Жанр: Драма
Какое надувательство
...Полагаю, о небольшой мастурбации не может быть и речи?
- Боюсь, что нет. Но еще одна чашка чаю не помешала бы.
Сконфуженный Финдлей удалился на кухню, а я извлек бумажник и последовал
за ним.
- Не знаю, чего вы от нее ожидаете, - сказал я, вынимая крохотный, туго
свернутый клочок бумаги и разглаживая
его на кухонном столе. - Я уже писал в своей книге, что это всего лишь записка,
в которой Лоренс просит доставить ужин к
нему в кабинет. Она абсолютно ничего не доказывает, если, вероятно, не считать
безумия Табиты.
- Думаю, судить об этом лучше мне, если не возражаете. - Финдлей достал
из кармана рубашки бифокальные очки и
нагнулся над уликой, избегавшей его почти тридцать лет. Стыдно признаться, но
меня охватило злорадство, когда я
заметил, как его лицо омрачилось разочарованием.
- О, - только и вымолвил он.
- Я предупреждал.
Записка Лоренса состояла из трех слов, мелко накорябанных заглавными
буквами. КРЕКЕР, СЫР и СЕЛЬДЕРЕЙ.
Засвистел чайник Финдлей выключил газ, наполнил заварник и снова нагнулся
над столом. Почти минуту он
рассматривал записку - переворачивал ее, вертел, держал против света, нюхал, -
чесал в затылке и перечитывал несколько
раз вслух.
- И это все? - наконец спросил он.
- Все.
- Ну что ж, тогда дело ясное. Она совсем спятила.
Он приготовил чай, и мы гуськом вышли в гостиную, где несколько минут
просидели в молчании: я -
выжидательно, он - сердито и задумчиво. Встал он всего один раз - посмотреть на
записку, оставшуюся на кухонном столе, -
потом вернулся с нею, не говоря ни слова. Через некоторое время, хмыкнув,
положил ее перед собой на стол и произнес:
- Теперь вам, полагаю, хочется услышать остальное.
- Если не возражаете.
- Осталось немного. В тот вечер мы договорились отобедать с Фаррингдоном.
Скарборо не славился изысканной
кухней даже в те годы, однако имелся небольшой итальянский ресторанчик, где я,
как об этом знала вся округа, часто бывал
- с целью соблазнения, Майкл, буду с вами предельно откровенен. Именно там мы с
Фаррингдоном распили несколько
бутылочек кьянти. Семейство Уиншоу как раз садилось за свой жалкий семейный
обед. - Финдлей сокрушенно покачал
головой. - То была последняя трапеза Фаррингдона. Я и помыслить тогда не мог. Не
знал даже, что они с Табитой сплели
какой-то заговор. Конечно, сейчас мне все видится очень ясно. Годы затаенной
ненависти; абстрактные надежды на
возмездие, неожиданно обретшие конкретность. Эти долгие тайные беседы с ней,
должно быть, разожгли в нем
смертоносное бешенство. Я могу лишь догадываться о связи, что выковалась тогда
между злополучными соучастниками
преступления, о данных клятвах, о принятых присягах. Как легко себе представить,
Фаррингдон был мрачен и не очень
склонен к разговорам, что по недалекости своей я отнес на счет усталости от
поездки. Видите ли, на несколько дней он ездил
в Биркенхед и вернулся только накануне. В то время я не видел никакой особой
цели в его путешествии, но к концу нашего
ужина он соблаговолил объясниться.
