Жанр: Драма
Рассказы
...на плакала, когда, спотыкаясь, брела по коридору,
постояла у двери Нино, потом пошла дальше, стала спускаться по
лестнице (наверное, утирала слезы), и тут издали голос Луиса:
"Что с тобой, Рема? Тебе нездоровится?", молчание, весь дом --
точно огромное ухо, потом бормотание и снова голос Луиса:
"Мерзавец, какой мерзавец...", голос словно подтверждал
хладнокровно какой-то факт, связь между какими-то событиями,
чью-то судьбу, может быть.
...немного нездорова, хорошо бы ты приехала и побыла с
нею. Я покажу тебе гербарий и камушки из ручья, мне принесли
пеоны. Скажи Инес...
Вечер был такой, какие она любила: москиты, сырость,
подогретые гренки, флан из манной крупы с изюмом. На берегу
ручья беспрерывно лаяли псы, огромный пророк [5] спланировал на
скатерть, и Нино побежал за лупой, пророка прикрыли стаканом и
стали дразнить, чтобы разозлился и показал, какого цвета у него
крьыья.
— Выпусти эту тварь, — попросила Рема. — Терпеть их не
могу.
— Великолепный экземпляр, — снизошел Луис. — Глядите,
как водит глазами вслед за моей рукой. Единственное насекомое,
которое может поворачивать голову.
— Не вечер, а проклятье, — сказал Малыш из-за газеты.
Исабели охота было отхватить пророку голову, щелкнуть
ножницами и посмотреть, что будет.
— Не поднимай стакан, — попросила она Нино, — завтра
можно будет посадить его в формикарий и изучить.
Становилось все жарче, в половине одиннадцатого нечем было
дышать. Дети остались с Ремой во внутренней столовой, мужчины
сидели в кабинетах. Нино первый сказал, что ему хочется спать.
— Поднимись один, потом я к тебе приду. Наверху все в
порядке, — и Рема обнимала его за талию, как он любил.
— Расскажешь сказку, тетя Рема?
— В другой раз.
Исабель и Рема остались вдвоем, пророк глядел на них
сквозь стекло. Пришел Луис пожелать им спокойной ночи,
пробормотал что-то насчет времени, когда детям положено спать,
Рема, улыбнувшись, поцеловала его.
— Медведь-ворчун, — сказала она, и Исабель, склонившаяся
над стаканом, под которым был пророк, подумала, что ни разу в
жизни не видела, чтобы Рема целовала Малыша и чтобы пророк был
такой зеленый-презеленый, как этот. Она легонько двигала
стакан, и пророк злился, Рема подошла к ней, сказала, что пора
спать.
— Выпусти эту тварь, такое страшилище.
— Завтра, Рема.
И попросила, чтобы Рема зашла к ней пожелать спокойной
ночи. Малыш оставил дверь своего кабинета открытой, ходил
взад-вперед; он был в легкой рубашке с расстегнутым воротом.
Когда Исабель проходила мимо, позвал ее свистом.
— Я спать пошла, Малыш.
— Послушай, скажи Реме, пусть сделает мне лимонаду
похолоднее и принесет сюда. А сама живо поднимайся к себе.
Конечно, к себе, куда же еще; непонятно, с какой стати
Малыш командует. Исабель вернулась в столовую, передала
поручение Реме; Рема явно колебалась.
— Не ходи к себе, погоди. Я приготовлю лимонад, ты сама
отнесешь.
— Он же сказал, чтобы...
— Прошу тебя.
Исабель подсела к столу. Прошу тебя. Под карбидной лампой
роились москиты, Исабель могла бы сидеть так часами, глядя в
пустоту и повторяя: прошу тебя, прошу тебя. Рема, Рема... Лицо
у нее горело, ей хотелось броситься к ногам Ремы, хотелось,
чтобы Рема взяла ее на руки, какое наслаждение умереть, глядя
на Рему, чтобы жалела, чтобы водила тонкими прохладными
пальцами по волосам ее, по векам...
