Жанр: Драма
Какое надувательство
..., устало вслушиваясь в приступы затишья, которые в Лондоне сходят за
полную тишину.
...La silence va plus vite a reculons. Trots fois..."Молчание быстрей
шагает вспять. Три раза (фр). Пэлос радио из
фильма Жана Кокто "Орфей" (здесь и далее перевод С. Бунтмана)."
Мои мысли плыли и путались бесцельной репетицией полузабытых разговоров,
неприятных воспоминаний и
напрасных тревог. Если разум зацикливает на подобном, быстро становится
очевидным, что освободиться от этого узора
можно только одним способом - встать с постели; однако это последнее, на что ты
способен. И только когда кислотная
сухость во рту становилась решительно непереносима, я находил в себе силы
подняться и пойти на кухню выпить воды;
после чего какое-то подобие сна мне было гарантировано, поскольку круг наконец
разрывался.
...Un seul verre d'eau eclaire le monde. Deux fois..."Стакан воды сияет
на весь мир. Два раза (фр)."
У меня имелся будильник, всегда поставленный на девять, но я, как
правило, просыпался раньше. С трудом
нащупывая сознание, распознавал первый звук - не урчание машин, не дальние
раскаты самолетов, а чириканье стойкой
малиновки, где-то в кронах деревьев под окном моей спальни встречавшей хилый
свет дня.
...L'oiseau chante avec ses doigts. Une fois..."Птица поет пальцами. Один
раз (фр.)"
Потом я лежал в постели, полуспал, полу-нет и слушал шаги почтальона на
лестнице. Почему-то с самого детства я
так и не утратил веру в то, что письма способны изменить мою жизнь. От одного
вида письма, лежащего на коврике в
прихожей, меня затапливает нетерпение, пусть и преходящее. Следует отметить, что
коричневые конверты такое чувство
вызывают редко; конверты с окошечками - никогда. Но есть и чисто-белые конверты,
надписанные от руки, эти
достославные прямоугольники незамутненной возможности, что в некоторых случаях
являют себя порогами в новый мир,
не меньше. И вот в это утро, пока я тяжелым, выжидательным взором смотрел в
прихожую сквозь приотворенную дверь
спальни, именно такой конверт скользнул бесшумно в квартиру, неся с собой весь
потенциал перемещения меня не только
вперед, в неизведанное будущее, но и к тому мгновению моего детства больше
тридцати лет назад, когда письма только
начали управлять моей жизнью.
Господа Ламп, Розетт и Штепсел Электрики с 1945 (или с без четверти 8)
Кабель-спуск, 24 Счетчикборо
26 июля 1960 г.
Уважаемый мистер Оуэн,
Мы вынуждены принести свои извинения в связи с задержкой подключения
электроснабжения в Вашем новом доме,
а именно - втором коровнике по левую руку от фермы мистера Нутталла.
Говоря по правде, в этих попытках нас несколько закоротила неявка на
работу нашего последнего новобранца, по
сравнению с прочими искрившего сообразительностью. В результате, насколько мы
понимаем, Вы на несколько недель
остались без питания, но в таком незаземленном напряжении, что можно
вольтануться.
Вы вправе спросить, собираемся ли мы как-то шевелить нашим рубильником.
Можем Вас смело заизолировать,
мистер Оуэн, - питание будет подключено в ближайшем будущем по выполнении ряда
замеров и п.р.о.б. "(после
реабилитации от безделья)" А тем временем просим принять в знак нашей доброй
воли этот амперический подарок -
месячный заряд калорийной энергии в переменном ассортименте наших постоянных
булочек (прилагается).
