Лондоне. У меня есть
нечто вроде партнерского соглашения с одной галереей там, поэтому проблем не
предвидится. - Он убрал обертку в
тумбочку и вытянулся на спине. - Ну, что скажете?
- Мне кажется, вы обезумели, - радостно хихикнула Фиби. Прочтя в его
глазах приглашение, она встала над ним на
колени, и ее волосы опахнули его лицо. - И еще мне кажется, что этого мне делать
не следует.
Но она это сделала.
Вскоре Родди уснул. Спал он на боку, лицом к стене, заняв три четверти
постели. Фиби лишь периодически
задремывала: ее мысли все еще плясали под музыку обещаний, ее омывали видения
вящей славы. В какой-то момент ее
разбудили голоса, донесшиеся из-за окна. Отогнув штору, Фиби увидела две фигуры
с молотками - они гонялись друг за
другом по залитой светом лужайке. Визгливый хохоток Хилари переплетался со
смущенным смехом Конрада,
объяснявшего, что он "не очень смыслит в крокете". Оба, судя по всему, были в
чем мать родила.
Фиби легла снова, попробовала подвинуть Родди, ей это не удалось и
другого выбора не осталось - только
прижаться к его спине. Правда, еще она попыталась положить руку ему на плечо, но
с таким же успехом можно было
обнимать мраморную колоду.
Проснулась Фиби от громких стонов, доносившихся откуда-то из дальней
комнаты. В постели она была одна,
погода снаружи - серая и моросливая. Времени, как она догадалась, - где-то между
девятью и десятью утра. Торопливо
надев поверх ночной сорочки блузку и брюки и сунув босые ноги в туфли, Фиби
вышла в коридор на разведку. Мимо
хромал Гимор с подносом, на котором застыли остатки недоеденного завтрака.
- Доброе утро, мисс Бартон, - холодно просипел он.
- Что-то случилось? Похоже, кому-то очень больно.
- Боюсь, мистер Уиншоу страдает от последствий моей вчерашней
неосторожности. Ушиб гораздо серьезнее, чем
мы думали.
- А за врачом послали?
- Доктор, насколько я понимаю, предпочел бы, чтобы его не беспокоили в
воскресенье.
- Тогда я сама на него взгляну.
Это предложение было встречено ошеломленным молчанием.
- Видите ли, я по профессии медсестра.
- Едва ли это будет пристойно, - пробормотал дворецкий.
- Очень жаль.
Фиби быстро прошагала по коридору до двери, из-за которой доносились
стоны, постучала и деловито вошла.
Мортимер Уиншоу, чье бледное и перекошенное лицо она заметила накануне в окне
спальни, сидел в постели, стиснув
пальцами край одеяла и сжав от боли зубы. Когда Фиби вошла, он открыл глаза,
чуть ахнул и натянул одеяло до самого
подбородка, точно приличия требовали скрыть заляпанную яичным желтком пижаму.
- Вы кто? - спросил он.
- Меня зовут Фиби, - ответила она. - Я друг вашего сына. - Мортимер
презрительно фыркнул. - А кроме того, я
медсестра. Я услышала ваши стоны и подумала, что сумею чем-нибудь помочь. Должно
быть, вам не очень хорошо.
- А откуда мне знать, что вы настоящая медсестра? - спросил он, секунду
помедлив.
- Придется просто поверить. - Она выдержала его взгляд. - Где болит?
- Вот здесь везде. - Мортимер откинул одеяло и спустил пижамные штаны.
Вся правую ляжку занимал огромный
кровоподтек - Олух неуклюжий, этот дворецкий. Наверное, хотел меня прикончить.
Фиби осмотрела ушиб, потом стянула штаны совсем.
- Дайте знать, если больно.
Она приподняла ему ногу, проверяя подвижность бедра.
- Еще б не больно, черт возьми, - проворчал Мортимер.
- По крайней мере, ничего не сломано. Думаю, хватит болеутоляющего.
- Пилюли вон там, в комоде. Сотни.
Фиби протянула ему две таблетки копроксамола и стакан воды.