Рема протягивала ей зеленый кувшин с кружочками лимона и
кубиками льда.
— Отнеси ему.
— Рема...
Исабели показалось, что Рема дрожит, что она стала спиною
к столу нарочно, чтобы Исабель не видела ее глаз.
— Я уже выпустила пророка, Рема.
Плохо спится, когда такая липкая жара и так гудят москиты.
Два раза Исабель чуть не встала, ей хотелось пойти в коридор, в
ванную — смочить лицо и запястья. Но ей слышно было, внизу
кто-то ходит, шагает взад-вперед по столовой, подходит к
лестнице, возвращается... То были не шаги Луиса, глухие,
неспешные, и не поступь Ремы. Как жарко было нынче вечером
Малышу, какими большими глотками он, наверное, пил лимонад.
Исабель представляла себе, как он пьет прямо из горлышка, держа
обеими руками зеленый стеклянный кувшин, и желтые кружочки
колышатся в воде под лампой; но в то же время она знала, что
Малыш не стал пить лимонад, что он все еще глядит на кувшин,
который Исабель поставила ему на стол, смотрит, словно
вглядываясь во что-то беспредельно порочное. Ей не хотелось
вспоминать, как улыбался Малыш, как подошел к двери, словно
хотел выглянуть в коридор, как медленно возвращался к столу.
— Она сама должна была принести. Сказано тебе было:
поднимайся к себе.
А ей ничего в голову не пришло, кроме дурацкого ответа:
— Он холодный-прехолодный, Малыш.
Кувшин был зеленый, как пророк.
Нино встал первый, предложил пойти к ручью за ракушками.
Исабель почти не спала, вспоминала приемные с цветами, горшки
павилики, больничные коридоры, сестер милосердия, термометры в
стаканах с хлоркой, все, что было во время первого причастия,
Инес, сломанный велосипед, привокзальное кафе, маскарадный
костюм цыганки, подаренный ей на день рождения, когда ей
исполнилось восемь. А сама она среди всего этого была словно
папиросная бумага между листами альбома, сама она знала, что не
спит, и думала о разных других вещах, не о цветах, не о
павилике, не о больничных коридорах. Она неохотно поднялась,
умылась, крепко растерев уши. Нино сказал, что уже десять и
тигр в гостиной, где пианино, так что можно сразу идти к ручью.
Они спустились вместе, поздоровались на ходу с Луисом и
Малышом, те читали в кабинетах с открытыми дверями. Улитки
водились на том берегу, за которым начинались пшеничные поля.
Нино все жаловался на рассеянность. Исабели сказал, что она
дружить не умеет и коллекционер из нее никудышный. Нино
показался ей вдруг таким малолеткой, таким ребеночком со своими
ракушками и листочками.
Когда над домом подняли флаг, приглашающий к завтраку,
Исабель вернулась первой. Дон Роберто только что закончил
обход, и она задала ему всегдашний вопрос. Подошел Нино, он
брел медленно, тащил коробку, где были сачки и ракушки, Исабель
помогла ему сложить сачки на крыльце, и они вошли вместе. Рема
ждала их, белая и безмолвная. Нино положил ей на ладонь голубую
ракушку.
— Самую красивую — тебе.
Малыш уже завтракал, положив рядом газету, Исабели
осталось ровно столько места, чтобы удалось втиснуть локоть.
