Жанр: Драма
Рассказы
...него кино, по которой иногда прогуливался голубь. В ванной было свежей,
окно побольше, но и там взгляд упирался в стену, а кусочек неба над ней
казался неуместным. Мебель ему понравилась — много ящиков, полок и, что
особенно редко, много вешалок.
Управляющий — высокий, тощий, лысый — носил очки в золотой оправе и,
как все уругвайцы, говорил громко и звонко. Он сказал, что на втором этаже
очень тихо, занят только один номер, соседний, и обитательница его поздно
возвращается со службы. На другой день Петроне столкнулся с ней в лифте; он
узнал ее по номерку, который она держала в руке, словно огромную монету.
Портье взял ключи у них обоих, повесил на доску, а с женщиной поговорил о
письмах. Петроне успел заметить, что она еще молода, невзрачна и плохо
одета, как все здешние женщины.
Он рассчитал, что контракт с поставщиками мозаики займет примерно
неделю. Под вечер он развесил вещи, разложил бумаги, принял ванну и пошел
побродить, а потом отправился в контору. До самой ночи велись переговоры,
скрашенные легкой выпивкой в кафе и ужином в частном доме. В отель его
привезли во втором часу. Он устал и заснул сразу. Проснулся он в девять и в
те первые минуты, когда еще не ушли ночные сны, подумал, что в середине ночи
его потревожил детский плач.
Уходя, он поболтал с портье (тот говорил с немецким акцентом) и,
справляясь об автобусных маршрутах и названьях улиц, рассеянно оглядывал
холл, в который выходил его номер. В простенке, между его дверью и соседней,
стояла на пьедестале жалкая копия Венеры Милосской. Дальше, сбоку, был ход в
небольшую гостиную, уставленную, как и везде, креслами и журнальными
столиками. Когда беседа замирала, тишина ложилась хлопьями золы на мебель и
на плиты пола. Лифт громыхал нестерпимо, и так же громко шуршала газета или
чиркала спичка.
Совещания кончились к вечеру. Петроне прогулялся по улице 18 июля, а
потом поужинал в кафе на площади Независимости. Все шло хорошо, и, быть
может, возвращение в Аргентину было ближе, чем ему казалось раньше. Он купил
аргентинскую газету, пачку тонких черных сигар и пошел к себе. В кино у
самого отеля шли две знакомые картины, да и вообще ему не хотелось никуда
идти. Управляющий поздоровался с ним и спросил, не нужен ли еще один
комплект белья. Они поболтали, покурили и простились.
Прежде чем лечь, Петроне прибрал бумаги, которые взял с собой, и лениво
просмотрел газету. В гостинице было нестерпимо тихо; редкие трамваи на улице
Сориано разрывали тишину на миг, а потом она делалась еще плотнее. Спокойно
и все же нетерпеливо Петроне швырнул газету в корзинку и разделся, рассеянно
глядя в зеркало. Зеркальный шкаф, довольно старый, заслонял дверь, ведущую в
соседний номер. Увидев эту дверь, Петроне удивился — раньше он ее не
заметил. Он понял, что здание не предназначалось для отеля: скромные
гостиницы часто располагаются в прежних конторах и квартирах. Да и всюду,
где он останавливался (а ездил он много), обнаруживалась запертая дверь, то
ничем не закрытая, то загороженная шкафом, столом или вешалкой, двусмысленно
и стыдливо, словно женщина, прикрывающая рукой грудь или живот. И все же,
скрывай не скрывай, дверь была здесь, выступала над шкафом. Когда-то в нее
входили, закрывали ее, хлопали ею, давали ей жизнь, и сейчас не исчезнувшую
из ее непохожих на стену створок. Петроне представил себе, что за нею --
другой шкаф, и соседка тоже думает об этой двери.
Он не устал, но заснул крепко и проспал часа три, когда его разбудило
странное чувство, словно случилось что-то дурное, какая-то неприятность. Он
зажег лампу, увидел, что на часах — половина третьего, и погасил ее снова.
