Жанр: Драма
Рассказы
...ок,
а второй тапиро- несколько в другой бок, вледствии чего надейка и все
присутствующие с удивлением обнаружили: в то время как первый тапиро-,
безусловно, являлся брахицефало-плосконосым, второй плосконосый обладал
черепом, куда более приспособленным для того, чтобы вешать на него шляпу,
нежели оную нахлобучивать. В результате распался и этот вид, а об
остальных и говорить нечего, так как остальные перешли от охлажденного
кофе с ромом к высокоградусной тростниковой водке, и если в чем-то и
походили друг на друга на этом уровне, так это в твердой решимости
продолжать пить на счет надейки.
ИЗДЕРЖКИ ОБЩЕСТВЕННЫХ СЛУЖБ
Судите сами, что получается, когда полагаешься на хронопов. Не успели
одного из них назначить Генеральным Директором Радиовещания, как этот
хроноп созвал переводчиков с улицы Сан-Мартин и велел им перевести все
тексты, объявления и песни на румынский язык, не столь уж и популярный в
аргентинских кругах.
В восемь утра фамы начали включать свои приемники, горя желанием
послушать последние известия, а также рекламу "Гениоля" и "Масла для
жарки, которое самой высшей марки".
И стали все это слушать, но на румынском языке, так что поняли только
марку продукта. Крайне удивленные, фамы начали трясти свои приемники, но
передачи продолжали идти на румынском, даже танго "Этой ночью я напьюсь",
а телефон Генеральной Дирекции Радиовещания обслуживала сеньорита, которая
на гневные жалобы отвечала по-румынски, что еще больше усилило неописуемый
переполох.
Как только Наиверховное Правительство узнало об этом, оно приказало
расстрелять хронопа, который так бессовестно надругался над родными
традициями. К несчастью, взвод был сформирован из хронопов-новобранцев:
вместо того чтобы стрелять по Генеральному экс-Директору, они пальнули по
толпе, собравшейся на Площади Мая, да так прицельно, что сразили шестерых
морских офицеров и одного фармацевта. Привели взвод фамов: хроноп был
надлежащим образом расстрелян, а на его место назначили известного автора
фольклорных песен и очерка о сером веществе. Этот фам вернул родной язык
радиотелефонии, но вышло так, что фамы успели потерять к этому делу
всяческое доверие и почти не включали своих радиоприемников. Многие фамы,
по природе свое пессимисты, накупили словарей и пособий по изучению
румынского языка, а также жизнеописания короля Кароля и госпожи Лупеску.
Румынский язык вопреки бешенству Наиверховного Правительства вошел в моду,
и к могиле хронопа тайно стекались делегации, окроплявшие ее слезами и
визитными карточками, на которых упоминались известнейшие фамилии
Бухареста, города филателистов и покушений.
БУДЬТЕ КАК ДОМА
Надейка построила себе дом и повесила у входа доску, на которой
значилось:
КТО БЫ НИ ВОШЕЛ В ЭТОТ ДОМ - ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!
Фам построил дом и вызывающие не повесил никаких досок.
Хроноп построил дом и, как водится у хронопов, повесил у портика
разные доски, купленные готовыми или специально заказанные. Доски были
прилажены так, что читались по порядку. Первая гласила:
КТО БЫ НИ ВОШЕЛ В ЭТОТ ДОМ - ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!
Вторая гласила:
ДОМ-ТО МАЛЕНЬКИЙ, ЗАТО СЕРДЦЕ БОЛЬШОЕ.
Третья гласила:
НЕПРОШЕНАЯ ПЕРСОНА - ПРИЯТНЕЕ ГАЗОНА!
Четвертая гласила:
ХОТЬ В КАРМАНЕ НИ ГРОША, НО ЗАТО ПОЕТ ДУША!
Пятая гласила:
ЭТА ДОСКА АННУЛИРУЕТ ВСЕ ПРЕДЫДУЩИЕ. ПШЕЛ ВОН, СОБАКА!
ВРАЧЕБНАЯ ПРАКТИКА
Один из практикующих хронопов открывает врачебную консультацию на
улице Сантьяго-дель-Эстро. Тут же является больной и начинает жаловаться,
сколько у него болячек, как он не может спать ночью и кушать днем.