Искренне Ваш
А. Даптор
(зав. отделом претензий)
Давным-давно на белом свете короткая прогулка от дома моих родителей по
тихим сельским дорогам могла
привести вас на опушку леса. Мы жили в таком районе, где самые дальние окраины
Бирмингема уже вливались в сельскую
местность, в безмятежном респектабельном захолустье, немного роскошнее и
благороднее, чем мой отец мог себе
позволить. И каждые выходные, обычно воскресным днем, мы втроем отправлялись в
этот лес на одну из тех долгих, мягко
нелюбимых прогулок, что лишь гораздо позже стали сердцевиной моих самых ранних и
счастливых воспоминаний. В
наличии имелось несколько разных маршрутов, и каждому присваивалось собственное
функциональное (но в те времена -
глубоко романтичное и многозначительное) определение: "поляна", "пруды",
"опасная тропа". У меня же был один
любимый маршрут, и хотя по нему мы гуляли не чаще, чем по остальным, он
неизменно манил меня своими (даже в те
годы) ностальгическими чарами. Назывался он просто - "ферма".
На нее вы натыкались случайно. Тропинка - широкая и утоптанная, но
почему-то мало используемая - огибала лес;
как бы ни было в действительности, память подсказывает мне именно такую версию
событий - и это видение рая на земле
всегда предлагалось нам очень интимно и в крайнем уединении. А раем на земле эта
ферма и была: она возникала перед
глазами, когда вы меньше всего этого ждали, после целой череды поворотов,
спусков и подъемов, казалось уводивших вас
еще глубже в темную лесную чащу, - кучка амбаров и надворных построек из
красного кирпича, а в центре - увитый
плющом домик невероятного очарования. С одной стороны к дому подступал фруктовый
сад, и деревья его пестрели
желтевшими плодами, а позднее мы обнаружили, что позади него, за стеной,
располагается небольшой огородик, скрытый
от глаз: правильные шахматные квадратики грядок разделены гравийными дорожками и
миниатюрными живыми
изгородями. Но что лучше всего - невдалеке от проволочной ограды, разделявшей
общественные земли и частные владения,
имелся мутный пруд, в котором бултыхались утки и куда время от времени
вперевалку приходил на водопой гусь. В свои
следующие визиты сюда мы никогда не забывали прихватить коричневый бумажный
пакет с черствыми горбушками,
которые я швырял в воду, а иногда в приступе дерзости продирался сквозь
проволоку на ту сторону, гусь подходил ко мне и
вырывал корки у меня прямо из пальцев.
- Должно быть, это та ферма, которую видно с дороги, - сказал отец, когда
мы впервые на нее наткнулись. - Та,
мимо которой я езжу на работу.
- Интересно, они держат лавку? - спросила мама. - Наверняка у них
дешевле, чем в деревне.
После чего она начала покупать яйца и овощи только на ферме, а вскоре
такой порядок приобрел не только
практический, но и светский оттенок. Еще раз продемонстрировав талант завязывать
дружбу с малознакомыми людьми,
моя мама зря времени не теряла и завоевала доверие жены фермера, миссис Нутталл,
чьи продолжительные и цветистые
монологи о муках и радостях буколической жизни означали, что на несложное,
казалось бы, предприятие - например,
приобретение нескольких картофелин - следует выделять не менее получаса. Чтобы я
в таких случаях не успел заскучать,
меня представили батраку по имени Гарри - он разрешал ходить за собой хвостиком,
а иногда позволял даже кормить
чушек или забираться в кабину комбайна. В последующие несколько месяцев
экскурсии с Гарри становились все дольше,
чаще и подробнее, пока я окончательно не примелькался на ферме - меня узнавали
теперь все работники, включая самого
мистера Нутталла. Как раз тогда мои родители решили, что я достаточно большой
мальчик и могу сам ездить на велосипеде
по местным дорогам, и я по-настоящему зачастил на ферму. Иногда мама давала мне
с собой пакеты сэндвичей, и я съедал
их, сидя в саду или у пруда, а потом отправлялся самостоятельно исследовать
хозяйственные постройки, никогда не забывая
заглянуть к телятам - они из всей скотины были моими любимчиками - или
вскарабкаться на кипы сена, сложенные на
задах самого большого амбара, где всегда и в любых количествах можно было
отыскать тощих и сонных полосатых котов. Я
ложился рядом с ними в сено, озадаченный глубочайшей тайной их мурлыканья и
загипнотизированный их
непроницаемыми полуулыбками, из-за которых всегда завидовал их снам.