Мы уже собирались покинуть ресторан, когда он привлек мое внимание к
большому коричневому конверту, с
которым пришел. Именно за ним, судя по всему, он и ездил домой. "Мистер Оникс, я
хочу попросить вас об одной услуге, -
сказал он. - Я хочу, чтобы вы приглядели вот за этим - всего несколько часов. И
дайте мне слово, что, если я не появлюсь у
вас в конторе завтра утром в девять, вы передадите его лично в руки мисс Уиншоу
- и как можно скорее". Поручение
показалось мне необычным, о чем я и сообщил, но он наотрез отказался разглашать
подробности предприятия, в которое
намеревался пуститься в столь неподобающее время суток. "По крайней мере
скажите, что внутри", - взмолился я, и,
надеюсь, вы согласитесь, что просьба моя была резонна. Поколебавшись несколько
мгновений, Фаррингдон ответил: "Моя
жизнь". Несколько театрально, как по-вашему? Я попытался разрядить атмосферу,
заметив, что если в конверте вся его
жизнь, то ее, видимо, не очень много. В ответ он горько рассмеялся: "Разумеется,
ее немного. Вот то, до чего меня довело
предательство одного человека, - несколько документов, несколько сувениров былой
службы в Королевской авиации и
единственная фотография; тот след, что мне удалось оставить за последние
двадцать лет. Я хочу, чтобы это осталось у нее.
Она не безумна, мистер Оникс, я твердо знаю. Ее не имели права запирать там. Но
свершилась ужасная несправедливость, и
что бы ни случилось со мной, она - человек, что хранит о ней память".
Что ж - я взял конверт, и мы пожелали друг другу спокойной ночи. Я уже
понимал, что заваривается нечто
смертельно опасное, но в мои обязанности не входило мешать... судьбе, року,
назовите как угодно. Я осознавал, что
события, свидетелем которых я невольно стал, должны прийти к логическому концу.
И мы отправились каждый своей
дорогой: я - в постель, а Фаррингдон, как мне впоследствии стало известно, вопервых
- угонять машину какого-то
бессчастного горожанина, что для человека его способностей было делом пустячным,
а затем в Уиншоу-Тауэрс, дабы
проникнуть в дом через окно библиотеки, оставленное для него открытым Табитой,
как я предполагаю, и совершить свое
пагубное покушение на жизнь Лоренса.
Я задумался над рассказом Финдлея.
- Судя по тому, как вы его описали, я бы решил, что ему не составит труда
прикончить такого заморыша, как
Лоренс.
- Возможно, и так. Но у Лоренса за много лет скопилась масса врагов, и,
вероятно, он счел стоящим научиться от
них обороняться. Кроме того, он был готов в тот вечер к каким-то неприятностям,
почувствовав: что-то затевается.
Фаррингдон наверняка рассчитывал застать Лоренса врасплох, если это возможно, но
готов спорить - он не отказал себе в
удовольствии сказать ему несколько слов. Скорее всего, упущенные мгновения
оказались критическими.
- А затем, я полагаю, когда он не появился у вас на следующее утро, вы
отправились прямиком в поместье?
- Вы изумительно предугадываете мои действия, Майкл. Ваша способность к
предвидению бежит всяческих
определений. Я оказался там, едва пробило десять. Вы, вероятно, знаете, что,
хотя само поместье видно через торфяники
издалека, подъехать к Уиншоу-Тауэрс можно только по сплошь заросшей аллее. Без
лишних трудностей я спрятал машину
в стороне от дома и прибыл к подъезду пешком, не привлекая ничьего внимания. В
те дни - кто знает, возможно, он до сих
пор там - поместье патрулировал крайне мрачный и не располагающий к себе
дворецкий по фамилии Гимор, и я
подозревал, что, несмотря на всеобщее смятение, мои шансы избежать встречи с ним
весьма невелики. Поэтому я выждал
момент, когда он скрылся в направлении надворных построек с каким-то поручением,
и без труда запудрил мозги какому-то
недоумку из челяди. Если мне не изменяет память, я представился коллегой доктора
Куинса.
- Семейного врача.
- Совершенно верно, некоего знахаря, получавшего раз в три-четыре года
взятку, чтобы Табита надежно оставалась
под замком. Его авто я заметил на дороге в нескольких милях от поместья, а
потому знал, что свой визит он уже совершил.
При входе я сказал, что он попросил меня высказать независимое суждение. Как мне
передать впечатление от состояния
рассудка Табиты в то утро? Она рассказала мне, что произошло, - довольно
спокойно, без видимых признаков шока или
потрясения. Однако под ее самообладанием я уловил такое отчаяние, такое
разочарование... Последняя надежда разбилась
вдребезги, глоток свободы иссяк, будущее отняли... Я отнюдь не сентиментален,
Майкл, женские чувства мне совершенно
чужды, однако в то утро, как бы нелепо это ни казалось, сердце мое едва не
разорвалось. Я вручил Табите конверт
Фаррингдона; она положила его в свой бювар, не распечатав, и тут в дверь
постучали - то заглянул попрощаться Мортимер.