И тогда в соседнем номере заплакал младенец.
Сперва он не совсем понял, даже обрадовался — значит, и вчера его
мучил детский плач. Все ясно, он не ошибся, можно снова заснуть. Но тут
явилась другая мысль; Петроне медленно сел и прислушался, не зажигая света.
Да, плач шел оттуда, из-за двери. Он проходил сквозь дверь вот здесь, в
ногах кровати. Как же так? Там не может быть ребенка; управляющий сказал
твердо, что женщина — одна и весь день на службе. Быть может, она взяла его
на ночь у родственницы или подруги... А вчера? Теперь он знал, что слышал и
тогда этот плач, не похожий ни на что другое: сбивчивый, слабый, жалобный,
прерываемый то хныканьем, то стоном, словно ребенок чем-то болен. Наверное,
ему несколько месяцев — новорожденные плачут громче, кричат и заходятся.
Петроне почему-то представил себе, что это — непременно мальчик, хилый,
больной, сморщенный, который еле шевелится от слабости. Вот это и
плачет по ночам, стыдливо жалуется, хнычет, не привлекая вниманья. Не будь
этой двери, никто бы и не знал о ребенке — стены этим жалобным звукам не
одолеть.
За завтраком, куря сигару, Петроне еще о нем подумал. Дурные ночи
мешают дневным делам, а плач будил его два раза. Второй раз было хуже:
женский голос — очень тихий, нарочито четкий — мешал еще сильнее; Ребенок
умолкал на минуту, а после короткий стон сменялся горькой жалобой. И снова
шептала женщина непонятные слова, заклинала по-матерински своего младенца,
измученного телесной или душевной болью, жизнью или страхом смерти.
"Все это очень мило, но управляющий меня надул", — подумал Петроне,
выходя. Ложь сердила его, и он того не скрыл. Управляющий, однако, удивился.
— Ребенок? Вы что-то спутали. У нас нет грудных детей. Рядом с вами --
одинокая дама, я ведь говорил.
Петроне ответил не сразу. Одно из двух: или управляющий глупо лжет, или
здешняя акустика сыграла с ним дурацкую шутку. Собеседник глядел чуть
искоса, словно и его все это раздражало. "Наверное, считает, что я из
робости не решаюсь потребовать, чтобы меня перевели в другой номер", --
подумал Петроне. Трудно, просто бессмысленно настаивать, когда все наотрез
отрицают. Петроне пожал плечами и спросил газету.
— Наверное, приснилось, — сказал он. Ему было не приятно, что
пришлось говорить это и вообще объясняться.
В кабаре было до смерти скучно, оба сотрапезника угощали его довольно
вяло, так что он легко сослался на усталость и уехал в отель. Подписать
контракты решили назавтра к вечеру; в сущности, с делами он покончил.
В вестибюле было так тихо, что, сам того не замечая, он пошел на
цыпочках. У кровати лежали вечерняя газета и письма из дому. Он узнал почерк
жены.
Прежде чем лечь, он долго смотрел на шкаф и на выступавший над ним
кусок двери. Если положить туда два чемодана, дверь исчезнет совсем, и звуки
будут много глуше. В этот час, как и прежде, стояла тишина. Отель уснул,
спали и вещи и люди. Но растревоженному Петроне казалось, что все — не так,
что все не спит, ждет чего-то в сердцевине молчанья. Его невысказанный страх
передается, наверное, и дому и людям, и они тоже не спят, притаившись в
своих номерах. Как это глупо, однако!
Когда ребенок заплакал часа в три, Петроне почти не удивился. Привстав
на кровати, он подумал, не позвать ли сторожа — пускай свидетель
подтвердит, что тут не заснешь. Плакал ребенок тихо, еле слышно, порой
затихал ненадолго, но Петроне знал, что крик скоро начнется снова. Медленно
проползали десять — двенадцать секунд, что-то коротко хрюкало, и тихий писк
срывался в пронзительный плач.