- Купите большой букет роз, - советует хроноп.
Пациент смотрит на него, как на сумасшедшего, убегает, но,
поразмыслив, букет покупает и тут же вылечивается. Он мчится к хронопу и
сверх платы за рецепт дарит ему от нежных чувств красивый букет роз. Не
успел он уйти, как хроноп падает на пол, у него болит и там, и здесь, он
не может спать ночью и кушать днем.
ЧАСТНОЕ И ОБЩЕСТВЕННОЕ
Однажды хроноп чистил на балконе зубы. Охваченный неописуемым
восторгом при виде восходящего солнца и прекрасных, легко скользящих по
небу облаков, он с сатанинской силой сжал тюбик, отчего зубная паста
начала выдавливаться длинной розовой лентой. Уложив на щетку чуть ли не
целую гору, хроноп, заметил, что в тюбике остается еще какое-то количество
пасты, начал его трясти, так что розовые хлопья полетели с балкона на
улицу, где группа фамов как раз собрались потолковать о местных новостях.
Розовая паста шлепалась на шляпы фамов, в то время как наверху счастливый
хроноп, напевая, радостно драил зубы. Фамы возмутились невиданным
небрежением хронопа и решили направить делегацию, которая бы
незамедлительно вынесла ему порицание. Делегация, составленная из трех
фамов, тут же поднялась к хронопу и сделала ему следующее внушение:
- Хроноп, ты испортил наши шляпы, так что готовь деньги.
И вслед за этим, еще многозначительнее:
- Хроноп, не следовало бы так расточать зубную пасту!!!
ИЗЫСКАНИЯ
Три хронопа и фам объединились в спелеологическом смысле с целью
обнаружения подземных ключей одного из источников. Добравшись до провала,
ведущего в подземелье, хроноп, поддерживаемый коллегами, начинает спуск;
на спине у него большой пакет, в котором находятся его излюбленные
бутерброды (с сыром). Два хронопа-кабестана постепенно его спускают, а фам
заносит в большую тетрадь все экспедиционные подробности. Вскоре от
хронопа приходит первая весть, она ужасна - в результате ошибки ему
положили бутерброды с ветчиной! Хроноп дергает за веревку и настаивает на
подъеме. Хронопы-кабестаны в замешательстве советуются, а фам поднимается
во весь свой ужасный рост и говорит "НЕТ!" с такой яростью, что хроноп,
выпустив из рук веревку, спешит его успокоить. Что и делают, когда
приходит новое сообщение, связанное с тем, что хроноп плюхнулся в один из
ключей, откуда информирует, что дело дрянь: прерывая сообщение руганью и
слезами, он кричит, что все бутерброды оказались с ветчиной и, сколько он
их ни изучает, среди бутербродов с ветчиной нет ни одного с сыром.
ВОСПИТАНИЕ ПРИНЦА
У хронопов почти никогда не бывает детей, но, если такое случается,
отцы теряют голову и происходят вещи из ряда вон выходящие. К примеру, у
хронопа рождается сын - сейчас же на родителя нисходит благодать, он
убежден, что сын его - громоотвод всего прекрасного и в жилах его течет
чуть ли не полный курс химии, то тут, то там перемежаемый островками
изящных искусств, поэзии и градостроительства. Естественно, хроноп не
может смотреть на свое чадо иначе, как низко склонившись перед ним и
произнося слова, исполненные почтительного уважения.
Сын же, как водится, старательно его ненавидит. Когда он достигает
школьного возраста, отец записывает его в первый класс, и ребенок
рад-радехонек среди себе подобных маленьких хронопов, фамов и надеек. Но
по мере того как время близится к полудню, он начинает хныкать, так как
знает, что у входа его наверняка ждет отец: завидя свое чадо, он всплеснет
руками и начнет нести всякое-разное, вроде того:
- Здрасте-мордасти, хроноп, хроноп, самый лучший, самый росленький,
самый румяный, самый дотошный, самый почтительный, самый прилежный из
детей!