У меня имелось лишь несколько секунд, чтобы спрятаться. Одним прыжком я оказался
в ее гардеробной, прикрыл за собой
дверь, а Табита вновь взяла свое вязанье, погрузившись в привычную отрешенность.
Разговор их был краток. Когда я смог
вынырнуть из укрытия, мы с нею обменялись лишь несколькими словами. У нее в
кошельке имелась значительная сумма,
и Табита настояла на том, чтобы уплатить мне за услуги сполна. После чего я
откланялся, выскользнул из дома через
черный ход и кружным путем вернулся к машине; на этом закончились мои
профессиональные отношения с Табитой
Уиншоу. С тех пор я ее больше не видел.
Финдлей уставился перед собой. Казалось, его охватила глубочайшая
меланхолия, я даже не нашелся что сказать.
- Было великолепное утро, - вдруг снова заговорил он. - Яркое солнышко.
Синева неба. Золотеют листья. Вы
бывали в тех краях, Майкл? Иногда меня туда очень тянет - по сию пору. УиншоуТауэрс
стоит на краю Спонтонской
пустоши, и, не в силах сразу вернуться в город, я остановил машину в укромном
месте и несколько часов просто гулял,
обдумывая странности последних недель - что все это означало и с чем я остался.
В тот день, наверное, в почву были
брошены семена моей решимости перебраться в Лондон. Было воскресенье, но
гуляющих почти не наблюдалось. Я бродил,
предоставленный самому себе, а солнце милостиво светило на все мои замыслы и
решения.
- Вам повезло, - сказал я. - Я тоже помню то воскресенье, но тогда лило
как из ведра. По крайней мере там, где жил
я.
- Бросьте, Майкл, вы преувеличиваете, - недоверчиво похмыкал Финдлей. - В
то время вы были совсем
несмышленышем. Как может ваша память отличать в такой дали один день от другого?
- И тем не менее я помню его очень ярко. В тот день мне исполнилось
девять и родители повезли меня в Вестонсупер-Мэр.
Шел дождь, и мы отправились в кино. - Информация эта Финдлею, судя по
всему, показалась совершенно
бессмысленной, а поскольку нам обоим грозил ностальгический ступор, я решил, что
требуется быстро изменить тон беседы
- Так, ладно. Что вы собираетесь делать с этой запиской? Оставить у себя?
Он еще раз прочел бумажку и отдал ее мне.
- Нет, Майкл. Мне она больше без надобности. Текст я уже выучил наизусть.
- Вы разве не хотите химически анализировать ее или что-то еще? Искать
невидимые чернила?
- Насколько причудливые идеи приходят вам в голову, когда речь заходит об
искусстве сыска. По сравнению с
ними мои методы выглядят весьма прозаическими. Верно, я вас разочаровал.
Сарказм был скорее добродушным, чем ледяным, поэтому я решился подыграть:
- Это правда. Я вырос на диете из Эркюля Пуаро и Шерлока Холмса. Даже сам
писал детективные рассказы - когда
был маленьким. Разумеется, я надеялся, что вы окинете записку беспристрастным
взором, потом посмотрите из-под
полуопущенных век на меня и произнесете нечто внушительное. Например: "Это -
единственное в своем роде, мой дорогой
мистер Оуэн. Весьма и весьма".
Он улыбнулся.
- Ну, не все потеряно, Майкл. У нас еще осталась работа, которую мы можем
выполнить вместе, бескрайние
горизонты изысканий, а кроме того... - Он вдруг замолк - довольно неожиданно, -
и в глазах его, как мне показалось,
зажегся и погас огонек. - ...а кроме того... Знаете, ведь тут вы, пожалуй,
правы.
- Пожалуй, прав? В чем именно?