Луис пришел из своего кабинета последним, вид у него был
довольный, как всегда в полуденную пору. Принялись за еду. Нино
говорил о ракушках, о том, что нашел в камышах улиточью икру, о
том, как лучше сортировать ракушки для коллекции — по величине
или по цвету. Улиток он сам прикончит, потому что Исабель их
жалеет, а раковины они разложат сушиться на листе цинка. Затем
пили кофе, Луис, как всегда, поглядел вопросительно на детей, и
тут Исабель вскочила первая, побежала искать дона Роберто, хотя
дон Роберто еще раньше ей сказал. Она обежала вокруг крыльца,
и, когда вернулась, Рема и Нино вместе склонились над
ракушками, они словно позировали для семейной фотографии, на
Исабель взглянул только Луис, и она сказала: "Он в кабинете у
Малыша". Малыш раздосадованно повел плечами, а Рема в это время
касалась улитки кончиком пальца так осторожно, что казалось,
палец такой же мягкий, как улитка. Потом Рема встала, пошла за
сахаром, Исабель пошла с нею, они болтали на ходу и вернулись,
смеясь шуткам, которыми обменялись в буфетной. Поскольку у
Луиса кончилось курево и он велел Нино сбегать за ним в
кабинет, Исабель поспорила с Нино, кто первый найдет сигареты,
и они выбежали вдвоем. Победил Нино, они вернулись бегом,
толкая друг друга, чуть не налетели на Малыша, тот шел читать
газету в библиотеку, досадуя, что не может пользоваться своим
кабинетом. Исабель уселась рассматривать ракушки, и Луис,
ожидавший, чтобы она, как всегда, поднесла к его сигарете
огонек, увидел, что она целиком погрузилась в созерцание
улиток, которые зашевелились, медленно поползли наружу; вдруг
Исабель взглянула на Рему и тотчас отвела глаза, улитки словно
заворожили ее, и потому она не шевельнулась, услышав первый
вопль Малыша, все уже бежали к библиотеке, а она сидела над
ракушками, словно не слышала, как снова вскрикнул Малыш, --
крик был сдавленный, — как Луис ломился в дверь библиотеки,
как вбежал дон Роберто с собаками, как стонал Малыш, как
неистово лаяли псы, как Луис повторял: "Но он же был у него в
кабинете! Она сказала, он у него в кабинете!", а Исабель
склонилась над улитками, улитки были гибкие, словно пальцы,
словно пальцы Ремы, а вот рука Ремы опустилась на плечо
Исабели, вот приподняла ее голову, и заглянула ей в глаза, и
глядела вечность целую, и Исабель надрывалась в жестоком плаче,
прижимаясь к Реминои юбке, и плач был радостью наоборот, и Рема
гладила ее по голове, успокаивала, мягко водя пальцами и что-то
бормоча ей на ухо, и в шепоте Ремы, казалось, была
благодарность, было одобрение, которого не выразить словами.
1 Госпожа, сеньора (аргентинское просторечие).
2 Мар-дель-Плата — известный аргентинский курорт на
берегу Атлантического океана.
3 Риачуэло — река, протекающая через Буэнос-Айрес.
4 Формикарий — искусственный муравейник.
5 Пророк, или мамборета — американское насекомое из семьи
богомоловых, крупное, прямокрылое, с удлиненным тельцем.
Хулио Кортасар.
Дальняя
Рассказ
(Из книги "Зверинец")
Перевод А. Косс
Дневник Коры Оливе
12 января
Вчера вечером было опять то же самое, мне так надоели
браслеты и лицедейство, pink champagne[1] и лицо Ренато
Виньеса, о, какое лицо — бормочущий тюлень, портрет Дориана
Грея перед самой развязкой. Легла в постель, а в ушах --
"Буги-вуги Красной отмели", а во рту — привкус шоколадных
конфет с мятным ликером, маминого поцелуя, зевотного,
пепельно-серого (она после праздника всегда пепельно-серая и
спит на ходу, огромная рыбина, такая сама на себя не похожая).
Нора говорит, она засыпает при свете, под гомон, под
экстренные сообщения раздевающейся сестры. Вот счастливцы, а я
гашу все огни вокруг себя и на себе — выключаю светильники,
снимаю драгоценности, — раздеваюсь под разноголосицу всего,
что мельтешило днем вокруг меня, пытаюсь уснуть — и вот я
ужасающий полнящийся звоном колокол, я волна, я цепь, которой
всю ночь громыхает наш Рекс в кустах бирючины. Now I lay me
down to sleep...[2] Приходится вспоминать стихи, а то еще есть
система — искать слова со звуком "а" внутри, потом с "з" и
"е", с пятью гласными, с четырьмя. С двумя гласными и одной
согласной (око, ива), с тремя согласными и одной гласной (горб,
гроб) и снова стихи: "Луна в наряде жасминном зашла в цыганскую
кузню, мальчик глядит на нее..."[3] С тремя гласными,
чередующимися с тремя согласными: кабала, лагуна, аналог,
радуга, Мелита, пелена.