Вследствие чего стоящие у ограды фамы-юниоры и надейки-юниорки станут
прыскать в кулак, а маленький хроноп тяжело возненавидит папашу и
непременно между первым причастием и военной службой сотворит ему
какую-нибудь пакость. Но хронопы не очень-то сокрушаются, потому что сами
ненавидели своих отцов и даже склонны полагать, что ненависть эта - другое
имя свободы или бесконечного мира.
НАКЛЕИВАЙТЕ МАРКУ В ПРАВОМ ВЕРХНЕМ УГЛУ
Фам и хроноп - большие друзья. Однажды они вместе пришли на почту,
чтобы отправить письма женам, которые стараниями "Кука и сына"
путешествуют по Норвегии. Фам наклеивает свои марки тщательно, легко
постукивая по ним, чтобы они лучше приклеились; хроноп, же, испустив
ужасающий вопль и переполошив почтовых служащих, с безграничным гневом
объявляет, что марки выполнены в отвратительно дурном вкусе и что его
никогда не заставят надругаться над супружеской любовью столь жалким
способом. Фам смущен, так как свои марки он уже приклеил, но, будучи
близким другом хронопа, он берет его сторону и отваживается заявить, что
да - вид на марке в 20 сентаво довольно-таки вульгарен и затаскан, а на
марке в один песо напоминает по цвету осадок со дна винной бочки. Но и это
не успокаивает хронопа, он продолжает размахивать письмом и клеймить
позором почтовых служащих, оторопело взирающих на него. Выходит
управляющий, и через каких-нибудь двадцать секунд хроноп оказывается на
улице с письмом в руке и превеликой задумчивостью во взоре. Фам, успевший
потихоньку сунуть свое письмо в почтовый ящик, успокаивает его:
- По счастью, наши жены путешествуют вместе, и я в своем письме
написал, что у тебя все в порядке, так что твоя жена все узнает от моей.
ТЕЛЕГРАММЫ
Надейки, живущие одна в Рамос-Мехиа, а другая в Виедеме, обменялись
следующими телеграммами:
ЗАБЫЛА ТЫ КАНАРЕЕЧНУЮ СЕПИЮ. ДУРА. ИНЕС.
САМА ДУРА. У МЕНЯ ЗАПАСНАЯ. ЭММА.
Три телеграммы хронопов:
НЕОЖИДАННО ОШИБШИСЬ ПОЕЗДОМ ВМЕСТО 7.12 ВЫЕХАЛ 8.24 НАХОЖУСЬ СТРАННОМ
МЕСТЕ. ПОДОЗРИТЕЛЬНЫЕ ЛИЧНОСТИ ПЕРЕСЧИТЫВАЮТ ПОЧТОВЫЕ МАРКИ. МЕСТО КРАЙНЕ
МРАЧНОЕ. НЕ ДУМАЮ ЧТО ПРИМУТ ТЕЛЕГРАММУ. ВОЗМОЖНО ЗАБОЛЕВАНИЕ. ГОВОРИЛ
НАДО БЫЛО ЗАХВАТИТЬ ГРЕЛКУ. ЧУВСТВУЮ УПАДОК СИЛ. ЖДИ ОБРАТНЫМ ПОЕЗДОМ.
АРТУРО.
НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ. ЧЕТЫРЕ ПЕСО ШЕСТЬДЕСЯТ ИЛИ НИЧЕГО. ЕСЛИ СКОСТЯТ
БЕРИ ДВЕ ПАРЫ ОДНУ ГЛАДКУЮ ДРУГУЮ В ПОЛОСКУ.
НАШЕЛ ТЕТЮ ЭСТЕР СЛЕЗАХ. ЧЕРЕПАХА БОЛЬНА. ВОЗМОЖНО ЯДОВИТЫЙ КОРЕНЬ
ИЛИ ПРОТУХШИЙ СЫР. ЧЕРЕПАХИ НЕЖНЫЕ. ГЛУПЫЕ НЕМНОГО. НЕ МОГУТ РАЗЛИЧАТЬ.
ЖАЛЬ.
* ИХ ФЛОРА И ФАУНА *
ЛЕВ И ХРОНОП
Хроноп, бредущий в пустыне, сталкивается нос к носу со львом. Имеет
место следующая беседа.