- Оно ведь в самом деле единственное - в своем роде. Вот самое странное.
- Боюсь, я потерял ход вашей мысли.
- Слово "крекер", Майкл. Оно ведь должно стоять во множественном числе.
Один крекер с сыром и веточкой
сельдерея. Не очень питательный ужин, а? Этим не наешься.
Я попробовал найти какое-то объяснение и довольно неуверенно выдавил:
- Но... это же было во время войны. Вероятно, пайки и все такое...
Финдлей покачал головой:
- Что-то мне подсказывает, что тяготы военного времени не сильно
коснулись хозяйства Уиншоу. Сомневаюсь, что
эти люди вообще способны затягивать потуже ремни. Нет, все это гораздо
интереснее, чем я предполагал. Придется еще
немного пораскинуть мозгами.
- Кроме того, там была еще одна загадка, не забывайте.
Финдлей выжидательно посмотрел на меня.
- Не помните? Все эти разговоры о том, что Та-бита якобы слышала голоса
немцев из спальни Лоренса. Она даже
заперла его на ключ, но оказалось, что в это время он был в бильярдной.
- Ну, этому, разумеется, есть вполне правдоподобное объяснение. Однако,
чтобы его проверить, придется нанести
визит в дом. Пока же, думаю, можно попробовать подойти к проблеме с другого
конца.
- В смысле?
- Во всей этой истории есть одна часть, элемент, торчащий, как
пресловутая заноза в пальце. Один актер, которому
на сцене с партнерами настолько не по себе, что поневоле задумаешься, не забрел
ли он сюда из совершенно другой пьесы.
Я имею в виду вас, Майкл.
- Меня? А я тут при чем? Я вообще в этой истории случайно. На моем месте
мог оказаться кто угодно.
- Естественно, мог. Но не оказался. Оказались вы. И этому есть какая-то
причина, и мы даже способны ее отыскать.
Скажите, Майкл, вам не пора встретиться с Табитой Уиншоу? Ведь, знаете, век ее
не настолько долог.
- Каюсь, я все время откладывал нашу встречу. Но у меня почему-то
сложилось ощущение, что этого не очень
хочется издателям.
- Ах да, ваши непостижимые издатели. Еще та компания. На меня большое
впечатление произвела обстановка их
офиса - вернее, то, что удалось разглядеть во время моего краткого
неофициального визита. Я даже прихватил с собой одну
их брошюру, если вас это не шокирует. - Дотянувшись до письменного стола, он
покрутил передо мной дорогим глянцевым
каталогом и пролистнул несколько страниц. - Список явно эклектичен, -
пробормотал он. - Возьмите, к примеру, вот это:
"Прямо Фрицу на башку: беспечный отчет о бомбардировках Дрездена", автор -
командир эскадрильи "Яблочко"
Фортескью, награжден крестом Виктории. Должен сказать, звучит уморительно. Вот
еще в глаза бросается: "Лютеранский
подход к фильмам Мартина и Льюиса"Дин Мартин (Дино Крочетти, 1917-1995) и Джерри
Льюис (Джозеф Левин, р. 1926)
- дуэт американских комиков и певцов, существовавший с 1946 по 1957 г."". А как
вам нравится "Плинтусы от А до Я"
преподобного Дж У. Чечевиджа? "Несравненный справочный материал в удобном
карманном формате", как здесь
говорится, "к его предшествующим революционным работам". Прямо рог изобилия, а?
- Что вы мне рассказываете, - ответил я. - Сам каждый год получаю на
Рождество посылку с таким богатством.
- Ну само по себе это довольно щедро, как вы думаете? Похоже, в их сфере
книгоиздания денежный поток не
иссякает. Этот тип, что управляет издательством, - Макгэнни, так? - должно быть,
умелый бизнесмен. У меня такое чувство,
что в его делишки не мешает заглянуть немного глубже.
Такой план дальнейшего расследования меня несколько разочаровал, и я не
удержался:
- Но что нам это даст? Как мы выясним, чем занимался Лоренс в 1942 году?
- Может, и ничего, Майкл. Но не исключено, что подлинная загадка - вовсе
не в этом.
