Жанр: Драма
Рассказы
...бродила по пересекающимся
путям огромного железнодорожного узла, навстречу мне летели красные огни
паровозов, и я в ужасе гадала — слева или справа пройдет состав, а потом
обмирала от страха, потому что за спиной несся скорый, но больше всего я
боялась, что вовремя не переведут стрелку и один из поездов меня раздавит...
Проснувшись, я напрочь забыла обо всем, потому что Летисии было так плохо,
что она даже одеться не смогла без нашей помощи. Похоже, что в глубине души
Летисия корила себя за вчерашнее, и мы были само участие, само внимание:
тебе, мол, надо отдохнуть, посидеть дома, почитать... Она не возражала, но
завтракать пришла вместе с нами и даже сказала взрослым, что чувствует себя
хорошо и что спина почти не болит. При этом она в упор смотрела то на меня,
то на Оланду.
В тот день выиграла я, но почему-то — не знаю, как уж это вышло, --
уступила свое место Летисии. Уступила — и все, без всяких объяснений: чего
уж тут, раз он отдает ей предпочтение, пусть любуется, пока не надоест.
Летисия играла только в статуи, и мы выбрали для нее что-нибудь попроще --
зачем усложнять жизнь бедняжке! Летисия решила, что она будет китайской
принцессой. Это совсем просто: надо сложить руки на груди, стыдливо опустить
глаза, как положено всем китайским принцессам, вот и все. Как только
показался наш поезд, Оланда нарочно повернулась к нему спиной, а я, я видела
все, я видела, что Ариэль смотрел только на Летисию, он не отрывал от нее
взора, пока поезд не скрылся за поворотом. Летисия, застывшая в позе
китайской принцессы, не могла знать, как он смотрел на нее. Но когда она
вернулась к нам под нашу иву, мы поняли, что она все знает и что ей бы
хотелось остаться в наряде китайской принцессы весь вечер, всю ночь.
В среду жребий тянули лишь мы с Оландой — так решила Летисия, и с ее
стороны это было справедливо. Оланда — вот везучая! — снова выиграла, но
письмо Ариэля упало прямо к моим ногам. В первую минуту я хотела отдать это
письмо Летисии, но потом передумала. С какой стати мы должны рассыпаться
перед ней? С какой стати? Ариэль сообщал в своем послании, что хочет
поговорить с нами и что на следующий день придет к нам по шпалам с соседней
станции. Почерк — мало сказать отвратительный, но зато в конце такие милые
олова: "Всем трем статуям сердечный привет. Ариэль Б." Вместо подписи
— сплошные каракули, но в них было что-то свое, необычное.
Я прочла это послание вслух, а мои сестры — прямо удивительно! --
словно онемели. У нас такое событие, а они молчат, будто не понимают, что
все надо обсудить заранее, потому что, если о приходе Ариэля узнают дома
или, на беду, нас выследят эти пигалицы Лоса — нам несдобровать! И так
странно, что мы все делали молча: сняли украшения с Летисии, молча сложили
их в корзину и молча, почти не глядя друг на друга, дошли до белой калитки.
Тетя Руфь приказала нам с Оландой выкупать Хосе и сразу забрала с собой
Летисию, которой пора было принимать лекарство. Оставшись вдвоем, мы наконец
смогли выговориться. Какое чудо! К нам придет Ариэль, у нас наконец есть
знакомый мальчик, ведь не принимать же всерьез кузена Тито, этого болвана,
который до сих пор играет в солдатики и верит в первое причастие! Мы так
волновались в предвкушении этой встречи, что Хосе, бедняжке, пришлось совсем
плохо. Конечно, не я, а решительная Оланда заговорила первой о Летисии. У
меня так просто лопалась голова: с одной стороны, ужасно, если Ариэль узнает
правду, а с другой — пусть уж все сразу раскроется, потому что никто не
должен губить свою судьбу из-за других людей. Но самое главное — как
сделать, чтобы Летисия не переживала? Ведь она и без того несла тяжкий
крест, а тут на нее навалилось и новое лекарство, и эта история...