И так часами: с четырьмя гласными, с тремя, с двумя; потом
палиндромы [4]. Сначала попроще: бармен, нем раб; пил сок, кос
лип; потом сложнейшие, очень красивые: тут хорош сыр к еде,
крыс шорох тут; но, молод, летел, летел долом он. Или
изысканные анаграммы: Salvador Dali, Avida Dollars [5], Кора
Оливе — королева и... Красивая анаграмма, потому что она как
бы открывает путь, потому что ничем не кончается. Потому что:
королева и...
Нет, ужасная. Ужасная, потому что открывает путь той,
которая не королева и которую я опять ненавижу ночь напролет.
Ту, которая Кора Оливе, но не королева из анаграммы, она что-то
жалкое, нищенка в Будапеште, профессионалка из публичного дома
в Кочабамбе, официантка в Кетцальтенанго [6], она где-то далеко
и не королева. Но она все же — Кора Оливе, и потому вчера
вечером было опять то же самое: я ощущала ее присутствие — и
ненавидела.
20 января
Иногда я знаю, что ей холодно, плохо, что ее бьют. Могу
лишь ненавидеть — так остро, так неистово ненавидеть кулаки,
сбивающие ее с ног, и ненавидеть ее самое, ее еще сильнее,
потому что ее бьют, потому что я — это она, и ее бьют. Еще
ничего, когда сплю или крою платье, или когда мама принимает и
я наливаю чай сеньоре де Регулес либо отпрыску четы Ривасов,
тогда я не прихожу в такое отчаяние. Тогда для меня это не так
важно, это что-то сугубо мое, личное; и я чувствую, что она в
силах совладать со своим злосчастием: вдалеке, одинока, но в
силах совладать с ним. Пусть мучится, пусть мерзнет; я здесь
терплю и, думаю, тем немножко ей помогаю. То же самое, что
щипать корпию для солдата, которого еще не ранило, приятное
ощущение — словно заранее предусмотрительно облегчаешь чьи-то
будущие страдания.
Пусть мучится. Я целую сеньору де Регулес, я наливаю чай
отпрыску четы Ривасов и ухожу в себя, напрягая силы для
внутреннего сопротивления. Твержу про себя: "Вот иду по
обледеневшему мосту, вот снег забивается мне в дырявые туфли".
Не то чтобы я что-то ощущала, просто знаю, что это так, что
где-то я иду по мосту в тот самый миг (хоть не знаю, в тот ли
самый), когда отпрыск четы Ривасов принимает у меня из рук
чашку чаю и старается придать своей порочной физиономии самое
любезное выражение. И держусь стойко, потому что я одинока
среди этих людей, которые ничего не чувствуют и не понимают, и
я не прихожу в такое отчаяние. Вчера вечером Нора была
ошарашена, сказала: "Да что с тобой происходит?" Происходило с
нею — со мной, которая так далеко. И происходило, наверное,
что-то ужасное, ее били или она заболевала — и как раз в тот
миг, когда Нора собиралась спеть романс Форе [7], а я сидела за
роялем и смотрела на Луиса Марию, он был такой счастливый,
стоял, облокотившись о крышку рояля, так что казалось, он
выглядывает из рамы; и он смотрел на меня раздраженно, со
щенячьим выражением, собирался внимать моим арпеджо, и мы были
так близко друг от друга и так друг друга любили. Хуже всего,
когда я узнаю о ней что-то еще, а сама в это время танцую с
ним, целуюсь; или просто Луис Мария рядом со мною. Потому что
я, дальняя — не любима. Это та моя ипостась, что не любима, и
как мне не терзаться внутренне при ощущении, что меня бьют, что
снег забивается мне в дырявые туфли, когда Луис Мария танцует
со мною, и рука его по моей талии скользит вверх, словно жара в
полдень, и во рту у меня привкус терпких апельсинов или
надкушенных побегов бамбука, а ее бьют, и сопротивляться
невозможно, и мне приходится говорить ему, что мне нехорошо,
все из-за повышенной влажности, влажности снега, я не чувствую
его, не чувствую, а снег забивается мне в туфли.