- Так что именно вы предполагаете?
Финдлей выбрался из кресла и подсел ко мне на оттоманку.
- Я предполагаю, - сказал он, кладя свою старческую клешню мне на ляжку,
- что подлинная загадка - вы сами. И в
ее решении я намерен добраться до самого дна.
Кеннет:
- Мисс, вы случайно не знаете, где моя спальня?
Ширли грустно качает головой:
- Боюсь, что нет.
Кеннет:
- О. - Умолкает. - Простите. Я пойду.
Я размышлял над тем, как меня назвал Финдлей: "один актер, которому на
сцене с партнерами настолько не по
себе, что поневоле задумаешься, не забрел ли он сюда из совершенно другой
пьесы". Описание, как ни странно, очень
точное - именно так я раньше и рассматривал себя по отношению к семейству
Уиншоу. Например, в этот вечер...
Ширли колеблется - в ней собирается решимость:
- Нет. Постойте. - Делает повелительный жест. - Отвернитесь на минутку.
Кеннет отворачивается и упирается взглядом в зеркало, где видит
собственное отражение, а у себя за плечом -
отражение Ширли. Она стоит спиной к нему и через голову стаскивает комбинацию.
...Ушел от Финдлея, сел на 19-й автобус с ощущением привычного уныния,
что наполняло меня, пока ехал в ЮгоВосточный
Лондон; добрался до дому. Вся эта обыденность, слишком знакомая
обстановка превратили его рассказ и
прораставшие из него безумные готические кошмары в какую-то абсурдную
фантазию...
Кеннет:
- Э... секундочку, мисс.
Кеннет торопливо опускает зеркало - оно подвешено на шарнирах.
Ширли оглядывается на него:
- А вы милый. - Комбинацию она уже стянула и теперь начинает расстегивать
бюстгальтер.
...Неужели у этих нелепых людишек - те же тревоги, что у меня? Неужели у
них - те чувства, которые я способен
понимать и разделять? Ведь недостаточно просто сказать, что они из других
кругов. Все гораздо чрезмернее, предельнее:
они вообще принадлежат другому жанру существования. Тому, что по-настоящему
приводит меня в ужас...
Ширли спряталась за головой Кеннета.
Кеннет:
- Ну, э... симпатичное лицо - это еще, знаете ли, не все.
По-прежнему удерживая зеркало, он старается не смотреть в него, но время
от времени совладать с собой не может.
При каждом взгляде лицо его слегка кривится физической болью. Ширли надевает
ночную сорочку.
...А за несколько последних лет едва не вынудил меня утратить, как я
теперь понимал, все ощущение того, как
нужно жить. Фактически чуть не убил меня - или, по крайней мере, усыпил: вызвал
такой паралич, от которого я, быть
может, никогда бы не оправился, не постучи в дверь Фиона и не сними
воспроизведение со стоп-кадра...
Кеннет:
- Не все то золото, что блестит.
Ширли выныривает из-за его головы, тело уже закутано в короткий халатик:
- Теперь можете повернуться.
Он оборачивается и смотрит на нее. Кажется, он доволен.
- Ничего себе. Весьма вызывающе.
Я выключил телевизор. Кеннет и Ширли сжались в светлую точку, а я пошел
на кухню налить себе еще выпить.
Всякий раз, заходя в кухню и видя свое отражение в оконном стекле, я
вспоминал о том вечере, когда впервые ко
мне заглянула Фиона и попросила поставить имя на ее подписном листе, а потом
снова и снова повторяла свою историю,
чтобы я все понял.
И вот - снова это отражение. Но если заглянуть за него - что там? Не
очень много. Хоть я и сновидец, до Орфея
Кокто мне далеко - это он мог проходить сквозь жидкие зеркала в невообразимые
миры. Нет, я больше похож на Кеннета
Коннора - и навсегда останусь похожим на него. Вечно буду удерживать себя, чтобы
не глянуть в зеркало на роскошную и
ужасающую реальность, что обнажается всего в нескольких дюймах у меня за спиной.
