Жанр: Драма
Рассказы
...лица,-- почему, Маурисио?
Теперь она видит только Сандро: его кожа, его волосы, его голос, и лицо
Маурисио становится тоньше, деликатнее, а хриплый смех Анны в самом накале
любви стирает улыбку, которой Вера так трогательно пыталась скрыть свое
отсутствие. Шестого пункта не было в их кодексе, но они не сговариваясь
могли придумать его: что странного в том, если он возьмет и предложит Анне
еще виски, а она в знак согласия погладит его ласково по щеке и скажет --
да, скажет — да, Сандро, неплохо бы выпить еще виски, чтобы пропала эта
дурацкая боязнь высоты, и продолжать эту игру до конца полета и в аэропорту,
уже не нуждаясь в новых статьях кодекса, просто решить, что Сандро захочет
проводить Анну до дома и она согласится на этот обычный знак мужского
внимания, и не более, а у дверей именно она найдет ключ и пригласит Сандро
выпить чего-нибудь еще и попросит оставить чемодан в прихожей, проведет его
в гостиную, извинится — столько скопилось пыли и не проветрено, раздернет
шторы, принесет лед, а Сандро тем временем с видом знатока станет
разглядывать гравюру Фридлендера* и полку с пластинками. Был двенадцатый
час, они выпили за дружбу, и Анна принесла банку печени трески и бисквиты,
Сандро помог ей сделать бутерброды, но они не успели их попробовать, руки,
губы нашли друг друга, они упали на постель и разделись, путаясь во всех
этих пуговицах, тесемках, петлях, и, откинув одеяло, сняв со стола лампу,
овладели друг другом не торопясь, с ожиданием и надеждой, с шепотом надежды.
Бог знает, когда пришел черед виски и сигаретам, они сидели на кровати,
откинувшись на подушки, и курили при свете лампы, поставленной на пол. Оба
прятали глаза, а слова, наталкиваясь на стену, отлетали от нее не упруго,
вяло, точно мячи, брошенные вслепую; она первая сказала вслух, точно задала
вопрос самой себе: что будет с Верой и Маурисио после "Trade Winds", что с
ними будет, когда вернутся.
— Они, наверное, все уже поняли,-- сказал он.-- Им все ясно, и теперь
ничего нельзя сделать.
— Всегда можно что-то сделать,-- сказала она.-- Вера не сможет
оставить все, как есть, достаточно было посмотреть на нее.
— Маурисио — тоже,-- сказал он.-- Я с ним был едва знаком, но тут нет
сомнений. Ни один из них не сможет оставить все вот так, и, пожалуй,
нетрудно представить, что они сделают.
— Да, совсем нетрудно, я их вижу.
— Скорее всего, они не спали, как и мы, и теперь разговаривают, пряча
глаза. У них уже нет слов друг для друга, наверно, Маурисио, именно он,
откроет ящик и возьмет синий пузырек. Вот как этот, смотри.
— Вера сосчитает все таблетки и поделит их поровну,-- сказала она.--
Ей всегда приходилось заниматься практическими делами, она с этим справится
в один момент. Шестнадцать каждому, четное число, так что проще простого.
— Они будут их глотать по две с виски одновременно, не опережая друг
друга.
— Таблетки, наверно, горьковатые на вкус,-- сказала она.
— Кислые, сказал бы Маурисио.
— Да, может статься, что кислые. Потом они погасят свет неизвестно
зачем...
— Кто знает зачем? Но они вправду погасят свет и обнимутся. Я знаю,
наверняка знаю, что обнимутся.
— В темноте,-- сказала она, протянув руку к выключателю.-- Вот так,
правда?
— Так,-- сказал он.
Хулио Кортасар.
Из цикла "Материал для ваяния"
Источник: Журнал "Латинская Америка" социалистических времен.