25 января
Нора, естественно, явилась ко мне и устроила сцену.
"Кисонька, больше ты мне не аккомпанируешь, в последний раз
просила. Мы сели в лужу". В лужу, не в лужу, мне-то что, я
аккомпанировала, как могла, помню, пенье ее мне слышалось,
словно издалека. Votre ame est un paysage choisi...[8] но я
видела, как мои пальцы снуют по клавишам, и мне казалось, они
справляются недурно, честно аккомпанируют Норе. Луис Мария
также глядел мне на руки, бедняжка, — думаю, потому, что не
решался взглянуть в лицо. Наверное, я в такие минуты становлюсь
очень странной.
Бедная Норита, пусть ищет себе другую аккомпаниаторшу.
(Чем дальше, тем больше все это начинает походить на наказание,
теперь я осознаю себя там лишь тогда, когда буду вот-вот
счастлива, когда счастлива: Нора поет Форе, а я осознаю себя
там, и у меня остается одна только ненависть.)
Ночью
А иногда нежность, внезапная и необходимая нежность к той,
которая не королева и мыкается в тех краях. Вот бы отправить ей
телеграмму, посылку, узнать, здоровы ли ее дети, а может быть,
у нее нет детей — потому что мне думается, там у меня нет
детей, — может быть, ей нужна поддержка, жалость, карамель.
Вчера я уснула, обдумывая текст послания, место встречи. Буду
четверг тчк жди мосту. Что за мост? Мне снова и снова думается:
"мост", снова и снова думается: "Будапешт", я упрямо верю в
нищенку из Будапешта, где столько мостов и ногам мокро от
снега. И тут я села в постели, вся напряглась — и чуть не
взвыла в голос, чуть не бросилась в мамину спальню, разбудить
ее, укусить, чтобы проснулась. Только потому, что мне
подумалось... Сказать — и то непросто. Только потому, что мне
подумалось: я ведь хоть сейчас могу поехать в Будапешт, приди
мне в голову такая блажь. Или в Кочабамбу, или в Кетцальтенанго
(мне пришлось заглянуть назад, пролистать несколько страниц,
чтобы найти эти названия). Нет, они не годятся, с тем же
успехом я могла бы написать: "Трес-Арройос, Кобе, Флорида --
четырехсотый километр. Остается только Будапешт, потому что там
холод, там меня бьют и оскорбляют. Там (это мне приснилось,
всего лишь сон, но как к месту, как вписывается в мою
бессонницу) есть некто по имени Род [9] — или Эрод, или Родо,
— и он бьет меня, и я люблю его, не знаю, люблю ли, но
позволяю, чтобы он бил меня, и так изо дня в день, значит,
наверняка люблю.
Позже
Все неправда. Род мне приснился, а может, придумался на
основе какого-то сновидения, уже отыгранного и банального.
Никакого Рода нет, меня там мучат, это да, но не знаю кто --
мужчина, озлобленная мать, одиночество.
Отправиться на поиски себя самой. Сказать Луису Марии:
"Давай поженимся, и ты отвезешь меня в Будапешт, мне нужно на
мост, где снег и кто-то, кого знаю и не знаю". Но тут же думаю:
а если я и вправду там? (Потому что когда об этом всего только
думаешь, есть одно тайное преимущество — не хочется верить до
конца. А если я и вправду там?) Что ж, если я там... Но только
в помешательстве, только лишь... Хорош медовый месяц.