Л_е_в: Я тебя съем.
Х_р_о_н_о_п: (в большом унынии, но с достоинством): Ну что ж...
Л_е_в: Дудки! Хватит разыгрывать из себя жертву! Со мной это не
пройдет. Давай плачь или дерись, одно из двух! На нытиков у меня нет
аппетита, пошевеливайся, я жду! Онемел, что ли?!
Хроноп онемел, а лев в затруднении. Внезапно его осеняет.
Л_е_в: Вот что, у меня в левой лапе заноза - очень больно! Вытащи
занозу, и я тебя прощу.
Хроноп занозу вытаскивает, и лев удаляется, недовольно ворча:
- Спасибо, Андрокл...
ОРЕЛ И ХРОНОП
Орел, как молния с неба, падает на хронопа, гуляющего по главной
улице Тиногасты, припирает его к гранитной стене и надменно говорит.
О_р_е_л: Только скажи, что я не красивый!
Х_р_о_н_о_п: Вы самое красивое пернатое, я таких и не видел никогда.
О_р_е_л: Валяй еще что-нибудь.
Х_р_о_н_о_п: Вы красивее, чем райская птица.
О_р_е_л: А попробуй сказать, что я не летаю высоко.
Х_р_о_н_о_п: Вы летаете на головокружительной высоте, к тому же вы
целиком сверхзвуковой и космический.
О_р_е_л: А попробуй сказать, что я плохо пахну.
Х_р_о_н_о_п: Вы пахните лучше, чем целый литр одеколона "Жан-Мари
Фарина".
О_р_е_л: Вот мерзость! Места не найдешь, куда долбануть!
ЦВЕТОК И ХРОНОП
Посреди луга хроноп видит одинокий цветок. Сперва он хочет его
сорвать, но решает, что это неуместная жестокость, опускается на колени и
весело играет с цветком: гладит лепестки, дует на него, так что тот
пляшет, потом жужжит, как пчела, нюхает его, а под конец ложится под
цветком и засыпает, окруженный безмятежным покоем.
Цветок в замешательстве: "Да он настоящий цветок!.."
ФАМ И ЭВКАЛИПТ
Фам идет по лесу и, хотя не испытывает нужды в дровах, жадно
поглядывает на деревья. Деревья в ужасе, потому что знают привычки фамов и
рассчитывают на худшее. Среди них высится красавец эвкалипт. Фам, увидев
его, испускает радостный крик, а также пляшет вокруг озадаченного
эвкалипта как стояк, так и коровяк, приговаривая:
- Антисептические листья, здоровье зимой, очень гигиенично.
Он достает топор и ничтоже сумняшеся вонзает его эвкалипту в живот.
Смертельно раненный эвкалипт стонет, и деревья слышат, как он говорит,
перемежая слова вздохами:
- Подумать только, этот безумец мог обойтись таблетками Вальда!
ЧЕРЕПАХИ И ХРОНОПЫ
Черепахи - большие поклонницы скорости, так оно всегда и бывает.
Надейки знают об этом, но не обращают внимания.
Фамы знают и насмехаются.
Хронопы знают, и каждый раз, встречая черепаху, достают коробочку с
цветными мелками и рисуют на черепаховом панцире ласточку.
Хулио Кортасар.
Аксолотль
Рассказ
(Из книги "Конец игры")
Перевод В. Спасской
Было время, когда я много думал об аксолотлях. Я ходил в аквариум
Ботанического сада и часами не спускал с них глаз, наблюдая за их
неподвижностью, за их едва заметными движениями. Теперь я сам аксолотль.
Случай привел меня к ним одним весенним утром, когда Париж распускал
свой павлиний хвост после медлительной зимы. Я проехал по бульвару
Пор-Рояль, миновал бульвары Сен-Марсель и Л'Опиталь, увидел зелень среди
серых массивов и подумал о львах. Мне нравились львы и пантеры, но никогда
до тех пор я не входил в сырое и темное помещение аквариума. Я оставил
велосипед у ограды и пошел посмотреть на тюльпаны. Львы были уродливы и
печальны, а моя пантера спала. Я решил зайти в аквариум, мельком глянул на
обычных рыб и неожиданно натолкнулся на аксолотлей. Я простоял возле них
целый час и вышел, уже неспособный думать ни о чем другом.