Петроне закурил и подумал, не постучать ли вежливо в стену — пускай
она там укачает своего младенца. И сразу понял, что не верит ни в нее, ни в
него — не верит, как это ни странно, что управляющий солгал. Женский голос,
настойчиво и тихо увещевающий ребенка, заглушил детский плач. Она баюкала,
утешала, и Петроне все же представил себе, как она сидит у кроватки, или
качает колыбель, или держит младенца на руках. Но его он не мог себе
представить, словно заверения управляющего пересилили свидетельства чувств.
Время шло, жалобы то затихали, то заглушали женский шепот, и Петроне стало
казаться, что это — фарс, розыгрыш, нелепая дикая игра. Он вспомнил о
бездетных женщинах, тайком возившихся с куклами, россказни о мнимом
материнстве, которое много опасней возни с племянниками или с животными. Она
кричит сама, ребенка нет, и убаюкивает пустоту и плачет настоящими слезами,
ведь ей не надо притворяться — горе с ней, нелепое горе в пустой комнате, в
равнодушии рассвета.
Петроне зажег лампу — спать он не мог — и подумал: что же делать?
Настроение испортилось вконец, да и как ему не испортиться от этой игры и
фальши? Все казалось теперь фальшивым — и тишина, и баюканье, и плач.
Только они и существовали в этот предутренний час, только они и были правдой
и невыносимой ложью. Постучать в стену — мало. Он еще не совсем проснулся,
хотя и не спал как следует, и вдруг заметил, что двигает шкаф, медленно
обнажая пыльную дверь.
Босой, в пижаме, он приник к дверям — всем телом, как сороконожка, --
и, приложив губы к грязным сосновым створкам, заплакал и запищал, как тот,
невидимый младенец. Он плакал все громче, захлебывался, заходился. Там, за
дверью, замолчали — должно быть, надолго. А за миг до того он услышал
шарканье шлепанцев и короткий женский крик, предвещавший бурю, но
оборвавшийся, словно тугая струна.
В одиннадцатом часу он проходил мимо портье. Раньше, в девятом, сквозь
сон, он услышал его голос и еще один — женский, и кто-то двигал вещи за
стеной. Сейчас у лифта он увидел баул и два больших чемодана. Управляющий
был явно растерян.
— Как спалось? — по долгу службы спросил он, с трудом скрывая
безразличие.
Петроне пожал плечами. К чему уточнять, все равно он завтра уедет.
— Сегодня будет спокойней, — сказал управляющий, глядя на вещи, --
ваша соседка уезжает через час.
Он ждал ответа, и Петроне подбодрил его взглядом.
— Жила тут, жила, и вот — едет. Женщин не поймешь.
— Да, — сказал Петроне. — Их понять трудно.
На улице его качнуло, хотя он был здоров. Глотая горький кофе, он думал
все о том же, забыв о делах, не замечая светлого дня. Это из-за него, из-за
Петроне, уехала соседка, в припадке страха, стыда или злости. "Жила тут,
жила..." Больная, наверное, но — безобидная. Ему, а не ей надо было уехать.
Поговорить, извиниться, попросить остаться, пообещать молчание. Он пошел
назад, остановился. Нет, он сваляет дурака, она примет его слова как-нибудь
не так. И вообще, пора идти на деловое свидание — нехорошо, если им
придется ждать. Бог с ней, пускай себя дурачит. Просто истеричка. Найдет
другой отель, будет там баюкать своего воображаемого младенца.
Ночью ему снова стало не по себе, и тишина показалась ему еще
нестерпимей. Возвращаясь, он не удержался — взглянул на доску и увидел, что
соседского ключа уже нет. Поболтав немного с портье, который зевал за своим
барьером, он вошел в номер, не слишком надеясь уснуть, положил на столик
вечерние газеты и новый детектив, сложил чемоданы, привел бумаги в порядок.