Пер. М.И.Былинкиной
Scanned by BN/L, OCR — FR 4.0 TBB
БАСНЯ БЕЗ МОРАЛИ
Жил-был человек, который продавал слова и выкрики. Дела у него шли
хорошо, хотя попадалось много людей, упорно торговавшихся и просивших
сбавить цену. Человек почти всегда уступал и потому легко сбывал всякие
вопли уличным торговцам, разные охи и вздохи богатым дамам и расхожие слова
для указов, лозунгов, заголовков и фальшивых ситуаций,
Наконец, человек подумал, что пришло время и попросил аудиенцию у
ти-ранчика--местного правителя, который ничем не отличался от своих
приближенных и принял его в окружении генералов, министров, секретарей и
чашечек кофе.
— Я пришел продать вам ваши последние слова, — сказал человек. — Они
очень важны, но когда пробьет час, вы их ни за что не найдете, а именно в
последний момент вам надо выразиться красиво, чтобы потом было бы легче
воспроизвести ход истории.
— Переведи то, что он сказал,-- велел тиранчик своему переводчику.
— Он аргентинец и говорит на нашем языке. Ваше превосходительство.
— На нашем? Почему же я ничего не понял?
— Вы прекрасно все поняли,-- сказал человек.-- Повторяю, что пришел
продать вам ваши последние слова.
Тиранчик встал, как полагается в таких случаях, и, стараясь преодолеть
дрожь в коленках, приказал арестовать человека и бросить в один из
специальных застенков, каковые всегда имеются при подобных правительствах.
— Жаль,-- сказал человек, когда его схватили.-- Ведь вам действительно
захочется произнести свои последние слова, когда пробьет ваш час, и вы
должны будете сказать их, чтобы потом было бы легче воспроизвести ход
истории. Я хотел продать вам именно то, что вы захотите сказать, и обмана
тут нет никакого. Но вы не идете на сделку и не желаете заранее вызубрить
эти слова, а когда в последний момент они сами попросятся на язык, вы ни за
что не сможете их выговорить.
— Почему я не смогу их сказать, если они как раз те, которые я захочу
сказать?--спросил тиранчик, сделав шаг уже к другой чашечке кофе.
— Потому что вас одолеет страх,-- печально сказал человек.-- Когда вам
накинут петлю на шею, оставят в одной рубахе, у вас застучат зубы от ужаса и
от холода, и вы не сможете произнести ни слова. Палач и его помощники, среди
которых будут некоторые из этих сеньоров, подождут для приличия минутки две,
но так как вы будете только кряхтеть вперемежку с икотой и мольбой о
прощении (это полезет из вас без всяких усилий), им надоест слушать и вас
повесят.
Возмущенные помощники и, особенно, генералы окружили тиранчика, прося
его немедленно расстрелять человека. Но тиранчик, бледный-пребледный, как
смерть, растолкал их и заперся наедине с человеком, чтобы купить свои
последние слова.
Меж тем генералы и секретари, оскорбленные таким к себе отношением,
подготовили мятеж и назавтра схватили тиранчика, когда тот ел виноград в
своей любимой беседке. Дабы он не смог сказать своих последних слов, они его
пристрелили на месте. Затем бросились искать человека, который исчез из
правительственного дворца, и тут же нашли его, ибо он разгуливал по базару,
продавая выкрики торговцам и газетчикам. Бросив в тюремный фургон, они
привезли его в крепость и стали пытать, чтобы он выдал слова, которые мог
напоследок сказать тиранчик. Им не удалось добиться у него признания, и его
забили ногами насмерть.
Уличные торговцы, которые приобрели у него слова, продолжали оглашать
их на всех углах, и один из этих выкриков позже послужил призывом к
перевороту, покончившим с генералами и министрами. Некоторые из них перед
смертью успели со стыдом признаться себе, что в действительности человек их
надул и обвел вокруг пальца и что слова и выкрики, правда, могут быть
предметом продажи, но не купли, хотя это и кажется абсурдом.