В библиотеке святой Женевьевы я справился по словарю и узнал, что
аксолотли — это снабженные жабрами личинки тигровой амблистомы из рода
амблистом. То, что они мексиканцы, я увидел по ним самим, по их маленьким
розовым ацтекским физиономиям и по табличке над аквариумом. Я прочел, что в
Африке находили экземпляры, способные жить на суше в периоды засухи, и что
они продолжают свою жизнь в воде при наступлении периода дождей. Я нашел их
испанское название, ахолоте, упоминание о том, что они съедобны и что их жир
применялся (по-видимому, сейчас уже не применяется) так же, как рыбий жир.
Мне не хотелось изучать специальные труды, но на следующий день я
вернулся в Ботанический сад. Я стал ходить туда каждое утро, иногда днем и
вечером. Сторож в аквариуме недоуменно улыбался, надрывая мой билет. Я
опирался на железный поручень, огораживающий стеклянные стенки, и принимался
смотреть на них. В этом нет ничего странного, ибо с первого же момента я
понял, что мы связаны, что нечто бесконечно далекое и забытое продолжает все
же соединять нас. Мне достаточно было в то первое утро просто остановиться
перед стеклом, за которым в воде бежала вверх струйка пузырьков. Аксолотли
сгрудились на мерзком и тесном (только я знаю, насколько он тесен и мерзок)
полу аквариума, усыпанном осклизлыми камнями. Их было девять экземпляров, и
почти все, уткнувшись носом в стекло, глядели на посетителей своими золотыми
глазами. Я стоял смущенный, почти пристыженный; казалось чем-то непристойным
торчать перед этими молчаливыми и неподвижными фигурами, сбившимися на дне
аквариума. Мысленно выделив одного, находившегося справа и немного в стороне
от остальных, я внимательно изучал его. Я увидел розоватое и словно
прозрачное тельце (при этом мне пришли на память китайские статуэтки из
молочного стекла), похожее на маленькую пятнадцатисантиметровую ящерицу, с
удивительно хрупким рыбьим хвостом, самой чувствительной частью нашего тела.
Вдоль хребта у него шел прозрачный плавник, сливавшийся с хвостом, но
особенно меня поразили лапки, изящные и нежные, которые заканчивались
крохотными пальцами, миниатюрными человеческими ногтями. И тогда я обнаружил
его глаза, его лицо. Лицо без выражения, где выделялись только глаза, два
отверстия с булавочную головку, целиком заполненные прозрачным золотом,
лишенные всякой жизни, однако смотрящие; мой взгляд, проникая внутрь, словно
проходил насквозь через золотистую точку и терялся в призрачной таинственной
глубине. Тончайший черный ореол окружал глаз и вписывал его в розовую плоть,
в розовый камень головы, пожалуй, треугольной, но с закругленными
неправильными краями, которые придавали ей полное сходство с изъеденной
временем статуэткой. Рот находился на самом подбородке треугольного лица, и
только в профиль угадывались его значительные размеры; в фас на безжизненном
камне едва виднелась тонкая щель. По обе стороны головы, там, где полагалось
быть ушам, у него росли три красные веточки, точно кораллы — растительный
придаток, по-видимому, жабры. И это было единственное живое в нем: каждые
десять-пятнадцать секунд веточки жестко выпрямлялись и вновь опадали. Порой
одна из лапок чуть шевелилась, я видел, как крохотные пальцы мягко
погружались в ил. Мы вообще не любим много двигаться, да и аквариум такой
тесный: едва тронешься с места, как наталкиваешься на чей-нибудь хвост или
голову; это вызывает недовольство, ссоры, в результате — утомление. Когда
мы неподвижны, время идет незаметно.