Было жарко, и окно он открыл настежь. Аккуратная постель показалась ему
неудобной. Наконец стояла тишина, он мог уснуть как убитый — и не спал: он
ворочался в постели, тишина давила его — та самая, которой он добился так
хитро, та, которую ему так мстительно вернули. Горькая, насмешливая мысль
подсказала ему, что без детского плача и не уснешь, и не проснешься. Плача
не хватало, и когда, чуть позже, он услышал слабый, знакомый звук за
заколоченной дверью, он понял — сквозь страх, сквозь желание бежать, — что
женщина не лгала, что она была права, убаюкивая ребенка, чтобы он замолчал
наконец, а они — заснули.
Хулио Кортасар.
Конец игры
Рассказ
(Из книги "Конец игры")
Перевод Э. Брагинской
После обеда в самую жару Летисия, Оланда и я убегали к железной дороге.
Мы выскальзывали из дома через белую дверь, едва только мама и тетя Руфь
уходили к себе отдыхать. Маму и тетю Руфь всегда утомляло мытье посуды,
особенно если мы с Оландой помогали им вытирать тарелки. Бесконечные споры,
наше шушуканье и эти ложечки на полу делали невыносимой полутемную кухню,
где застоялся запах сала и утробно мяукал Хосе, и все, как правило,
заканчивалось бурной ссорой и общим разладом.
Оланда, вот кто умел затевать скандалы! Она могла нарочно уронить
чистый стакан в миску с жирной водой или вдруг, как бы невзначай, заметить,
что у наших соседей — целых две служанки. Я действовала по-другому. Мне, к
примеру, доставляло особое удовольствие сказать тете Руфи, что ей бы лучше
полоскать стаканы и тарелки, а не портить руки чисткой кастрюль. Мама,
разумеется, не прикасалась к кастрюлям, и я, стало быть, откровенно
настраивала их друг против друга — вот, мол, сами разбирайтесь, кому из вас
делать работу полегче. Когда же нам становилось совсем невмоготу от попреков
и надоевших семейных историй, мы решались на очень смелый, даже героический
шаг — шпарили кипятком старого Хосе. Говорят, ошпаренный кот и от холодной
воды шарахается, а наш — так наоборот — всегда как нарочно вертелся возле
плиты, вроде бы просил: ну плесните на меня водичкой градусов в сто, то есть
не в сто, а поменьше, гораздо меньше. Словом, коту от этого никакого вреда,
он жив и здоров, а уж в доме, как говорится, дым столбом, и несусветную
суматоху обычно венчал знаменитый си-бемоль тети Руфи. Пока мама разыскивала
знакомую нам палку, мы с Оландой исчезали в крытой галерее и прятались в
одной из дальних комнат, где поджидала Летисия, которая, к нашему великому
удивлению, зачитывалась в ту пору Понсоном дю Террайлем1. Мама преследовала
нас до самой двери, но по дороге она расставалась с желанием пересчитать
наши кости. Ей довольно быстро надоедало слушать, как мы, запершись изнутри,
с театральным надрывом вымаливали прощение, и она уходила, повторяя одно и
то же:-- Ну, мерзкие девчонки, вы кончите улицей!Но все наши невзгоды
кончались там, у железной дороги, куда мы убегали, как только в доме
водворялась тишина и даже Хосе, растянувшись в тени душистого лимона,
засыпал под жужжание пчел. Мы тихонько отворяли белую калитку, и едва она
закрывалась за нами, сам ветер, вернее, сама свобода легко подхватывала нас
и, будто невесомых, бросала вперед. Мы с разгона взлетали на железнодорожную
насыпь и оттуда, сверху, молча осматривали наше королевство.
У нас и правда было свое королевство. Оно было там, где железная дорога
выгибалась крутой дугой и чуть ли не вплотную подходила к задам нашего дома.