Вечером мама была поражена тому, что мы почти не разговаривали. Вот
чудеса, уж не мыши ли нам язык отгрызли? Она взглянула на тетю Руфь, и
наверняка обе решили, что мы в чем-то сильно провинились и нас теперь мучает
совесть. Летисия, едва прикоснувшись к еде, сказала, что ей нездоровится и
что она пойдет к себе и будет читать "Рокамболя". Оланда вызвалась проводить
ее, на что та согласилась, но нехотя, а я взялась за вязанье, — такое
бывает со мной в минуты особого волнения. Раза два я порывалась встать и
посмотреть, что делается в комнате у Летисии и почему там застряла Оланда.
Наконец Оланда появилась и с многозначительным видом уселась рядом со мной,
явно выжидая, пока мама и тетя Руфь кончат убирать со стола. "Завтра она
никуда не пойдет, — сказала Оланда, когда мы остались вдвоем. — Вот это
письмо велела отдать ему, если он будет расспрашивать о ней". Для
убедительности Оланда оттянула карман блузки и показала мне сиреневый
конвертик. Вскоре нас позвали вытирать тарелки, а потом мы легли спать и
уснули как убитые, — очень устали от всех волнений и еще от Хосе, который
не выносит купания.
На другой день меня послали на рынок, и целое утро я не видела Летисии,
которая пряталась в своей комнате. Перед обедом я все же заглянула к ней на
минутку: она сидела у окна, обложенная подушками, и рядом — девятый томик
"Рокамболя", Она очень плохо выглядела, но встретила меня веселым смехом и
рассказала, какой смешной сон ей приснился и как забавно билась о стекло
глупая оса. Я пробормотала, что мне обидно идти без нее к нашим ивам, но
почему-то эти слова было очень трудно выговорить... "Если хочешь, мы скажем
Ариэлю, что ты нездорова?" А она как отрезала: "Нет!" Тогда я стала
уговаривать ее, правда, не слишком настойчиво, пойти вместе с нами, а потом
осмелела и даже сказала, что ей нечего бояться и что вообще настоящее
чувство не знает преград. Я даже вспомнила еще несколько торжественных и
красивых фраз, которые мы вычитали в "Сокровищнице младости". Но чем дальше,
тем труднее мне было говорить, потому что Летисия упорно молчала,
разглядывая что-то в окне, и, казалось, вот-вот заплачет. В конце концов я
вдруг спохватилась, что меня, мол, ждет мама, и убежала. Обед тянулся целую
вечность, и Оланде досталось от тети Руфи за жирное пятно на скатерти. Не
помню, как мы вытирали тарелки и как добрались до белой калитки. Помню, что
у заветной ивы мы, переполненные счастьем и без тени ревности друг к другу,
обнялись и чуть не заплакали. Оланда тревожилась, сможем ли мы хорошо
рассказать о себе, останется ли у Ариэля хорошее впечатление. Ведь мальчики
из старших классов презирают девчонок, которые кончили только школу первой
ступени и умеют лишь кроить тряпки и сбивать масло. Ровно в два часа восемь
минут появился поезд, и Ариэль радостно замахал нам обеими руками, а в ответ
вместе с разрисованными платочками взметнулось наше "Добро пожаловать!" Не