- Сейчас приложим лед. Опухоль спадет быстрее. Вы не возражаете, если я
сниму эту повязку?
На его голени болтался пожелтевший бинт, сменить который следовало давно.
Под ним открылась гнойная язва.
- А чего ради этот вероломный недомерок, сынок мой, таскает сюда
медсестер? - спросил старик, пока она
разматывала бинт.
- Еще я пишу маслом, - пояснила Фиби.
- Вот оно что. И как?
- Об этом не мне судить.
В комоде она нашла вату, в ванной набрала воды и принялась промывать
язву.
- У вас нежные пальцы, - сказал Мортимер. - Художница и медсестра. Тактак.
Обе профессии довольно
ответственные, я бы сказал. У вас своя студия?
- Нет, не собственная. Делю ее с подругой.
- Это не очень хорошо.
- Справляюсь. - Фиби отрезала чистый бинт и начала обертывать тощую,
хрупкую голень. - Когда последний раз
меняли повязку?
- Доктор приезжает раза два в неделю.
- А нужно каждый день. Сколько вы прикованы к креслу?
- Год или около того. Все началось с остеоартрита, а потом эта язва. - Он
некоторое время наблюдал за ее
действиями. - А вы хорошенькая, а? - Фиби улыбнулась. - Приятно для разнообразия
увидеть здесь девушку.
- Если не считать вашей дочери, вы имеете в виду?
- Кого - Хилари? Только не говорите мне, что она тоже здесь.
- Вы что, не знали?
Губы Мортимера сжались.
- Позвольте предупредить вас насчет моей семейки, - сказал он наконец, -
если вы сами еще во всем не разобрались.
Это самая мерзкая, жадная и жестокая банда жмотов и предателей, что только
ползала по земле. Включая моих собственных
отпрысков.
Фиби, собравшаяся было затянуть узел, замерла и удивленно подняла взгляд.
- У меня в семье было только два приличных человека: мой брат Годфри, но
он погиб в войну, и моя сестра Табита,
которую им удалось упрятать в психушку почти на полвека.
Ей почему-то совсем не хотелось этого слышать.
- Я схожу за льдом, - сказала она, поднимаясь.
- Пока вы не ушли, - остановил ее Мортимер у самой двери. - Сколько вам
платят?
- Простите?
- Ну, в больнице или где вы там работаете?
- О. Не очень много. Вообще-то... очень и очень немного.
- Переходите работать ко мне, - сказал он. - Я положу вам достойное
жалованье. - Немного подумав, он назвал
пятизначную цифру. - За мной здесь совсем не смотрят. Даже поговорить не с кем.
А вы бы могли здесь рисовать. В
половине этих комнат все равно никто не живет. У вас была бы своя студия -
настоящая, большая.
Фиби рассмеялась.
- Как мило с вашей стороны. Самое забавное - если бы вы попросили меня об
этом вчера, я бы, вероятно,
согласилась. Но, похоже, я насовсем оставлю медицину.
Мортимер хмыкнул и недобро произнес:
- Я бы на это не рассчитывал.
Но Фиби его уже не слышала.
Покончив с неотложной помощью, Фиби умылась, оделась и вышла в столовую,
где Гимор уже убирал тарелки и
супницы.
- А я так надеялась позавтракать, - сказала она.
- Завтрак уже подавали, - ответил дворецкий, не повернув головы. - Вы
опоздали.
- Я могла бы сделать себе тост. Можно где-нибудь здесь найти тостер?
Гимор взглянул на нее как на сумасшедшую.
- Боюсь, это исключено. Остались холодные почки. Больше ничего. И еще
немного требухи.
- Ну и ладно. А вы случайно не знаете, где сейчас Родди?
- Молодой хозяин Уиншоу, насколько мне известно, в настоящее время
пребывает в библиотечном флигеле. Равно
как и мисс Хилари.