И в этом королевстве — щебень, две колеи, жалкая нелепая травка среди
битого камня, да еще мелкие осколки гранита, в которых настоящими
бриллиантами сверкали кварц, полевой шпат и слюда. С опаской, наспех (не
из-за поезда, а из-за домашних: они могли нас увидеть в любую минуту) мы
прикасались к рельсам, и прямо в лицо ударяло жаром раскаленных камней.
Потом, выпрямившись во весь рост, мы поворачивались в сторону реки, и нас
обдавало влажным и горячим ветром, от которого мокрыми делались щеки и даже
уши. Мы сбегали вниз и снова карабкались наверх по насыпи, и так по многу
раз — из сухого зноя в пекло, пропитанное влагой. Нам нравилось
прикладывать ладони к разгоряченному лицу и чувствовать, как по телу
ручейками стекает пот. А перед глазами — то железнодорожные шпалы, то река,
лучше сказать, кусочек реки цвета кофе с молоком.
Потом, спустившись с насыпи, мы усаживались в жидкой тени ив,
притулившихся к каменному забору сада, куда выходила калитка. Тут под ивами
была столица королевства, сказочный город, святая святых наших игр. Все игры
придумывала Летисия, самая счастливая из нас. Самая счастливая, потому что
ей жилось великолепно, много лучше, чем нам. Она не вытирала посуды, не
стелила постели, ей разрешали целый день напролет клеить фигурки или читать
и даже сидеть со взрослыми допоздна, если пожелает. Да разве только это? А
отдельная комната? А сладости? Да сколько еще всяких благ и преимуществ!
Летисия, конечно, научилась извлекать пользу из своего положения. Она стала
главной не только в наших играх, но и вообще в нашем королевстве. Мы
подчинялись ей беспрекословно, даже с удовольствием. Может, все дело в
маминых наставлениях: она с утра до вечера говорила о том, как надо
обращаться с Летисией. А может, мы просто любили свою сестренку и не видели
ничего дурного в том, что она везде и всюду командует нами. Жаль только, что
по своему виду Летисия никак не годилась в командиры. Она была меньше всех
ростом и страшно худая. Оланда была тоже худая, да и я никак не весила
больше пятидесяти килограммов. Но Летисия была по-особому, на редкость худая
— кожа да кости, даже шея, даже уши и те какие-то безжизненные, худые.
Наверное, Летисия казалась такой из-за болезни, из-за больного позвоночника.
Она ведь совсем не могла поворачивать голову и очень напоминала гладильную
доску, вроде той, обтянутой белым полотном, что стояла на кухне у наших
соседей. Ну самая настоящая гладильная доска! А вот вертела нами, как ей
вздумается.
Я с огромным удовольствием представляла себе, что произойдет в нашем
доме в тот день, когда мама и тетя Руфь узнают наконец о нашей игре.
Обмороки и знаменитый си-бемоль тети Руфи — это уж непременно. Потом пойдут
стенания о загубленной жизни и напрасных жертвах, попреки в неблагодарности
и предлинный список наказаний, которые мы, разумеется, давно заслужили. И,
конечно, мы услышим знакомую нам угрозу: "Мерзавки, вы кончите улицей!" А
чем так плоха улица, что в ней страшного, — мы не понимали.