прошло и получаса, как мы увидели Ариэля, который спускался к нам с насыпи,
— он был в сером и куда выше ростом, чем нам казалось. Я плохо помню, как
начался наш разговор. Ариэль с трудом подбирал слова и явно робел — кто бы
мог подумать после таких записочек и самого решения прийти к нам! Он слишком
поспешил расхвалить наши статуи и картины, спросил, как нас зовут и почему
мы только вдвоем. Оланда сказала, что Летисия не смогла, а он: "Мне очень
жаль" и "Какое красивое имя Летисия!" Потом он рассказал много вещей о
Промышленном училище — вот тебе и английский колледж! — и попросил
показать наши украшения. Оланда отодвинула камень, и перед ним предстали все
наши богатства. По-моему, он с явным интересом рассматривал эти украшения, а
порой, задерживая в руках какую-нибудь вещь, задумчиво говорил: "Это однажды
надевала Летисия" или: "Это было на восточной статуе" — так он окрестил
китайскую принцессу. Мы сидели под тенью ивы, и хоть у него было довольное
лицо, он слушал нас рассеянно — по всему чувствовалось, что только хорошее
воспитание мешает ему встать и уйти. Раза два или три, когда разговор был
готов оборваться, Оланда вскидывала на меня строгие глаза. Нам обеим было
совсем плохо, хотелось, чтоб все это поскорее кончилось, хотелось просто
убежать. И зачем его дернуло знакомиться с нами! Ариэль снова спросил о
здоровье Летисии, но Оланда, метнув в меня взглядом, ответила: "Она не
смогла прийти", — и все, а я-то думала, что она скажет правду... Ариэль
прутиком чертил на земле геометрические фигуры, то и дело поглядывая на
белую калитку. Все было понятно без слов, и я очень обрадовалась, когда
Оланда вытащила наконец сиреневый конвертик и подала его Ариэлю — он так и
замер от удивления, а потом, когда ему растолковали, что это от Летисии,
сделался пунцовым и спрятал его в карман. Не хочет читать у нас на глазах.
Тут же Ариэль поднялся и сказал: "Очень рад нашему знакомству", — но рука
его была вялая, даже неприятная, и мы просто уже не чаяли, чтоб все поскорее
кончилось, хотя потом только и говорили о его серых глазах и о том, сколько
грусти в его необыкновенной улыбке. Еще нас поразило, как он сказал на
прощанье: "Простите и прощайте!" — мы ни разу в жизни такого не слыхали, и
прозвучало это красиво, трогательно, как стихи. Когда мы пересказывали все
это Летисии — она встретила нас под лимонным деревом в саду, — меня так и
подмывало спросить, что было в ее письме, но попробуй спроси, если она
запечатала его, прежде чем отдать Оланде, словом, я не посмела, и мы по
очереди нахваливали Ариэля и еще ахали над тем, как много он спрашивал о
ней. Признаться, мы делали это через силу, потому что любому понятно, что
все сложилось очень странно: и очень хорошо, и очень плохо, потому что
Летисия чувствовала себя счастливой и в то же время едва сдерживала слезы.
Кончилось тем, что мы позорно удрали, сославшись на тетю Руфь, которая якобы
нас ждала, а Летисия осталась под лимонным деревом в обществе жужжащих ос.