В то время я был влюблен в одну девочку - Сьюзан Клемент: в школе ее
парта стояла рядом с моей. Волосы у нее
были длинные и светлые, глаза - бледно-голубые, и теперь, оглядываясь назад, мне
кажется, что я ей тоже нравился, только
наверняка я этого не знал: я проводил множество недель и даже, наверное, месяцев
в томлении по ней, но легче было
слетать на Луну, чем подобрать нужные слова, чтобы выразить свои чувства.
Правда, я отчетливо помню одну ночь, когда
проснулся и обнаружил ее рядом с собой в постели. Ощущение поначалу не
показалось незнакомым: в том же году я уже
спал в одной постели с Джоан, когда наши семьи отправились вместе в поход, но
мне никогда не хотелось коснуться ее, да и
чтобы она до меня дотрагивалась, не хотелось; я вообще гнал от себя такую мысль.
Однако со Сьюзан я первым же делом
понял - чуть рассудка не лишившись от радости, от потрясающей, ощутимой
реальности происходящего: она прикасается ко
мне, я прикасаюсь к ней, а вместе мы сплелись воедино, слились, перепутались
двумя сонными змеями. Казалось, все до
единой части моего тела соприкасаются со всеми до единой частями ее тела,
казалось, отныне и впредь весь мир будет
постигаться лишь прикосновением, и в затхлом тепле моей постели, во тьме за
шторами спальни мы можем лишь нежно
извиваться, и каждое движение, каждый крохотный порыв друг к другу будут
возбуждать новые волны наслаждения, пока
мы не начнем раскачиваться взад-вперед, как люлька, а потом я больше не смогу
этого выдержать и должен буду
остановиться. И, остановившись, я проснулся - один и в отчаянии.
Это мое самое раннее воспоминание о сексе и один из трех детских снов,
которые я теперь могу припомнить хоть с
какой-то точностью.
Джоан жила на той же улице, через несколько домов от нас. Наши матери
подружились, когда были беременны
нами, поэтому мы с полным правом можем утверждать, что росли вместе. Ходили в
одну школу и даже в нежном возрасте
заработали себе репутацию интеллектуалов, что стало еще одним фактором,
определившим нашу близость. К этому времени
я уже не только в общем и целом решил для себя, что стану писателем, но у меня
даже вышла первая книга - ограниченным
тиражом в один экземпляр, придуманная, проиллюстрированная и написанная от руки
мною лично. В повествовании,
щедро усыпанном бодрыми анахронизмами, я пересказывал несколько случаев из
практики викторианского сыщика; герой
мой, без всякого внимания к ограничениям, налагаемым законами об авторском
праве, был вылеплен по образу и подобию
персонажа одного из многих комиксов, составлявших основу моего внеклассного
чтения. У Джоан также имелись
литературные амбиции: она писала историко-любовные романы, обычно касавшиеся
судьбы той или другой жены Генриха
VIII. По моему же мнению, - не то чтобы я бывал настолько черств, чтобы сообщить
ей об этом, - работа ее была очень
незрелой. Характеры обрисованы бледно по сравнению с моими, да и грамматика
хромала. Но нам нравилось показывать
свои произведения друг другу.
Мы с Джоан часто ездили на ферму мистера Нутталла вместе. Поездка была
короткой - не дольше десяти минут - и
проходила по совершенно сказочному отрезку дороги: под уклон, но не слишком
круто, как раз чтобы немного разогнаться,
снять ноги с педалей и лететь вперед, а ветер сечет лицо и свистит в ушах, и в
уголках глаз закипают сладкие слезы
восторга. Разумеется, обратный путь - совсем иное дело. Обычно приходилось
слезать с великов и толкать их. Будучи
детьми сознательными - что не очень естественно, как мне сейчас видится, - мы
знали, что родители будут волноваться,
если мы не вернемся домой через пару часов, а это значило, что наши визиты на
ферму поначалу были событиями
заполошными и эпизодическими. Мы брали с собой книги, карандаши, бумагу и чтонибудь
поесть, но, как правило, от
недостатка усердия проводили время с Гарри и животными. Такими я вспоминаю весну
и начало лета 1960 года - еще до
того, как мы с Джоан сделали свой исторический шаг и зажили одним домом.