Вот только прошлым вечером я увидел новое отражение - мимолетно,
поскольку пришлось закрыть глаза пред его
красотой, однако было оно столь отчетливым, столь реальным, что даже сейчас я
пытаюсь распознать его следы, не до конца
веря, что у оконного стекла не может быть памяти.
...Les miroirs feraient bien de reflector davantage. Trots fois..."Совет
зеркалам - отразить нападение. Три раза (фр.)."
Фиона зашла с небольшим саженцем фуксии, который задумала прибавить к
джунглям, уже заполонившим все
свободные поверхности у меня в квартире. В старом джемпере и джинсах; выпить или
поболтать не осталась - ей хотелось
поскорее лечь, хотя на часах было всего восемь. Очевидно, на работе у нее
выдался трудный день, к тому же снова
поднялась температура. Несмотря на это, казалось, Фиона ищет предлог, чтобы не
уходить: проверила все до единого
растения, хотя я чувствовал, что мысли у нее заняты другим. Казалось, она хочет
что-то сказать - что-то очень важное. А
потом мы вышли в кухню, где горел яркий свет, и я снова спросил, точно ли она не
хочет пива, джина с тоником, водки с
апельсиновым соком или чего-нибудь еще. Тут она прислонилась к холодильнику и
спросила, не могу ли я оказать ей
услугу.
Я ответил, что да, конечно, разумеется. Фиона сказала:
- Вы не могли бы пощупать мне горло?
- Вам... горло? - переспросил я.
Она закинула голову, посмотрела на потолок и сказала:
- Только потрогайте. Потрогайте и скажите, что думаете.
Если это начало, подумал я, если так все должно начаться заново, то я
ожидал другого. Совсем другого. Ощущение,
что я владею ситуацией, испарилось; мне показалось, что я пикирую к земле. Точно
сомнамбула, я приблизился к Фионе и,
растопырив пальцы, самыми кончиками коснулся бледной кожи. Я медленно провел
рукой вверх, чувствуя пушок и
тончайшие волоски, покрывавшие мягкие изгибы шеи. Фиона стояла недвижно и
спокойно.
- Вот так? - спросил я.
- Еще раз. Левее.
Теперь я наткнулся на него сразу же - небольшое препятствие, плотный
комок размером с маслину где-то глубоко
под кожей. Я погладил его, потом нежно сжал большим и указательным пальцами.
- Больно?
- Нет.
- Что это?
- Не знаю.
- Что говорит врач?
- Ничего. Он не проявил особого интереса.
Я убрал руку и сделал шаг назад, пытаясь различить в ее сине-зеленых
глазах какую-нибудь подсказку. Фиона
смотрела на меня без выражения.
- У вас это было всегда?
- Нет. Я заметила несколько недель назад.
- Растет?
- Трудно сказать.
- Нужно к врачу.
- Он считает, что это неважно.
Мне больше нечего было сказать; я просто стоял перед нею, будто врос в
пол. Фиона еще с минуту рассматривала
меня, потом, замкнувшись окончательно, обхватила себя руками за плечи.
- Я действительно очень устала. Надо идти.
- Ладно.
Но прежде я еще раз положил руку ей на шею, и мы обнялись - сначала
неуклюже, но это не имело значения, мы
держались, а в конце уже просто цеплялись друг за друга: я льнул к ее молчанию
и, стараясь не смотреть на наше отражение
в оконном стекле, представлял себе этот клубок, сотканный из нитей ее
бессловесных страхов и моей голодной тяги к ней, -
который поможет нам выдержать все, какой бы ужас ни швырнуло нам будущее.
Дороти
Обнимать кого-нибудь и чтобы тебя обнимали в ответ - вот что самое
главное. Жена никогда не обнимала Джорджа
Бранвина, а последняя любовница у него была много лет назад. Тем не менее
объятиями - долгими, восторженными,
нежными - он наслаждался нередко. И чаще всего - украдкой, где-нибудь в темных
углах фермы, которую ему когда-то
нравилось называть своею. Последним добровольным объектом его домогательств
служил мясной теленок по кличке
Герберт.
Однако, вопреки местным сплетням, Джордж ни разу не вступал в половую
связь с животными.