Перед сном Оланда шепнула мне: "А завтра — вот увидишь — нашей игре
конец!" Она ошиблась, хотя и не очень: на другой день, за обедом, когда
принесли сладкое, Летисия осторожно подала нам условный знак. Мы просто
оторопели, даже обозлились — все-таки со стороны Летисии это некрасиво,
надо же иметь совесть! Но так или иначе, после того как посуда была
перемыта, мы встретились с Летисией у калитки и все трое побежали к железной
дороге. А там, у ивы, — мы обомлели от страха! — Летисия не торопясь,
молча вытащила из кармана мамино жемчужное ожерелье, все ее кольца и
знаменитый перстень с рубином — гордость тети Руфи. Вот ужас! Ведь если эти
поганки Лоса за нами шпионят — а с них станется, — они тут же доложат
маме, что мы утащили из дома семейные драгоценности, и мама нас просто
убьет! Но Летисия и бровью не повела, сказала, что в случае чего сама за все
ответит, а потом, глядя в землю, глухо проговорила: "Можно, я сегодня буду
статуей?" Мы как-то сразу прониклись добрым чувством к Летисии, нам
захотелось обласкать ее, угодить ей во всем, но и при этом внутри оставался
след злой досады. Мы выбрали для сестренки самые лучшие украшения --
павлиньи перья, мех, издали напоминавший серебристого песца, и розовую
вуаль, которую она навертела на голову в виде тюрбана. Все это очень красиво
сочеталось с драгоценными камнями. Летисия молчала, должно быть, обдумывала,
какой будет ее статуя. Когда появился поезд, она не спеша подошла к насыпи,
и все драгоценности разом вспыхнули на солнце. Потом она резко вскинула руки
вверх, словно собиралась изобразить живую картину, а не статую; голову
отвела назад (единственное, что ей бедняжке было доступно) и так сильно
перегнулась, что нам на минуту-другую стало страшно. Но какая это была
прекрасная статуя! Настоящее чудо! Мы даже не сразу вспомнили об Ариэле,
который высунулся из окна и смотрел на Летисию, смотрел только на нее, не
видя нас, не видя ничего вокруг, смотрел, пока поезд не скрылся за
поворотом. Не знаю, почему мы, словно нас кто толкнул, побежали к Летисии,
— она стояла с закрытыми глазами, и по ее лицу катились крупные слезы.
Тихонько, совсем беззлобно Летисия отвела наши руки и спустилась с насыпи.
Мы с Оландой помогли ей спрятать все драгоценности и потом, когда она ушла,
в последний раз сложили в корзину ее любимые украшения. Нам незачем было
гадать, что нас ждет, и все же назавтра мы как угорелые побежали к нашим
ивам, побежали, едва дослушав тетю Руфь, которая строго-настрого велела нам
не шуметь, не мешать Летисии — она, бедняжка, расхворалась и не вставала с
постели. Когда мимо промчался поезд, мы нисколько не удивились пустому
окошку во втором вагоне. Мы улыбались, испытывая и злость и облегчение. А
наш Ариэль — мы это знали — тихо сидел с противоположной стороны и смотрел
на реку серыми глазами.
Примечания
1 Понсон дю Террайль Пьер Алексис (1829 — 1871) — французский
писатель. Автор многочисленных романов о Рокамболе.
Хулио Кортасар.
Отрава
Рассказ
(Из книги "Конец игры")
Перевод Н. Снетковой
В субботу дядя Карлос приехал часам к двенадцати и привез машину для
уничтожения муравьев. Накануне за столом он сказал, что поедет за ней, и мы
с сестрой ожидали увидеть огромное, грозное и мощное сооружение.
Бандфилдские черные муравьи были нашими давнишними знакомцами; едят они все
подряд, муравейники устраивают в земле и в фундаменте домов, прогрызая
скрытые от глаз дыры в том укромном месте, где дом уходит под землю, но
черным муравьям нигде не укрыться, когда они цепочкой снуют взад-вперед,
таща кусочки листьев, которые на самом-то деле не просто кусочки листьев, а
кусочки растений из нашего сада; вот именно поэтому мама и дядя Карлос
решили купить машину для уничтожения муравьев и покончить с ними.
Помню, что первой дядю Карлоса увидела сестра, она увидела, как он едет
по улице Родригеса Пеньи со станции на извозчике, и с криком ворвалась в
боковой проулок: "Дядя Карлос едет, машину везет!" Я стоял в кустах бирючины
— они росли вдоль ограды между нашим садом и садом Лилы, и мы с ней
разговаривали через эту проволочную ограду, я ей рассказывал, что после
обеда мы испробуем машину, и Лиле это было интересно, но, конечно, не очень,
потому что и машины, и муравьи девочек не очень занимают, и внимание Лилы
привлек к себе только дым, который должен был повалить из машины и убить
всех муравьев.