Тут требуется кое-что пояснить. К тому моменту я уже несколько месяцев
присматривался к одному пустовавшему
коровнику - насколько я видел, претендентов на него не было. С определенной
настойчивостью я принялся канючить, и
мама через некоторое время уступила: сходила к миссис Нутталл и вежливо
осведомилась, нельзя ли мне его как-то
использовать.
- Он пишет книгу, - с затаенной гордостью объяснила она, - и ему нужно
такое место, где было бы мирно и
покойно.
Миссис Нутталл, судя по всему, быстро передала эту информацию своему
супругу, на которого известие произвело
столь сильное впечатление, что он взял это дело под свою личную ответственность.
И когда я приехал на ферму в
следующий раз и потянул на себя тяжелую створку на ржавых петлях, то в темном
интерьере коровника обнаружил, что мое
новое убежище оборудовано письменным столом (в реальности, скорее всего, -
ненужный верстак) и небольшим
деревянным табуретом, а голая лампочка, свисавшая на шнуре со стропил, укрыта
выцветшим зеленым абажуром. И это
оказалось только началом. В течение лета я переместил в этот мрачный приют все
любимые книжки и рисунки из своей
спальни, миссис Нутталл снабдила меня двумя вазами и регулярно пополняла в них
запасы ирисов и хризантем, а Гарри
даже умудрился починить импровизированный гамак, присобаченный к стене в углу
коровника двумя крепкими гвоздями,
- подразумевалось (довольно опрометчиво, если хотите знать мое мнение), что
гвозди способны выдержать вес моего тела в
лежачем положении. Короче говоря, я приобрел новое жилище, и мне казалось, что
большего счастья на свете не бывает.
Но вскоре мне суждено было обнаружить - бывает. Однажды утром, в самом
начале школьных каникул, я прибыл к
коровнику и увидел, что под створку ворот подсунут белый конверт. Адресовано мне
- подписано отцовским почерком. То
было мое первое письмо.
Ассоциация жителей фермы Нутталл
Кудах-тах-плаза,
Птичий двор,
Зобшир
19 июля 1960 г.
Уважаемый мистер Оуэн,
Могу ли я выразить от имени всех наших жителей, насколько в восторге мы
от того, что Вы предпочли
обосноваться в незанятом коровнике мистера Нутталла.
Известие об этом всколыхнуло радостью всю ферму. Некоторые из нас даже
покрылись гусиной кожей и не могут
сдержать животного нетерпения, дожидаясь возможности хотя бы на цыпочках
осмотреть Ваше новое жилье. Коровы
только и м-мусолят эту новость, а лошади просто бьют копытом, предвкушая
знакомство с новым соседом.
Сначала Вам может показаться, что некоторые птицы не особо высокого
полета при виде Вас странно хохлятся
или чрезмерно кудахчут. Но не забывайте, пожалуйста: многие обитатели нашей
фермы не столь образованны, как Вы, -
прямо скажем, не могут произнести ни бе ни ме ни кукареку. Я надеюсь, что Вас не
смутит свинское поведение или ослиное
упрямство некоторых Ваших соседей.
Не стесняйтесь и залетайте поболботать в любое удобное для Вас время - мы
с моими женами очень любим
гостей. Иногда в этом птичьем гомоне жить весьма неприятно, а запах здесь бывает
как в настоящем свинарнике.
Искренне Ваш
Петр Петушек
(Почетный Павлин)
Следующий сон, который я помню, - самый короткий из трех, но он был так
ярок и жуток, что я орал во весь голос,
пока отец не прибежал из своей спальни меня успокаивать. Когда он спросил, что
случилось, я мог пролепетать только, что
мне приснился кошмар: надо мной склонялся какой-то человек и так пристально
всматривался мне в лицо, что я решил - он
собирается меня убить. Отец присел на край кровати и начал гладить меня по
голове. Через некоторое время я, видимо,
уснул.