И все стали потихоньку гнить в земле--тиранчик, человек, генералы и
секретари, но крики продолжают раздаваться на улицах.
ВХОД С ВЕЛОСИПЕДОМ ВОСПРЕЩЕН
На всем белом свете в банках и магазинах никому нет никакого дела--
войдете ли вы туда с кочаном капусты под мышкой, с крючконосым туканом или
насвистывая песенки, которым вас детстве учила мать, или ведя за лапу
шимпанзе в полосатых штанах. Но если человек входит туда с велосипедом,
поднимается настоящий переполох, и служители вышвыривают машину на улицу, а
ее владельцу всыпают по первое число.
Велосипед, этот скромный трудяга, чувствует себя униженным и
оскорбленным постоянными напоминаниями, высокомерно красующимися на
стеклянных дверях. Известно, что велосипеды изо всех сил стараются с
достоинством нести бремя своего жалкого социального положения. Но абсолютно
во всех странах "вход с велосипедом воспрещен". А иногда добавляется — "и с
собаками", что еще сильнее заставляет велосипеды и собак ощущать "комплекс
неполноценности". И кошки, и заяц, и черепаха в принципе могут войти в
роскошный универмаг Бунхе-Борн или в адвокатские конторы на улице
Сан-Мартин, вызвав всего лишь удивление или великий восторг жадных до
сенсаций телефонисток, или, в крайнем случае, распоряжение швейцара об
удалении вышеупомянутых животных. Да, последнее может иметь место, но это
неунизительно, во-первых, потому, что допускается как мера возможная, но не
единственная, и, во-вторых, потому, что является реакцией на нечто
непредвиденное, а не следствием заведомых антипатий, которые устрашающе
выражены в бронзе или эмали, или следствием непререкаемых скрижалей закона,
который вдребезги разбивает простодушные порывы велосипедов, этих наивных
существ.
Но, смотрите, берегитесь, управляющие! Розы тоже несведущи и приятны,
однако, вы, вероятно, знаете, что в войне алой и белой роз умирали
принцы--черные змии, ослепленные кровавыми лепестками. Не случится ли так,
что однажды велосипеды будут угрожать вам, покрывшись шипами, что рога рулей
вырастут и повернут на вас, что, защищенные броней ярости, они — легион
числом — устремятся к зеркальным дверям страховых компаний и что этот
печальный день завершится всеобщим падением акций, двадцатичетырехчасовым
трауром и почтовыми уведомлениями о похоронах.
ВЕРБЛЮД, ОБЪЯВЛЕННЫЙ "ЛИЦОМ НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫМ"
Все получают заграничные визы, а Гук, верблюд, нежданно-негаданно
объявлен "лицом нежелательным". Идет Гук в полицейское управление, а ему
говорят, ничего мол не поделаешь, возвращайся-ка где живешь, в оазис,--
тому, кто объявлен "лицом нежелательным", бесполезно хлопотать о визе. В
унынии тащится Гук к местам ушедших лет. А вокруг--родные верблюды и
знакомые, и "что случилось", и "не может быть", и "почему именно ты".
Направляется делегация в министерство зарубежных сообщений, но следует
скандал в доме заскорузлых чиновников: "Невиданное дело... Немедленно
возвращайтесь в оазис... Будет проведено расследование".
Гук в оазисе щиплет травку день, щиплет другой. Все верблюды перешли
границу, а Гук все ждет и ждет. Так прошло лето, прошла осень. Тогда Гук
опять идет в город. Располагается на одной пустой площади. То и дело
фотографируется с туристами, дает интервью. Мнимый престиж Гука на площади.
А он-то решает, что день настал и шагает вперед, но у заставы все кончается
— ведь он объявлен "лицом нежелательным". Гук опускает голову, лижет редкие
травинки на площади. Однажды о нем упоминают по радио, и он, счастливый,
бежит в полицейское управление. Там его опять объявляют "лицом
нежелательным". Гук возвращается в оазис и ложится. Пощипывает вяло травку,
а потом утыкается носом в песок. Медленно закрывает глаза — вслед за
садящимся солнцем. Под его ноздрею вздрагивает пузырик — чуть дольше, чем
он сам.