Гимор выдал Фиби набор инструкций, как добраться до библиотеки, и она,
выполнив все до единой буквально,
оказалась в какой-то подвальной прачечной. Нимало не смутившись, Фиби снова
поднялась наверх и минут десять
побродила по коридорам, пока не услышала из-за полуотворенной двери хохот брата
и сестры. Толкнув дверь, она оказалась
в просторной комнате - одновременно промозглой и душной. Родди и Хилари
разложили на столе ее папку и быстро
просматривали листы, едва глянув на один и сразу хватаясь за другой. Хилари
подняла голову и осеклась, увидев в проеме
Фиби.
- А-а, - произнесла она, - никак сама Флоренс Найтингейл"Флоренс
Найтингейл (1820-1910) - британская
медсестра, имя которой стало нарицательным для обозначения милосердия.". Гимор
рассказал нам о вашей миссии
милосердия.
- Вы хотите, чтобы я вам что-нибудь поясняла? - спросила Фиби,
проигнорировав Хилари и подходя к Родди.
- Наверное, я вас, пташки, должна оставить поворковать наедине.
Спланировать ваше блистательное будущее, -
сказала Хилари. - Коктейль на террасе через полчаса, если вам интересно.
- Давай через четверть, - ответил Родди. - Много времени это не займет.
Хилари закрыла за собой дверь, и он возобновил свой бессвязный просмотр.
В душе у Фиби трепыхнулось
предчувствие. Она не знала, чего бояться больше - его молчания насчет ее работ
или его нежелания, по крайней мере до сих
пор, хоть как-то признать, что между ними ночью что-то произошло. Она встала с
ним рядом и легонько коснулась его
руки, но он не отреагировал. Фиби отошла к окну. Примерно через три минуты Родди
захлопнул папку. На столе осталась
единственная картинка - безыскусная акварель заснеженных крыш, остаток заказа
какой-то местной фирмы на
рождественские открытки, который она после многих колебаний согласилась
выполнить. Родди отошел с ней к стене и
повертел в руках, разглядывая на разной высоте, потом положил обратно на стол.
- За эту - пятьдесят.
Фиби не поняла.
- Простите?
- Если честно, это много больше того, что она стоит. Но я сегодня утром
щедр. Как хотите - можете не соглашаться.
- Вы предлагаете мне продать эту картину... за пятьдесят фунтов?
- Да. Она неплохо прикроет вон то сырое пятно, как вы считаете?
- А как же остальные?
- Остальные? Ну, должен признаться, я надеялся обнаружить нечто более
волнующее. Здесь я не вижу ничего, что
оправдает капиталовложения.
Фиби на минуту задумалась.
- Подонок, - наконец сказала она.
- Вовсе не нужно переходить на личности, - ответил Родди. - О вкусах не
спорят, тем паче - о вкусах всего мира.
Можете поверить, это штука субъективная.
- И это после того, что вы наговорили мне ночью.
- Так ночью я еще толком не видел ваших работ. Как вы сами неоднократно
мне указывали.
Фиби нахмурилась и глухо вымолвила:
- Это что - шутка?
- Дорогая моя. У галереи "Нарцисс" - международная репутация. Мне
кажется, шутить здесь изволите вы, если
всерьез полагаете, будто что-то из этой... студенческой мазни когда-нибудь
окажется на ее стендах.
- Понятно. - Фиби посмотрела в окно, покрытое толстым слоем пыли. - Не
слишком ли далеко мы забрались, чтобы
по-быстрому перепихнуться? Я к тому, что ваши критерии в этом отношении мне не
известны, но едва ли они слишком
высоки.
- Ну разумеется, я имел удовольствие наслаждаться вашим обществом весь
уик-энд. Не принимать этого в расчет
тоже нельзя. Останетесь на ланч, я полагаю?
Фиби резко вдохнула и двинулась к нему:
- Склизкий кусок дерьма. Вызови мне такси. Немедленно.
- Как угодно. Я распоряжусь, чтобы машина ждала вас в конце аллеи.