Хотя сам он, вероятно, никогда над этим не задумывался, одним из самых
прочных его убеждений было такое:
жизнью, лишенной физической близости, едва ли стоит жить. У его мамы очень
здорово это получалось - трогать, ласкать,
обнимать и нежничать; ерошить волосы, хлопать по попке и подбрасывать на
коленях. Даже отец время от времени не
чурался крепкого рукопожатия или мужских объятий. Джордж вырос в твердой
уверенности, что подобные восхитительные
столкновения, подобные выплески неспровоцированных вольных чувств и составляют
самую суть нежных отношений.
Кроме того, весь ритм жизни на отцовской ферме в огромной степени диктовался
циклами воспроизводства, и Джордж
оказался, наверное, более других к ним восприимчив, ибо с ранних лет у него
развились здоровые сексуальные желания. И с
такими желаниями он едва ли мог найти себе менее подходящую спутницу жизни (хотя
выбора ему никто не предоставил),
чем Дороти Уиншоу, на которой он и женился весной 1962 года. Медовый месяц они
провели в отеле Озерного края с
видом на Дервент-Уотер; в том же самом отеле однажды липким июньским вечером
двадцать лет спустя Джордж оказался
опять. Напивался он в одиночестве. Хоть и затуманенный алкоголем, разум его все
равно рисовал неприятно отчетливые
картины их первой брачной ночи. Нет, Дороти не отталкивала его, но ее
непробиваемая пассивность оказалась лучшим
способом сопротивления; кроме того, помимо чистого презрения, Джордж различал в
ней скуку и насмешку. Что бы супруг
ни предлагал в виде предварительных ласк, его ищущие пальцы натыкались лишь на
сухость. Продолжать при таких
обстоятельствах было бы равнозначно изнасилованию (на которое у него не было
физических возможностей, не говоря обо
всем остальном). В последующие недели Джордж предпринял еще три-четыре попытки,
после чего тема была похоронена, а
с ней и надежды Джорджа. Оглядываясь теперь на минувшие дни сквозь алкогольный
туман, он понимал, насколько
смехотворно и абсурдно было надеяться на консумацию такого брака. У них с Дороти
- полная физическая
несовместимость. Их сексуальный союз невозможен так же, как невозможна случка
искалеченных индюков, которых
супруга его разводила посредством искусственного осеменения: их мясные грудки
столь раздуты годами химических
инъекций и селекционного отбора, что половые органы никогда уже не смогут
соприкоснуться друг с другом.
Почему же Джордж так и не возненавидел супругу? Потому ли, что она
обогатила его (в финансовом смысле), как
он и мечтать не смел? Или же немного гордился тем, что его тихую, старомодную
семейную ферму, управлявшуюся
дедовскими методами, Дороти превратила в одну из грандиознейших агрохимических
империй страны? Или же ненависть
оказалась смыта приливами виски, в которые он погружался каждодневно, все меньше
и меньше таясь от окружающих?
Как бы то ни было, они с Дороти давно вели раздельную жизнь. По рабочим дням она
уезжала в город, где на унылом
пустыре одной из дальних окраин громоздился четырехэтажный комплекс контор и
лабораторий - всемирная штаб-квартира
холдинга "Бранвин". Сам Джордж не появлялся там вот уже больше пятнадцати лет.
Не имея ни малейшей склонности к
бизнесу, ничего не соображая в науке и не испытывая ничего, кроме презрения к
играм в отроческие "змейки и лесенки" на
рынке ценных бумаг, которые, казалось, занимали всех без исключения директоров,
он предпочел уйти в фантазии о
прежних счастливых временах. На ферме после нововведений Дороти (она снесла все
постройки и заменила их бессчетными
рядами массивных инкубаторов из тусклой серой стали и теплицами с искусственным
климатом) чудом уцелел лишь один
маленький кирпичный коровник именно здесь Джордж и проводил свои дни, и компанию
ему составляли бутылка виски да
самые больные и слабые животные, которых удалось спасти из заточения в надежде
выходить: цыплята, сверхразвитые тела
которых больше не держались на ножках,
...Закладка в соц.сетях