МУКИ СЛУЖЕБНЫЕ
Моя верная секретарша из тех людей, что выполняют свой долг
"бук-ва-ли-сти-чес-ки", а это, как известно, значит вдаваться в крайности,
оккупировать территории, запускать пятерню в стакан с молоком, чтобы
вытащить один несчастный волосок.
Моя верная секретарша вершит или хотела бы вершить абсолютно всем в
моем кабинете. Мы проводим дни, доброжелательно сражаясь за распределение
прав и обязанностей, мило обмениваясь колкостями, убегая и возвращаясь,
подлавливая друг друга и великодушно прощая. У нее хватает времени
решительно на все, она не только старается утвердить свое господство в
кабинете, но и с великой дотошностью относится к своей работе. Например, к
словам. Не проходит дня, чтобы она не полировала их, не чистила, не
раскладывала бы по полочкам, не готовила и не драила для обычного
употребления. Если у меня при диктовке с языка срывается какой-либо
предосудительный эпитет — ибо все эпитеты такого рода рождаются без участия
моей секретарши, некоторым образом мною самим,-- она, подняв карандаш, на
лету настигает его и убивает, не давая слиться с фразой и выжить,-- случайно
или по привычке. Если дать ей волю, если бы в эту секунду дать ей волю, она
вышвырнула бы в ярости всю мою писанину в корзинку. Она полна такой
решимости заставить меня жить правильно, что любой мой шаг не по струнке
ввергает ее в тихую ярость — ушки на макушке, хвост трубой, дрожь в
конечностях, как у пойнтера на стойке. Приходится изворачиваться и, делая
вид, что редактируешь какой-нибудь доклад, пополнять некоторые листочки
розовой или зеленой бумаги словами, которые мне нравятся,-- с их игрой, с их
выкрутасами и бравыми наскоками.
Моя верная секретарша меж тем наводит порядок в бумагах, на вид
равнодушная, но всегда готовая к броску. Посредине одного стиха, который
рождался, бедняга, такой довольный самим собою, я вдруг слышу ее жуткое
повизгивание и мой карандаш сам по себе начинает рваться к вредным словам,
спешно вымарывает их, устраняет странное, вычищает нечистое, придает им
блеск и красоту, и оставшееся звучит, возможно, очень хорошо, но только...
эта вот тоска, этот скверный привкус во рту, эта роль начальника при своей
секретарше.
КОРОТКАЯ ИСТОРИЯ, ПРИЗВАННАЯ ПОКАЗАТЬ БРЕННОСТЬ ЖИЗНЕННЫХ УСТОЕВ, В
НЕЗЫБЛЕМОСТЬ КОТОРЫХ МЫ ВЕРИМ, ИЛИ ЗАКОНОВ, КОТОРЫЕ ЛЕГКО МОГУТ БЫТЬ ПОПРАНЫ
В СИЛУ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ, НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ ИЛИ НЕВЕРОЯТНЫХ
СОБЫТИЙ, И ВОТ ВАМ....
Секретное сообщение СВН (47Sa) "В" Секретариата ОКЛЮЗИОМ'а Секретариату
ВЕРПЕРТУИТа
...неприятнейший инцидент. Ранее все шло как по маслу, регламент не
нарушался. Теперь же вдруг пришлось созвать внеочередную сессию
Исполнительного комитета, и начались неприятности, вы увидите сейчас, какого
странного свойства. Полный разброд среди членов. Некоторое неверие в
будущее. Итак, Исполком собрался, чтобы решить вопрос о восполнении своего
состава и выборах новых членов взамен шести, трагически погибших при
авиакатастрофе: вертолет, из которого они любовались пейзажем, внезапно
рухнул в реку, и все шестеро погибли в местном госпитале из-за ошибки
медсестры, которая вкатила каждому из них лошадиную дозу противопростудных
препаратов. Исполком в составе одного оставшегося в живых действительного
члена (по причине простуды не поехавшего в день катастрофы на экскурсию) и
шести заместителей решает объявить выборы и приступает к проведению
голосования за кандидатов, выдвинутых различными государствами, участниками
ОКЛЮЗИОМ'а. Единогласно избирается г. Феликс Фолль. (Аплодисменты.)