То были его последние слова, сказанные ей. Родди закрыл за собой дверь, и
Фиби осталась одна - оглушенная,
приниженная габаритами огромной комнаты. На следующие несколько часов ей удалось
закупорить в себе ярость, онеметь
и смотреть на мир стальным взором. Таксисту, доставившему ее до станции в Йорке,
Фиби не отвечала всю дорогу: его
неиссякаемый поток пустой болтовни радиопомехами бессмысленно шелестел в ее
горячечном мозгу. Она ничего не
отвечала ни соседям по купе в поезде, ни пассажирам в автобусе, который довез ее
до дома. И только войдя к себе в спальню
и обнаружив, что Дэррен не только не убрал свои гири и штангу, но еще и разбил
гантелей стекло на ее любимой
литографии Кандинского"Василий Кандинский (1866-1944) - русский художникабстракционист.",
Фиби рухнула на
кровать и разрыдалась в голос. Слезы вытекли быстро - чистые и соленые от
ненависти.
В конце недели она позвонила Мортимеру и сообщила, что передумала и
готова принять его предложение. Тот
обрадовался настолько, что сразу поднял ее жалованье еще на две тысячи.
Более года спустя Фиби стояла в углу галереи с липким бокалом в руке -
вино нагрелось, и пить его было
неприятно - и нисколько не жалела о принятом тогда решении. Она радовалась
возможности вырваться из квартиры, где
жить становилось все труднее. Правда, Мортимер оказался весьма привередливым
пациентом (склонным к необузданным
преувеличениям своих недугов), а также неприятным собеседником (неспособным
надолго сосредоточиться ни на одной
теме, кроме маниакальной, граничащей с кровожадностью ненависти к собственному
семейству), но ей приходилось
проводить с ним лишь несколько часов в день. Оставшееся время она была вольна
заниматься собственными делами - на
втором этаже ей выделили под студию просторную комнату с хорошим светом. Жизнь
чуть ли не затворническая, однако ее
друзья могли оставаться на ночь, а время от времени ей разрешали брать выходные.
Фиби не хватало самоуважения и
ощущения собственной полезности, которыми она наслаждалась, будучи патронажной
сестрой, но она утешала себя
мыслью, что скоро вернется к этой работе. Нет, она не собиралась бросать
Мортимера, все более зависевшего от нее. Просто
было очевидно, что следующая тяжелая болезнь станет для него последней.
Родди, судя по всему, понятия не имел, что она живет в Уиншоу-Тауэрс:
после их совместного уикэнда он не
навестил отца ни разу. Когда подошел день рождения Мортимера, он выполнил
сыновний долг, отправив родителю
открытку и приглашение на последний закрытый показ в галерее, полностью отдавая
себе отчет, что прикованный к
инвалидному креслу отец приехать не сможет. С угрюмой улыбкой Мортимер отдал
приглашение Фиби и позволил
съездить, если ей захочется. И вот она здесь.
Когда пренебрежение прочих гостей осточертело, Фиби собралась было
подойти к Майклу и напомнить о себе, но
увидела, как тот со своим спутником надевают пальто, готовясь уходить. Оставив
недопитый бокал на столе, Фиби
протолкалась через публику и вышла следом. Увлеченная беседой пара успела
изрядно удалиться - бежать за ними не имело
смысла. Фиби провожала их взглядом, пока они не свернули за угол, затем
поежилась и застегнула куртку. Кусачий
ноябрьский холод давал о себе знать. Она посмотрела на часы и поняла, что успеет
на последний поезд в Йорк
Ноябрь 1990
- Давайте покинем сие омерзительное сборище. - Финдлей взял меня за руку
и жестом обвел экспозицию. - Все эти
безделушки, побрякушки, аляповатые чепуховины прогнившего общества - не будем
больше оскорблять ими своих взоров.
Вонь неправедно нажитого богатства и самодовольства ошеломляет меня. Я ни
единого мгновения долее не вынесу
общества этих людей. На свежий воздух, ради всего святого.
С такими словами Финдлей доволок меня до дверей и на улицу - в холодную и
колючую ночь Пикадилли.
Оказавшись снаружи, он тяжело оперся о стену, прижав ко лбу запястье одной руки,
а другой обмахивая бледное
...Закладка в соц.сетях