28 января
Мне пришла на ум любопытная вещь. Вот уже три дня, как мне
нет вестей от дальней. Может быть, сейчас ее не бьют или ей
удалось раздобыть пальто. Послать бы ей телеграмму, пару
чулок... Мне пришла на ум любопытная вещь. Вот я приезжаю в
этот ужасный город, дело к вечеру, небо зеленоватое,
водянистое, небо к вечеру никогда таким не бывает, если не
подкрасить его с помощью воображения. С той стороны, где
Добрина Стана, на проспекте Скорда [10], кони в сосульках,
каменнолицые полицейские, пышущие жаром ковриги хлеба, пряди
ветра, от которых окна глядят как-то надменно. Фланировать по
Добрине, как истая туристка, с планом Будапешта в кармане моего
синего английского костюма (я в одном костюме, при таком-то
холоде, шубку оставила в Бурглосе [11]), и вот площадь — у
самой реки, она почти нависла над рекой, а на реке грохот от
льдин и баркасов, иногда промелькнет зимородок, он по тамошнему
называется збуная тхено [12], а то и хуже.
За площадью и будет тот мост, предположила я. Когда мне
так подумалось, продолжать прогулку расхотелось. В тот вечер в
Одеоне был концерт Эльзы Пьяджо де Тарелли; я оделась неохотно,
подозревая, что меня ожидает бессонная ночь. Эти ночные мысли,
такие ночные... Как знать, не загублю ли себя. Придумываешь
слова в мысленных странствиях, в какой-то миг вспоминаешь:
Добрина Стана, збуная тхено, Бурглос. Но как называется
площадь, не знаю, чувство такое, будто я и впрямь оказалась на
какой-то будапештской площади и заблудилась, потому что не
знаю, как она называется: площадь всегда как-то называется.
Иду, мама. Успеем вовремя к твоему Баху и твоему Брамсу.
Путь такой простой. Ни площади, ни Бурглоса. Здесь мы с тобою,
там Эльза Пьяджо. Как грустно, что все оборвалось, я уже знала,
что оказалась на площади (хотя еще как сказать, это ведь только
в мыслях, всего ничего). А за площадью начинается тот мост.
Ночью
Начинается, тянется. В промежутке между окончанием
концерта и первым номером на бис я нашла все названия и дорогу.
Площадь Владас, Рыночный мост [13]. По площади Владас я дошла
до начала моста, не очень спешила, временами мне хотелось
задержаться возле какого-то дома, или возле витрины, или возле
кого-нибудь из тепло укутанных детей, возле одного из фонтанов
при статуях рослых героев в заиндевелых пелеринах, их зовут
Тадео Аланко и Владислав Нерой [14], они любители токайского и
цимбалисты. Я смотрела, как кланяется Эльза Пьяджо в промежутке
меж двумя шопеновскими опусами, бедняжка; и со своего кресла в
партере перешагивала прямо на площадь, туда, где между
толстенными колоннами берет начало мост. Но об этом я уже
думала, осторожно — такое же занятие, как придумывать
анаграмму: Кора Оливе — королева и... либо воображать, что
мама сейчас в гостях у Суаресов, а не рядом со мною. Не впасть
бы в безвкусицу: все это касается меня одной, всего лишь моя
воля, моя королевская воля. Королевская, поскольку Кора Оливе
— ну ладно. Только бы не началось другое, только бы
чувствовать, что ей холодно, что ее мучат. Просто у меня такая
прихоть, даю ей волю, потому что мне так нравится, потому что
хочу выяснить, куда ведет мост, чтобы знать, если Луис Мария
отвезет меня в Будапешт, если мы поженимся и я попрошу его
повезти меня в Будапешт. Тогда мне проще будет отправиться на
поиски этого моста, отправиться на поиски себя самой — и
встретиться с собою, как вот сейчас, когда я уже дошла до
середины моста под выкрики и аплодисменты, под Альбениса! — и
снова аплодисменты, и "Полонез", словно все это имеет смысл,
когда я иду сквозь метель, комки снега каменно-тверды, и ветер
подгоняет меня сзади, руки, шершавые, словно махровое
полотенце, обхватив мою талию, выталкивают меня на середину
моста.