Именно это спокойствие заворожило меня, когда я в первый раз наклонился
над аквариумом. Мне почудилось, что я смутно постиг его тайное стремление
потопить пространство и время в этой безразличной неподвижности. Потом я
понял: сокращение жабр, легкие касания тонких лапок о камень, внезапное
продвижение (некоторые из них могут плыть, просто волнообразно качнув тело)
доказывали, что они способны пробуждаться от мертвого оцепенения, в котором
они проводили часы. Их глаза потрясали меня сильнее всего. Рядом с ними, в
других аквариумах, прекрасные глаза прочих рыб, так похожие на наши,
отливали простой глупостью. Глаза аксолотля говорили мне о присутствии некой
иной жизни, иного способа зрения. Прижав лицо к стеклу (иногда сторож
обеспокоенно покашливал), я старался получше рассмотреть крохотные
золотистые точки, этот вход в бесконечно медленный и далекий мир розовых
существ. Бесполезно было постукивать пальцем по стеклу перед их лицами;
никогда нельзя было заметить ни малейшей реакции. Золотые глаза продолжали
гореть своим нежным и страшным светом, продолжали смотреть на меня из
неизмеримой глубины, от которой у меня начинала кружиться голова.
И тем не менее как они были нам близки! Я узнал об этом еще раньше, еще
до того, как стал аксолотлем. Я узнал об этом в тот день, когда впервые
подошел к ним. Антропоморфические черты обезьян, вопреки распространенному
мнению, подчеркивают расстояние, отделяющее их от нас. Полное отсутствие
сходства между аксолотлем и человеческим существом подтверждало, что моя
догадка верна, что я не основывался на простых аналогиях. Только
лапки-ручки... Но у ящерицы тоже такие лапки, а она ничем не похожа на нас.
Я думаю, что тут дело в голове аксолотля, треугольной розовой маске с
золотыми глазами. Это смотрело и знало. Это взывало. Они не были
животными.
Тут было легко, почти очевидно обратиться к мифологии. Я стал
рассматривать аксолотлей как результат метаморфозы, которой не удалось
уничтожить таинственное сознание их человеческой сути. Я представлял себе,
что это сознательные существа, рабы своего тела, навечно приговоренные к
подводной тишине, к размышлениям и отчаянию. Их слепой взгляд, маленький
золотой диск, ничего не выражающий и однако пугающе разумный, проникал в мою
душу, как призыв: "Спаси нас, спаси нас". Я замечал вдруг, что шепчу слова
утешения, стараюсь внушить им ребяческие надежды. Они, не шевелясь,
продолжали смотреть на меня; внезапно розовые веточки жабр поднимались. В
этот миг меня пронзала смутная боль: быть может, они видели меня, улавливали
мое усилие постичь их непостижимые жизни. Они не были человеческими
существами, но ни в одном животном я не находил такой глубокой связи с
собой. Аксолотли были как будто свидетелями чего-то, а порой грозными
судьями. Перед ними я чувствовал себя виноватым, такая жуткая чистота
виднелась в этих прозрачных глазах. Они были личинками, но личинка — личина
— означает также и маска, а еще — призрак. Какое обличье ожидало своего
часа за этими ацтекскими лицами, невыразительными и в то же время неумолимо
жестокими?
Я боялся их. Думаю, что, если бы рядом не было других посетителей и
сторожа, я не осмелился бы остаться с ними наедине. "Вы прямо пожираете их
глазами", — смеясь говорил мне сторож, наверное считавший меня немного
тронутым. Он не понимал, что это они, в своем золотом каннибализме, медленно
пожирали меня глазами. Вдали от аквариума я думал только о них, они словно
воздействовали на меня на расстоянии. Я стал ходить туда каждый день, а по
ночам рисовал себе, как они неподвижно висят в темноте, как неторопливо
вытягивают руку и внезапно встречают руку другого. Быть может, их глаза
видят и ночью, так что день для них длится бесконечно. Глаза аксолотлей
лишены век.
Теперь я знаю, что тут не было ничего странного, что это должно было
произойти. Каждое утро, когда я наклонялся над аквариумом, я узнавал их все
больше. Они страдали — и каждой клеткой своего тела я ощущал их немое
страдание, недвижную муку в толще воды. Они словно высматривали нечто --
давнее утраченное господство, эпоху свободы, когда мир принадлежал
аксолотлям. Казалось невероятным, чтобы такое жуткое выражение, побеждавшее
вынужденную неподвижность их каменных лиц, не означало бы скорбную весть, не
служило бы доказательством вечных мучений в этом жутком аду, где они жили.