Я мог бы, наверное, сказать ему еще одну вещь, только в то время и сам ее
не очень понял, а потому сон показался
мне таким страшным. Человека этого я узнал - то был я сам. Я сам, только старше,
смотрел на себя маленького, и лицо мое
изуродовала дряхлость, изрезали морщины боли - как древнюю маску.
Одним из увлечений моего отца была фотография. У него имелся ящичный
фотоаппарат в кожаном чехле и
самодельная вспышка, а лабораторию он устраивал в ванной - залеплял окошко
черной бумагой и наливал в раковину
проявитель, но однажды не подрассчитал и сжег всю эмаль. После этого мама
запретила ему пользоваться ванной. А до того
он успел приехать на ферму мистера Нутталла и запечатлеть на снимках нас с Джоан
на вершине нашего домашнего
блаженства.
Да, мы с ней теперь жили вместе. Или, по крайней мере, писали вместе, ибо
я с опаской согласился на
сотрудничество: мой викторианский сыщик должен был перенестись в эпоху Тюдоров,
чтобы распутать одно загадочное
убийство по просьбе самого Генриха VIII. (Весь этот сюжет, насколько я
припоминаю, был, в сущности, вдохновлен
"Машиной времени", которую в то время отец мне как раз читал на сон грядущий.)
Для этого у миссис Нутталл был
выпрошен еще один табурет, и мы с Джоан сидели друг против друга, сочиняли свои
главы и передавали их друг другу по
верстаку, а в перерывах дышали свежим воздухом и искали вдохновения, гуляя по
миниатюрному садику. Что и говорить -
предприятие оказалось безуспешным: историю мы так и не дописали, а когда через
двадцать с лишним лет вспомнили о
ней, то так и не смогли сказать, что стало с рукописью.
Тем не менее именно в тот краткий период нашего творческого партнерства
отец сделал свой снимок. На нем мы
запечатлены в характерных позах: Джоан сидит, нетерпеливо выпрямившись, лицо
озарено доверчивой ухмылкой, а я
наполовину отвернулся от объектива, к губам поднесен карандаш, а голова склонена
под весьма задумчивым углом. Отец
сделал два отпечатка и подарил нам. Много лет, как Джоан мне потом рассказывала,
она держала свой снимок в тайном
ящичке рядом с самыми дорогими сокровищами. Я же повесил фотографию у себя в
спальне, и вскоре она потерялась - это
часто бывает с детскими вещами.
Аукцион-Банк Лтд.
Счетные палаты,
Барыш-стрит,
Шиллингам
23 июля 1960 г.
Уважаемый мистер Оуэн,
Мы с большим интересом узнали, что Ваше денежное содержание на карманные
расходы недавно выросло на 6
пенсов в неделю. С увеличением Вашего недельного дохода до 3 шиллингов, нам
представляется, Вы должны быть
заинтересованы в тех новых возможностях, которые мы предлагаем своим экономным
вкладчикам.
Например, мы могли бы порекомендовать сберегательный счет "Золотое дно".
Пакет предложений
подразумевает минимум инвестиций и максимум роста. Один из наших клиентов,
открывший подобный счет лишь в
прошлом месяце, уже подрос чуть ли не до шести фунтов и шести дюймов.
Если же Вам это не по нутру, то как сельскому жителю мы можем сделать Вам
Особое Предложение: "СвинкаКопилка".
Мы предоставляем свинку и прорезь, Вы - наличные. Экономить Вы теперь
сможете не только на колбасных
обрезках: в конце года Вам удастся скопить больше чем 1 фунт сальца, и одно это
выведет Вас за бюджетные рамки
"подопытного кролика". Вкладывать же придется лишь шесть пенсов в неделю - мы не
предлагаем Вам рисковать в
биржевой игре.