Единогласно избирается г. Феликс Ромеро. (Аплодисменты.) На голосование
ставится следующая кандидатура и единогласно проходит г. Феликс Лупеску. (В
зале шумок.) Исполняющий обязанности председателя берет слово и делает
шутливое замечание по поводу совпадения имен. Просит слова делегат Греции и
объясняет, что, хотя ему самому такое совпадение кажется несколько странным,
он, по поручению своего правительства, выдвигает в Исполком г. Феликса
Паперемологоса. Голосуют, и этот кандидат избирается большинством голосов.
Следующий этап процедуры завершается бесспорной победой кандидата от
Пакистана--г. Феликса Абиба. На сей раз в Исполкоме явное замешательство.
Спешно проводится последнее голосование и избранным оказывается кандидат от
Аргентины г. Феликс Камусо. Под растерянные хлопки присутствующих старый
член Исполкома поздравляет шесть новых членов и ласково именует их
"тезками". (Всеобщее оцепенение.) Оглашается состав Исполкома,
сформированного следующим образом: президент--старейший член, избежавший
гибели, г. Феликс Смит; новые члены — гг. Феликс Фолль, Феликс Ромеро,
Феликс Лупеску, Феликс Паперемологос, Феликс Абиб и Феликс Камусо.
Все отлично, но, оказывается, результаты этих выборов грозят подорвать
престиж ОКЛЮЗИОМ'а. Вечерние газеты публикуют объявленный состав Исполкома с
ехидными и даже наглыми комментариями. Министр внутренних дел на следующее
же утро звонит генеральному директору. Последний не находит ничего лучшего,
как приказать доставить ему анкетные данные новых членов Исполкома, всех
этих известнейших экономистов с мировой славой.
Исполком должен собраться на свое первое заседание в следующий четверг,
но поговаривают, что гг. Феликс Камусо, Феликс Фолль и Феликс Лупеску в
ближайшие часы собираются подать в отставку. Г-н Камусо запросил инструкций
относительно формулировки своего отречения; действительно, у него нет
никакой серьезной причины для ухода из Исполкома и к этому его побуждает,
равно как и гг. Фолля и Лупеску, единственное желание, чтобы Исполком
включил не одних только лиц, которые откликались бы на имя Феликс. Вероятно,
прошения об отставке включат оговорку о плохом состоянии здоровья и будут
приняты генеральным директором.
ВОЗМОЖНОСТИ АБСТРАГИРОВАНИЯ
Многолетняя работа в ЮНЕСКО и других международных организациях помогла
мне сохранить чувство юмора и, что особенно важно, выработать способность
абстрагироваться, иными словами,-- убирать с глаз долой любого неприятного
мне типа одним лишь собственным внутренним решением: он бубнит, бубнит, а я
погружаюсь в Мельвиля; бедняга же думает, что я его слушаю. Аналогичным
образом, когда мне нравится какая-нибудь девица, я могу, едва она предстает
предо мной, абстрагироваться от ее одежды, и пока она болтает о том, какое
сегодня холодное утро, я скрашиваю себе нудные минуты обозрением ее талии.
Иногда эта способность к абстрагированию переходит в нездоровую манию.
В прошлый понедельник объектом моего внимания стали уши. Удивительно,
сколько ушей металось в вестибюле за минуту до начала работы. В своем
кабинете я обнаружил шесть ушей, около полудня в столовой их было более
пятисот, симметрично расположенных двойными рядами. Забавно смотреть, как то
и дело два уха, висевшие в воздухе, выпархивали из рядов и уносились. Они
казались крылышками.