Напрасно я пытался уговорить себя в том, что моя собственная обостренная
чувствительность проецирует на аксолотлей отсутствующий у них разум. Они и я
знали. Потому не было ничего странного в том, что произошло. Мое лицо
прижималось к стеклу аквариума, мои глаза старались проникнуть в секрет этих
золотых глаз без радужной оболочки и без зрачков. Я видел очень близко, за
стеклом, неподвижное лицо аксолотля. Без перехода, без удивления я увидел за
стеклом свое лицо, вместо лица аксолотля увидел за стеклом свое лицо, увидел
его вне аквариума, по другую сторону стекла. Потом мое лицо отодвинулось, и
я понял.
Только одно было странно: продолжать думать, как раньше, знать. Понять
— это означало в первый момент почувствовать леденящий ужас человека,
который просыпается и видит, что похоронен заживо. Снаружи мое лицо снова
приблизилось к стеклу, я смотрел на свой рот с губами, сжатыми от усилия
понять аксолотлей. Я был аксолотлем и теперь мгновенно узнал, что никакое
понимание невозможно. Он был вне аквариума, его мысль была мыслью вне
аквариума. Зная это, будучи им, я был теперь аксолотлем и находился в своем
мире. Ужас пришел, — я понял это сразу же, — оттого, что я счел себя
пленником в теле аксолотля, переселившимся в него со своей человеческой
мыслью, заживо погребенным в аксолотле, осужденным разумно существовать
среди неразумных тварей. Но это прошло, когда чья-то лапа коснулась моего
лица, когда, чуть отодвинувшись в сторону, я увидел рядом с собой аксолотля,
глядящего на меня, и понял, что он тоже знает, знает так же ясно, хоть и не
в состоянии выразить это. Или я был тоже и в нем, или все мы думаем, как
люди — неспособные к самовыражению, когда все сведено к золотистому сиянию
наших глаз, смотрящих на лицо человека, прижатое к стеклу.
Он возвращался много раз, теперь приходит реже. Иногда не показывается
по целым неделям. Вчера я видел его, он долго смотрел на меня, потом резко
повернулся и ушел. Мне кажется, что он уже не так интересуется нами, что
ходит сюда по привычке. И поскольку единственное, что я могу делать — это
думать, я много думаю о нем. Мне приходит в голову, что вначале мы еще были
соединены, и он чувствовал себя больше чем когда-либо связанным с
неотступной тайной. Но мосты между ними разрушены, ибо то, что было его
наваждением, стало теперь аксолотлем, чуждым человеческой жизни. Я думаю,
что вначале я мог еще в какой-то степени стать им, — ах, только в какой-то
степени, — и поддерживать в нем желание узнать нас получше. Теперь я
окончательно стал аксолотлем, и если думаю, как человек, то это лишь потому,
что все аксолотли в своей личине из розового камня думают, как люди. Мне
кажется, что из всего этого мне удалось сообщить ему кое-что в первые дни,
когда я еще был им. И в этом окончательном одиночестве, — ибо он уже не
вернется, — меня утешает мысль о том, что, может быть, он напишет про нас,
— веря, что придумывает, напишет рассказ про аксолотлей.
Хулио Кортасар.
Заколоченная дверь
Рассказ
(Из книги "Конец игры")
Перевод Н. Трауберг
Отель "Сервантес" понравился ему тем, чем не понравился бы многим, --
полумраком, тишиной, пустотой. Случайный попутчик на пароходе похвалил этот
отель и сказал, что он — в центре; и вот, уже в Монтевидео, Петрове взял
номер с ванной, выходивший прямо в холл второго этажа. Взглянув на доску с
ключами, он понял, что отель почти пустой. К каждому ключу был прикреплен
большой медный номер, чтобы постояльцы не клали их в карман.
Лифт останавливался в холле, у журнального киоска и списка телефонов,
за несколько шагов от его двери. Вода шла горячая, чуть ли не кипяток, и это
хоть немного искупало духоту и полумглу. Маленькое окошко выходило на крышу
сосед
...Закладка в соц.сетях