Перед началом игры Летисия заставляла нас тянуть жребий. То нужно было
угадывать, в какой руке камешек, то считать до двадцати одного, то еще
что-нибудь... Когда считали до двадцати одного, для удобства делали так,
будто нас не трое, а пять или шесть. Если выходила какая-нибудь из
воображаемых девочек, мы начинали все сначала, пока двадцать первым не
становился кто-либо из нас. Тогда мы с Оландой отодвигали тяжелый камень,
под которым в яме стояла коробка с украшениями. Выиграет, допустим, Оланда,
и мы с Летисией подбираем ей украшения на наш вкус. У нас было две игры --
одна называлась "Статуи", другая — "Картины". Для второй игры главное не
наряд, не украшения, а выражение лица, верный жест. Вот Зависть, к примеру,
— это оскаленные зубы и стиснутые руки, да так, чтобы пальцы пожелтели от
напряжения. Милосердие? Пожалуйста, — ангельское личико с возведенными к
небу глазами, а в протянутых руках что угодно: лоскуток, веточка ивы, мяч,
словом, дар воображаемому сиротке. Проще простого было изобразить Стыд или
Страх. Зато вот Злость или, скажем, Ревность давались нам с трудом.
Украшения шли в ход, когда играли в статуи, где было больше простора для
творческой фантазии. Мы подолгу обдумывали каждую мелочь, чтоб получилось
что-нибудь интересное. По нашим правилам, сама статуя не могла выбрать для
себя даже ленточки. Только двое обсуждали, что нацепить на нее, и уж в
зависимости от наряда она решала, что ей изображать. В этой игре были свои
сложности, ведь случалось, что мы нарочно, назло обряжали свою жертву так,
чтоб у нее ничего не вышло. В таких случаях статую спасало чутье и особая
находчивость, чаще дело кончалось полным провалом. Когда мы играли в
картины, все шло гладко, и главное — без ссор и обиды.
То, о чем я рассказываю, началось бог весть как давно, но все сразу
изменилось в тот день, когда из окна вагона упала первая записочка.
Разумеется, не будь у нас зрителей, нам бы скоро наскучили наши статуи и
картины. Вся суть этих игр заключалась в том, что выигравшей полагалось
красоваться у самой железнодорожной насыпи и ждать поезда из Тигре, который
ровно в два часа восемь минут проходил мимо нашего дома. Обычно поезда шли
здесь на большой скорости, и мы ничуть не стеснялись показывать наше
искусство пассажирам, которых едва различали в мелькавших окошках. Правда,
со временем наши глаза привыкли к мельканию, и мы даже знали, что некоторые
пассажиры ждут с нами встречи. Один седовласый сеньор в роговых очках каждый
раз высовывался из окна и, размахивая платком, приветствовал очередную
статую. Мальчишки, что возвращались из школы на подножках поезда, вели себя
по-разному: одни что-то кричали, другие смотрели в нашу сторону молчаливые и
серьезные. В сущности, та, кому доставалась роль статуи или картины, не
могла этого видеть: ведь все ее усилия уходили на то, чтобы стоять не
шелохнувшись, пока проходил поезд. Зато мы под сенью ивы следили за
пассажирами, стараясь понять, какое впечатление произвела главная участница
игры. Как раз во вторник из второго вагона упала эта роковая записочка. Она
упала возле Оланды, изображавшей Злословие, и отлетела прямо к моим ногам. К
записочке, сложенной в несколько раз, была привязана гайка. Довольно
небрежным мужским почерком кто-то писал: "Очень красивые статуи. Я сижу у
третьего окна во втором вагоне. Ариэль Б.". Странно, что записочка с
этой гайкой — значит, автор хотел, чтоб мы ее обязательно получили, — была
такой сдержанной, даже сухой. Но так или иначе, мы пришли в полный восторг и
сразу бросили жребий, кому она достанется. Выиграла я. На следующий день
никому из нас не хотелось стоять у насыпи: каждая желала получше разглядеть
Ариэля Б. Потом, поразмыслив, мы решили, что нельзя прерывать нашу игру, --
Ариэль поймет это превратно, — и камешек вытащила Летисия. Мы страшно
обрадовались, потому что Летисии, бедняжке, лучше всех удавались статуи.