Услышав громкие крики сестры, я сказал Лиле, чтобы она тоже шла
помогать сгружать машину, а сам с боевым кличем индейцев помчался по
проулку; бежал я особым способом, который сам недавно изобрел, не сгибая
коленей и как бы поддавая ногой мяч. Я даже ничуть при этом не уставал,
словно бы не бежал, а летел, но все же полет этот был совсем не такой, как в
том сне, что мне тогда все время снился: будто бы я как-то слегка
поворачиваю свой корпус и отрываюсь от земли, взлетаю сантиметров на
двадцать, и даже передать невозможно, до чего же чудесно лететь над широкими
улицами, то поднимаясь повыше, то снижаясь почти до земли, и просыпаться во
сне и будто бы знать, что вот теперь-то ты летишь на самом деле, а до того
тебе это только снилось, зато вот теперь ты летишь — летишь; а просыпаясь
по-настоящему, я всякий раз словно ударялся, падая наземь, и становилось так
тоскливо опять возвращаться на землю и опять — хочешь не хочешь — ходить
по ней. Шагом или бегом — все равно тяжело. Немного напоминал полет только
вот этот изобретенный мной способ бегать в кедах, словно поддавая ногой мяч.
Мне даже казалось, что все это во сне, но все равно — тут и сравнивать
нечего.
У ворот уже стояли мама и бабушка, они разговаривали с дядей Карлосом и
с извозчиком. Я подошел не торопясь, иногда мне хотелось, чтобы меня
дожидались; и вот мы с сестрой стоим и смотрим на упакованный в бумагу и
обвязанный множеством веревок тюк, который дядя Карлос с извозчиком спускают
на дорогу. Сперва я подумал, что это лишь какая-то часть машины, но сразу же
понял, что это и есть сама машина, вся целиком, и она показалась мне такой
маленькой, что у меня упало сердце. Впечатление от машины улучшилось, когда
мы ее вносили, потому что, помогая дяде Карлосу, я понял, что машина очень
тяжелая, и эта ее тяжесть заставила поверить в ее мощь. Я сам снял с машины
веревки и бумагу, потому что мама и дядя Карлос занялись маленьким
пакетиком, вытащили из него жестянку с отравой и тут же сообщили нам, что
трогать жестянку нельзя и что уже несколько человек умерли в муках из-за
того, что трогали жестянку. Сестра тут же отошла от нас, сразу утратив
всякий интерес, и еще она, конечно, немножко испугалась, и я посмотрел на
маму, и мы засмеялись, ведь вся эта речь предназначалась для сестры, а мне
разрешается трогать и машину, и жестянку с отравой, и вообще все.
Выглядела эта машина не очень-то здорово, не как настоящая машина, у
которой было бы по крайней мере хоть колесо и оно бы вертелось, или хоть
свисток, из которого вырывалась бы струя пара. Наша машина походила на
черную железную печку, она стояла на трех выгнутых ножках, одна дверца --
для углей, другая — для отравы, а сверху из нее вылезала гармошка
гофрированной металлической трубы, к которой присоединялась еще одна трубка
— резиновая с наконечником. За завтраком мама прочитала нам инструкцию по
обращению с машиной, и всякий раз, как она доходила до какого-нибудь места,
где говорилось об отраве, мы все смотрели на сестру, и бабушка уже в который
раз рассказывала, что во Флоресе трое детей погибли оттого, что трогали
жестянку с отравой. Мы уже видели череп на ее крышке, и дядя Карлос нашел
старую ложку и сказал, что ею мы будем наливать отраву и что все части
машины будут храниться на верхней полке в кладовке, где лежат всякие
инструменты. На улице была жарища, ведь уже наступил январь, но арбуз мы ели
холодный-прехолодный, его черные косточки наводили меня на мысль о муравьях.