Кстати, как один из наших самых уважаемых вкладчиков, Вы имеете право
вступить в Клуб членов банка,
который собирается после дождичка в четверг в таверне "Поле чудес" на вечера
капитальных развлечений и изысканной
кухни. Если Вам по вкусу капуста, дрожжи или просто зелень, мы с радостью
разместим у себя и Вашего поросенка.
Ваш должник и доходяга
Мидас Хват
(управляющий)
И еще один сон я помню очень четко - он приснился несколько лет спустя,
когда мне стукнуло пятнадцать. В среду,
27 марта 1968 года, ранним утром мне приснилось, что я лечу на маленьком
реактивном самолете и вдруг без всякой
видимой причины начинаю пикировать к земле. У меня в ушах до сих пор звучит
тихий гул двигателя, неожиданно
захлебнувшийся кашлем, я до сих пор вижу возникшую из ниоткуда стену густой
серой тучи. Плексиглас кокпита вдруг
громко лопается, и меня обсыпает осколками, они секут мне руки и плечи, и порыв
ветра больно отшвыривает меня к
задней стене кабины - и мы падаем, несемся вниз с невероятной скоростью, а сам я
пуст внутри, тело мое - полая оболочка,
рот открыт, и все, что во мне было, осталось где-то позади, наверху, в небесах,
а грохот оглушителен, жутко воет двигатель и
ревет ветер, но в этой какофонии я все равно слышу свой голос, ибо повторяю одну
фразу - то ли себе, то ли какому-то
слушателю где-то не здесь, - ровно и без всякого выражения я повторяю снова и
снова: "Я падаю. Я падаю. Я падаю". И вот
- окончательный визг металла, пронзительный скрежет раздираемого на части
фюзеляжа, и самолет наконец разлетается в
разные стороны миллионом обломков, а я свободно падаю вниз, стремительно
погружаюсь, ничем не скованный, и между
мною и землей ничего нет, лишь синее небо, и я вижу очень ясно, как земля рвется
мне навстречу - очертания континентов,
острова, большие реки, ширь водных пространств. Мне уже не больно, я уже не
боюсь, я уже забыл, каково это -
чувствовать боль и страх; я просто замечаю, что тень земли начинает поглощать
нежную синеву неба, и этот переход из
синевы в черноту постепенен и очень красив.
А потом я просыпаюсь - не в дрожи, не в поту - и не зову отца, а просто
ощущаю спад чудовищного напряжения,
даже какое-то сожаление: вокруг - тени так хорошо знакомой мне спальни, за
шторами - безразличная ночь. Я
поворачиваюсь на другой бок и несколько минут тихо лежу, а потом проваливаюсь
опять - на сей раз в прозрачный и ясный
сон без сновидений.
Два дня спустя, в пятницу утром, отец дал мне за завтраком свой номер
"Таймс", и я узнал, что погиб Юрий
Гагарин, а с ним - его второй пилот, что их двухместный тренировочный реактивный
самолет разбился под Киржачом
именно тогда, когда мне приснился тот сон"Ю. А. Гагарин вместе со вторым пилотом
Серегиным разбился на учебнотренировочном
самолете "Миг-15" вблизи деревни Новоселово Киржачского района
Владимирской области.". Последний
раз голос Юрия слышали, когда он, пытаясь направить самолет в сторону от
населенного пункта, спокойно сообщил: "Я
падаю". Сначала я этому не поверил, пока сам на следующий день не увидел в
газете фотографию того здания, в котором
для прощания выставили его прах, - Центральный Дом Советской Армии; вокруг него
по траурным улицам вилась колонна
людей - по шестеро в ряд, длиной три мили.
..Si vous dormez, si vous revez, acceptez vos reves. C'est le role du
dormeur...
"Если вы спите, принимайте свои сны как должное. Это обязанность спящего.
(фр.)"