Во вторник я избрал предмет, на первый взгляд менее банальный: наручные
часы. Я обманулся, ибо во время обеда насчитал их около двухсот, мельтешащих
над столами: туда-сюда, туда-сюда — точь-в-точь как при еде. В среду я
предпочел (после некоторого колебания) нечто более спокойное и выбрал
пуговицы. Какое там1 В коридорах будто полным-полно темных глаз, шныряющих в
горизонтальном направлении, а по бокам каждого такого горизонтального
построения пляшут и качаются две, три, четыре пуговки. В лифте, где теснота
неописуемая,-- сотни неподвижных или чуть шевелящихся пуговиц в диковинном
зеркальном кубе, Больше всего мне запомнился один вид из окна, вечером: на
фоне синего неба восемь красных пуговиц спускаются по гибкой вертикали вниз,
а в других местах плавно колышутся крохотные перламутрово-светлые незримые
пуговки. Эта женщина, должно быть, очень хороша собой.
Среда выдалась препаскудной, и в этот день процессы пищеварения мне
показались иллюстрацией, наиболее подходящей к обстановке. Посему в девять с
половиной утра я стал унылым зрителем нашествия сотен полных желудков,
распираемых мутной кашицей--мешаниной из корнфлекса, кофе с молоком и хлеба.
В столовой я увидел, как один апельсин разодрался на многочисленные дольки,
которые в надлежащий момент утрачивали свою форму и прыгали вниз--до
определенного уровня,--где слипались в белесую кучку. В этом состоянии
апельсин пошел по коридору, спустился с четвертого этажа на первый, попал в
один из кабинетов и замер там в неподвижности между двумя ручками кресла.
Напротив, в таком же спокойном состоянии уже пребывало четверть литра
крепкого чая. В качестве забавных скобок (моя способность к абстрагированию
проявляется по-всякому) все это окружалось струйками дыма, которые затем
тянулись вверх, дробились на светлые пузыри, поднимались по канальцу еще
выше, и, наконец, в игривом порыве разлетались крутыми завитками по воздуху.
Позже (я был уже в другом кабинете) под каким-то предлогом мне удалось
выйти, чтобы снова взглянуть на апельсин, чай и дым. Но дым исчез, а вместо
апельсина и чая были только две противные пустые кишки. Даже абстрагирование
имеет свои неприятные стороны; я распрощался с кишками и вернулся в свою
комнату. Моя секретарша плакала, читая приказ о моем увольнении. Чтобы
утешиться, я решил абстрагироваться от ее слез и несколько секунд
наслаждался зрелищем хрустальных шустрых ручейков, которые рождались в
воздухе и разбивались вдребезги о справочники, пресс-папье и официальные
бюллетени. Жизнь полна и таких красот.
Хулио Кортасар
Жизнь Эдгара По
+ Детство . . . . . . . . . .1
+ Юность . . . . . . . . . . 2
+ Молодость . . . . . . . . .3
+ Зрелость . . . . . . . . . 4
+ Финал . . . . . . . . . . 5
Детство
Эдгар По, а позднее - Эдгар Аллан По, родился 19 января 1809 года в
Бостоне.
Но мог появиться на свет и в любом другом месте, куда судьба заносила
безвестную театральную труппу, в которой служили его родители, играя
обыкновенный для той поры репертуар - "Гамлета" и "Макбета" вместе со
слезливыми драмами и сказочными комедиями.
Подробности о родителях По ничего существенно важного для нашей темы
не прибавят. Эдгар осиротел так рано, что театр не успел оказать на него
ни малейшего влияния. Во взрослые годы в нем пробудилась тяга к лицедейству
- что, впрочем, отличало и многих других гениев, хотя отцы их
были вовсе не актерами, а врачами или, скажем, хозяевами ткацких фабрик.