После сьесты, очень и очень долгой — сестра читала детский журнал, а я
в патьо разбирал марки — мы вышли в сад, и дядя Карлос установил машину на
круглой лужайке, где висели гамаки и постоянно появлялись все новые
муравейники. Бабушка припасла угли, чтобы набить ими топку, а я, замешав
глину мастерком, изготовил в старом тазу замечательную замазку. Мама и
сестра уселись в плетеные кресла, они хотели все видеть, а Лила смотрела
сквозь ветки бирючины, пока мы ей не крикнули, чтобы шла к нам, но она
сказала, что мама не разрешила и что она и так все видит. Через проволочную
ограду по другую сторону сада уже заглядывали к нам девочки Негри, они много
о себе воображали, и мы с ними не играли. Звали их, бедняжек, Чола, Эла и
Куфина. Были они неплохие, но глупые, играть с ними было невозможно. Бабушка
их жалела, но мама никогда не приглашала их к нам, потому что они начинали
ссориться и с сестрой, и со мной. Все три хотели командовать, а сами ни во
что не умели играть, ни в классики, ни в шарики, ни в полицейского и вора,
ни в кораблекрушение; единственное, что они умели, так это смеяться как
дурочки и болтать о всяких глупостях, никому, по-моему, не интересных. Их
отец был городским советником, и они держали кур орпингтонской породы, таких
рыжеватых. У нас же были родайленды, лучшие в мире несушки.
Среди фруктовых деревьев, в зелени, машина выглядела куда солиднее.
Дядя Карлос набил ее горячими углями, и пока она нагревалась, выбрал
муравейник и сунул в него наконечник, я все вокруг обмазал глиной и
утрамбовал, но не очень плотно, чтобы не завалить подземные ходы, как
рекомендовалось в инструкции. Тогда дядя Карлос отворил дверцу для отравы и
принес жестянку и ложку. Отрава была изысканного фиолетового цвета, и нужно
было вылить большую ложку и мгновенно захлопнуть дверцу. Едва мы налили
отраву, как раздался словно бы вздох, и машина заработала. Потрясающее было
зрелище: отовсюду вокруг воткнутого в муравейник наконечника валил дым, и
надо было снова и снова бросать на землю глину и размазывать ее руками.
— Теперь они все передохнут, — сказал мой дядюшка, очень довольный
машиной.
Я стоял рядом, и руки у меня были по локоть в глине, сразу видно, что
это работа для настоящих мужчин.
— Сколько времени нужно окуривать каждый муравейник? — спросила мама.
— Не меньше получаса, — сказал дядя Карлос. — Есть такие длиннющие
ходы, что и вообразить невозможно.
Я подумал, что он говорит о таких ходах, что тянутся метра на два-три,
ведь у нас было столько муравейников, что ходы не могли быть уж слишком
длинными. Но как раз в это самое время мы услышали такой пронзительный вопль
Куфины, что его, наверное, было слышно на станции, и все семейство Негри
высыпало в сад и сообщило нам, что из грядки с салатом валит дым. Сперва я
не хотел этому верить, но так оно и было, ведь в ту же секунду Лила сообщила
мне из-за кустов бирючины, что у них идет дым из-под персикового дерева, и
дядя Карлос, подумав немного, подошел к проволочной ограде сада Негри и
попросил Чолу, не такую ленивую, как две другие сестрицы, залеплять глиной
те места, откуда валит дым, а я перепрыгнул в сад Лилы и залепил все входы в
муравейник. Но дым пошел совсем в других местах: в курятнике, за белой
калиткой, из-под боковой стены. Мама с сестрой помогали залеплять глиной
щели, и жутко представить себе, как под землей в поисках выхода тянется
густой-прегустой дым и в этом дыму корчатся в муках обезумевшие муравьи, как
те дети из Флореса.