Когда Летисия застывала в неподвижной позе, никто не мог заметить, что она
калека, но самое главное — во всей ее позе, в каждом повороте были особое
благородство и красота. Если мы играли в картины, она, как правило,
изображала Великодушие, Милосердие, Смирение, Самопожертвование... Если ей
случалось быть статуей, то она хоть в чем-то стремилась походить на ту самую
Венеру, которая украшала нашу гостиную и которую тетя Руфь упорно звала
Венерой Силосской. Да... В тот день мы долго обсуждали наряд Летисии — ведь
нужно было поразить воображение Ариэля. Летисия была в коротком платье без
рукавов, и когда мы смастерили из куска зеленого бархата что-то вроде
туники, а на ее волосы надели красивый венок из ивовых веток, она до
удивления стала похожа на древнегреческую богиню. Летисия показала нам,
какую позу она придумала, и мы решили, что разумнее всего выйти к поезду
всем троим, чтобы достойно и, конечно, любезно поздороваться с Ариэлем.
Летисия была необыкновенно хороша, она не шелохнулась, пока проходил
длинный поезд. Голова ее была откинута назад, а руки слились с телом; не
будь туники, да еще зеленой, — настоящая Венера Милосская. Мы сразу увидели
в третьем окне светловолосого юношу — его лицо расплылось в улыбке, когда
мы ему помахали. Поезд унес этого юношу в одно мгновение, но в половине
пятого у нас все еще шел спор о том, какого цвета его темный пиджак и какого
оттенка красный галстук и вообще, симпатичный он или противный. В четверг,
когда я изображала Уныние, мы получили новую записочку: "Мне очень нравится
вся троица. Ариэль Б.". После этой записочки он каждый раз
высовывался из окна и, весело улыбаясь, махал нам рукой. Мы сошлись на том,
что ему уже больше восемнадцати (хотя были уверены, что ему нет и
шестнадцати) и что он ежедневно возвращается домой из английского колледжа.
Насчет колледжа никто не сомневался — разве можно, чтоб наш Ариэль учился в
обыкновенной школе. По всему видно, что это за человек!
Три дня подряд — бывает же такое везенье! — выигрывала Оланда. У нее
великолепно получилось Разочарование, еще лучше Корысть и уж совсем
бесподобно — статуя балерины. А ведь попробуй постой на мысочке, пока весь
поезд пройдет мимо нашего королевства. Наконец снова настала моя очередь, и
вот, когда я изображала Ужас, из окна полетела записочка, смысл которой мы
поняли не сразу: "Симпатичнее всех самая безучастная". Летисия позже нас
догадалась, о ком речь, и когда догадалась, — покраснела и отошла в
сторонку. Признаться, мы с Оландой страшно обозлились. Какой, однако, дурак,
этот Ариэль! Но разве такое скажешь до болезненности чуткой Летисии? Она,
ангел, и без того несла тяжкий крест! А все-таки записочку взяла себе --
значит, поняла, что это о ней. По дороге домой мы почти не разговаривали, а
вечером разбрелись кто куда. За ужином Летисия была очень оживленной, глаза
ее искрились, и мама раза два торжествующе взглянула на тетю Руфь — вот,
мол, погляди, какие прекрасные результаты, не узнать девочку! Дело в том,
что в те дни Летисии начали давать новое лекарство.
Перед сном мы с Оландой обсудили, как быть дальше. В конце концов, нас
не так уж сильно задела записочка Ариэля. Что ж, из окна вагона он видел то,
что видел. Но вот Летисия, она, конечно, злоупотребляла своим положением,
потому что знала, что мы ей ничего не скажем, знала, что в любой семье, где
есть человек с физическими недостатками, и притом человек гордый, — все,
начиная с него самого, притворяются, будто не видят этих недостатков. Или
делают вид, что совсем не знают о том, что он-то сам давным-давно все знает.
Вот почему она и присвоила себе записочку и так откровенно веселилась за
столом. А это уже слишком! В ту ночь меня снова преследовали кошмары с
поездами. На рассвете — так мне снилось — я
...Закладка в соц.сетях