(В настоящем времени проще описывать. На самом деле это
происходило в восемь, когда Эльза Пьяджо исполняла на бис уже
третью вещь, не то Хулиана Агирре, не то Карлоса Густавино
[15], что-то с пташками и лужайками). Но я научилась обходиться
с понятием времени по-свойски, без особой почтительности. Помню
как-то раз мне подумалось: "Там меня бьют, там снег забивается
мне в туфли, и я узнаю обо всем этом в тот миг, когда все это
со мной случается, в то же самое время. Но почему в то же самое
время? Может быть, узнаю с запозданием, может быть, ничего еще
не случилось. Может быть, ее муки начнутся через четырнадцать
лет, а может быть, от нее остались лишь крест да номер могилы
на кладбище Святой Урсулы. И мне казалось, это прекрасно, это
возможно — вот идиотка! Потому что, как ни крути, а в конце
концов окажешься в том же самом времени. Если бы сейчас она и
вправду ступила на мост, знаю, я почувствовала бы все отсюда и
сию же минуту. Помню, я остановилась, стала глядеть на реку,
вода была как скисший майонез, билась об устои невероятно
яростно, грохочуще, с оттяжкой. (Так мне думалось.) И был смысл
в том, чтобы свеситься над парапетом, слушать во все уши, как
там, внизу, трещит лед. Был смысл в том, чтобы постоять на
мосту — отчасти ради зрелища, отчасти из-за страха,
подступавшего изнутри, а может, оцепенела от холода и
беззащитности: пошел снег, а мое пальто в гостинице. И
подумать: я ведь скромница, девушка без претензий, но
попробовали бы сказать мне о какой-нибудь, что с ней происходит
то же самое, что она странствует по Венгрии, сидя в партере
"Одеона". Кого угодно проберет холод, че [16], хоть здесь, хоть
где хочешь.
Но мама тянула меня за рукав, в партере уже почти никого
не осталось. О чем я думала потом, записывать не буду, неохота
дальше вспоминать. Мне худо станет, если буду вспоминать
дальше. Но все точно; любопытная мне на ум пришла вещь.
30 января
Бедный Луис Мария, вот идиот, что женится на мне. Не
знает, что взваливает на себя. Или что сваливает под себя, как
острит Нора, которая разыгрывает эмансипированную
интеллектуалку.
31 января
Мы туда поедем. Он так охотно согласился, что я чуть не
завопила. Испугалась, мне показалось, он слишком легко
включается в эту игру. И ничего не знает, пешка, которая, сама
не подозревая, решает исход игры. Королева, а при ней пешечка,
Луис Мария. Королева и --
7 февраля
Надо лечиться. Не буду записывать окончания того, о чем
думала на концерте. Вчера вечером почувствовала: опять ей
плохо. Знаю, там снова меня избивают. Ничего не поделаешь --
знаю; но хватит вести записи. Если бы я ограничилась
констатацией — просто удовольствия ради или чтобы излить
душу... Куда хуже: мне хотелось перечитывать и перечитывать,
чтобы добраться до сути, найти ключ к каждому слову,
появлявшемуся на бумаге после этих ночей. Как тогда, когда я
придумала площадь, ледоход на реке, грохот, а потом... Но об
этом не напишу, никогда не напишу.
Съездить туда и убедиться, что мне вредит затянувшееся
детство, все дело только в этом: двадцать семь лет — и не
знать мужчины. Теперь при мне будет мой щенушка, мой глупыш,
хватит думать, пора жить, жить наконец, и по-хорошему.
А все-таки, раз уж я покончу с этим дневником, ведь одно
из двух: либо замуж идти, либо дневник вести, одно с другим не
сочетается, теперь мне будет приятно отделаться от дневника
лишь в том случае, если заявлю об этом с радостью, которая
рождена надеждой, с надеждой, которая рождена радостью. Мы едем
туда, но все будет не так, к
...Закладка в соц.сетях