В тот день мы трудились дотемна, и сестру послали спросить у других
соседей, не чувствуется ли у них дым. Когда уже почти стемнело, машина
заглохла, и я, вытащив наконечник из муравейника, слегка копнул мастерком: в
ямке было полным-полно дохлых муравьев, а земля была фиолетовая, и несло
оттуда серой. Я накидал сверху глины, как на похоронах, и высчитал, что
погибло никак не меньше пяти тысяч муравьев. Все пошли в дом, пора было
умываться и накрывать на стол, а мы с дядей Карлосом еще задержались в саду,
чтобы почистить и убрать машину. Я спросил у дяди Карлоса, нельзя ли мне
самому сложить все части машины в кладовую, где хранились инструменты, и
дядя Карлос разрешил. На всякий случай я сполоснул руки после того, как
прикасался к жестяной ложке, хотя ложку мы до того уже вычистили.
На следующий день было воскресенье, к нам приехала тетя Роса с моими
двоюродными братьями, и мы весь день играли в полицейского и вора, сестра и
Лила тоже играли с нами, Лилу на этот раз мать отпустила к нам. Вечером тетя
Роса сказала маме, что было бы хорошо, если бы мой двоюродный брат Уго мог у
нас остаться и пожить недельку в Банфилде, он ослаб, у него был плеврит, и
ему необходимо солнце. Мама ответила, что, мол, конечно, пускай остается, и
мы все обрадовались. Постель для Уго устроили у меня в комнате, и в
понедельник прислуга привезла все, что ему было нужно на эту неделю. Мы
купались, Уго знал куда больше всяких историй, чем я, но прыгал он не так
далеко, как я. Сразу было видно, что он из Буэнос-Айреса; вместе с одеждой
ему привезли две книжки Салгари и учебник ботаники, потому что ему нужно
было готовиться к поступлению в лицей. В книге лежало павлинье перо, я еще
никогда такого не видел, оно служило ему закладкой. Перо было зеленое с
фиолетово-синим глазком, все усыпанное золотыми крапинками. Сестра попросила
у него это перо, но Уго не отдал, он сказал, что это перо ему подарила мама.
Он никому не позволял даже дотрагиваться до него, только мне разрешал,
потому что доверял, и я аккуратно брал перо за кончик стержня.
Дядя Карлос работал в конторе, поэтому в первые дни недели мы машину
больше в ход не пускали, хотя я и говорил маме, что если она хочет, я могу
разжечь топку. Мама сказала, что лучше будет, если мы подождем до субботы, и
вообще на этой неделе у нас маловато дров, да и муравьев столько, как
раньше, не видно.
— Их убавилось на пять тысяч, — сказал я.
Она посмеялась, но не возражала. Пожалуй, даже лучше, что мне не
разрешали запустить машину, не то Уго тоже вмешался бы, он ведь из тех, кто
все знает и везде хочет сунуть нос. Лучше пусть он мне не помогает, особенно
из-за отравы.
Нам велели, чтобы мы во время сьесты не бегали и не прыгали — боялись,
как бы с кем-нибудь не случилось солнечного удара. Сестра тоже хотела играть
со мной и с Уго, она все время вертелась рядом и старалась играть вместе с
Уго. В шарики я обыграл их обоих, но в бильбоке, уж не знаю почему, Уго
играл здорово и обыграл меня. Сестра все время хвалила его, и я понимал, что
ей хочется, чтобы он стал ее кавалером; об этом стоило рассказать маме,
пусть влепила бы ей парочку затрещин, вот только я не знал, что именно
сказать маме, они ведь ничего плохого не делали. Уго подсмеивался над
сестрой, только не очень заметно, и я готов был его расцеловать в эти
минуты, но случалось это всегда во время игры, и тут либо выиграл, либо
проиграл, целоваться некогда.
Сьеста длилась от двух до пяти, и это было лучшее время, чтобы посидеть
спокойно и заняться кому чем захочется. Мы с Уго пересматривали марки, и я
отдавал ему дубликаты, учил раскладывать марки по странам, и Уго задумал
тоже обзавестись в будущем году коллекцией марок — правда, только
американских. Тогда у него не будет марок Камеруна, а они все со зверями, но
Уго утверждал, что без
...Закладка в соц.сетях