Но вот более глубокие корни поэта явно заслуживают внимания. Мать поэта,
Элизабет Арнольд По, была англичанкой (ее родители тоже служили актерами
- в лондонском "Ковент-Гардене"), отец Эдгара - американцем ирландского
происхождения. В юности Эдгар станет придумывать себе разные мифические
родословные. Самая замечательная из них (в которой уже проявилась некая
тяга к чудовищным крайностям) делает его потомком величайшего из предателей
- генерала Бенедикта Арнольда.
Смесь двух кровей - английской и американской (хотя, по сути, это была
одна кровь, которую политики попытались разделить) - оказалась для
Эдгара вдвойне нездоровой, ослабленной: оба родителя его страдали чахоткой.
Дэвид По - весьма посредственный актер - скоро исчезает и с жизненной
сцены: то ли умирает, то ли просто бросает жену с детьми, когда
третьему из них еще только предстоит родиться. Миссис По вынуждена оставить
старшего сына у родственников, а сама вместе с годовалым Эдгаром
перебирается на Юг и продолжает играть, дабы заработать на пропитание. В
Норфолке (Виргиния) появляется на свет Розали По - Элизабет почти до родов
занята в спектаклях (напомним, что в Бостоне она вышла на подмостки
всего через три недели после рождения Эдгара). Потом семья перебралась в
Ричмонд, и тут нищета и недуг быстро скрутили миссис По. Правда, поклонники
таланта Элизабет, вернее, поклонницы окружили ее заботой и как могли
облегчали последние страдания несчастной. Эдгар остался круглым сиротой
в неполные три года. Сразу после кончины Элизабет, той же ночью, две
сердобольные дамы забрали детей из убогой каморки к себе.
Нельзя понять характер Эдгара По, если упустить из виду два обстоятельства,
наложивших сильнейший отпечаток на его детские годы. Во-первых,
психологическое и эмоциональное значение того, что ребенок всегда
знал: у него нет родителей и чужие люди приютили его из милости (а милость
эта, как мы увидим, оказалась особого свойства). Во-вторых, жил и
рос Эдгар на Юге. В ту пору Виргиния в гораздо большей степени воплощала
в себе дух Юга, чем можно было судить, бросив беглый взгляд на карту Соединенных
Штатов. Так называемая "линия Мэйсона - Диксона", отделявшая
южную часть Пенсильвании, служила также границей между Севером и Югом -
между умонастроениями, из которых вскоре возникли, с одной стороны, аболиционизм,
с другой - южный феодальный, рабовладельческий уклад. Эдгар
родился в Бостоне, но рос южанином и в душе всегда им оставался. Многие
его нападки на демократию и прогресс, на веру в способность народов к
совершенствованию объясняются тем, что он был настоящим "джентльменом с
Юга", что его духовные и нравственные принципы сформированы атмосферой
Виргинии. Некоторые примечательные особенности южной жизни не могли не
повлиять на его воображение: чернокожие кормилицы, рабы, прислуживающие
в доме, фольклор с его привидениями, рассказами о кладбищах, о покойниках,
которые бродят по лесам. Он жадно впитывал в себя все эти фантастические
истории - и свидетельств тому сохранилось довольно много. Джон
Аллан, волей случая сделавшийся воспитателем Эдгара, был шотландским
коммерсантом, который перебрался в Ричмонд, где и стал совладельцем торговой
табачной фирмы, а также занимался другими делами - поразительно
разнообразными, но очень характерными для той эпохи, когда Соединенные
Штаты представляли собой огромный испытательный полигон. Аллан, например,
распространял британские журналы, и в конторах "Эллис & Аллан" маленький
Эдгар рано приохотился к шотландским и английским иллюстрированным
изданиям и окунулся в их особый мир. А в этом мире сосуществовали
эрудиция и резонерство, "готика" и фантастика, к
...Закладка в соц.сетях