На пол упал конверт. Поскольку ничто другое с постели меня поднять не
могло, я немедленно спустил ноги с
кровати и кинулся в прихожую. На конверте стояла марка почтового отправления
первого класса, и письмо было адресовано
"Мистеру Оуэну, эск." - элегантным паучьим почерком. Решив не бегать на кухню за
ножом, я нетерпеливо и грубо вскрыл
конверт большим пальцем, прошел с ним в гостиную и приступил к чтению
нижеследующего послания. Изумление мое
росло с каждой фразой.
Уважаемый мистер Оуэн,
Эта короткая, слишком поспешно составленная записочка должна послужить
извинением и выступить своего
рода пропозицией.
Сначала - извинения. Я совершил - и поспешу в этом первым признаться -
ряд преступлений против Вашей
собственности и Вашей личности. Мое единственное оправдание - более того, моя
единственная претензия на Ваше
милосердие и прощение - заключается в том, что я всегда и неизменно действовал
из соображений человечности. Вот уже
много лет я интересуюсь делом мисс Табиты Уиншоу, чье долгое и незаконное
заключение считаю одной из самых
шокирующих несправедливостей, с которыми сталкивался за всю свою
профессиональную карьеру. Соответственно, когда
из объявления, размещенного Вами в "Таймc", я узнал, что Вы предпринимаете
собственное расследование обстоятельств,
имеющих некоторое отношение к данному делу, любопытство мое фазу разгорелось.
Вы должны простить некоторую эксцентричность, мистер Оуэн (или, если
позволите, Майкл, ибо должен
признать, что, прочтя два Ваших превосходных романа, я ощущаю, что мы с Вами -
старые и близкие друзья), - итак, Вы
должны простить некоторую эксцентричность, как я уже сказал, старому чудаку,
который, вместо того чтобы
обратиться к Вам непосредственно, предпочел прощупать территорию заблаговременно
в соответствии со своими
испытанными и проверенными методами. Должен признаться, Майкл, что это именно я
взломал контору Ваших
замечательных издателей и умыкнул Вашу рукопись; это я преследовал Ваше такси на
следующий день; это я, желая
вступить в личный контакт с Вами с целью заверить Вас в моих самых благих
намерениях, приблизился к Вам около
ресторана в Баттерси и был почтен - хоть и несколько удивлен при этом -
получением подарка в виде суммы в двадцать
пенсов от Вашей очаровательной спутницы (чек на вышеозначенную сумму Вы найдете
приложенным к сему посланию), и
это я, как Вы наверняка уже догадались, следовал за вами из ресторана, своими
старыми ногами пытаясь не отстать от
вас, и наконец, прискорбно не рассчитав, напугал вышеупомянутую спутницу, о чем
весьма сожалею, в тот самый момент
- если верить моей интерпретации всей ситуации, - когда вы с ней намеревались
перейти к отношениям
восхитительнейшей близости.
Способны ли Вы простить такой предосудительный перечень достойных
всяческого порицания актов поведения?
Мне остается лишь надеяться, что моя нынешняя искренность отчасти послужит
покаянием.
А теперь, Майкл, что касается пропозиции. Мне представляется ясным, что
мы с Вами, как независимые агенты,
в наших соответствующих расследованиях достигли определенного предела Пришло
время объединить наши усилия.
Позвольте заверить Вас, что в моем распоряжении находится большое количество
информации, способной помочь Вам в
Вашей работе, и я с готовностью ею поделюсь. Со своей стороны, взамен я просил
бы Вашего разрешения взглянуть
только на один предмет, а именно - клочок бумаги, упомянутый в первых эпизодах
Вашей восхитительной хроники, записку,
нацарапанную Лоренсом Уиншоу, которую Вы описали с изяществом и точностью, столь
характерными, если можно так
выразиться, для Вашего повествования в целом, как "всего-навсего записку,
нацарапанную Лоренсом своему дворецкому:
хозяин просил подать ему легкий ужин в кабинет". Я полагаю, этот клочок бумаги -
который я некогда собственноручно и
тщетно пытался добыть, но по необъяснимому капризу
...Закладка в соц.сетях
