Жанр: Драма
Мир глазами гарпа
... приятелям, что алименты на детей в итоге сломают ему хребет, и
твердил, что всему виной эти феминистки, они до такой степени затрахали его жене
мозги, что она все-таки развелась с ним. Адвокат, которая выиграла дело в пользу
миссис Тракенмиллер, была "разведенкой из Нью-Йорка". Кении Тракенмиллер нещадно
бил жену по крайней мере дважды в неделю в течение почти тринадцати лет! Он
также неоднократно физически и морально оскорблял и всячески унижал всех своих
детей. Однако миссис Тракенмиллер очень мало знала о собственных правах и
возможностях, пока не прочитала "Сексуально подозреваемую" Дженни Филдз. Эта
книга подтолкнула ее к размышлениям, и в итоге она пришла к выводу, что,
возможно, и ее страдания, связанные с еженедельными побоями, и оскорбления детей
на самом деле - вина Кении Тракенмиллера; в течение тринадцати лет (!) она
считала, что это только ее проблема, ее "несчастная доля".
Кении Тракенмиллер сразу обвинил женское движение в том, что его жена занялась
самообразованием. Между прочим, миссис Тракенмиллер всегда и сама работала, имея
профессию "парикмахер-стилист"; трудилась она в городе Норт-Маунтен, штат НьюГэмпшир.
И она как раз занималась с очередной клиенткой, когда Кении по суду
вынудили убраться из ее дома. Но теперь, когда Кении уже не водил свой грузовик
и не платил алиментов, миссис Тракенмиллер приходилось содержать все семейство в
одиночку, только за счет своего парикмахерского искусства. В своей практически
неудобочитаемой заявке она написала, что была вынуждена скомпрометировать себя,
"чтобы как-то свести концы с концами", но ни за что не собирается повторять это
в будущем.
Миссис Тракенмиллер, которая ни разу не назвала себя по имени (казалось, его у
нее вообще нет), сознавала, что ненависть к ее бывшему мужу среди членов
правления, вероятно, столь велика, что ей вполне могут отказать. И была заранее
готова принять их отказ.
Джон Вулф, который (против собственной воли) состоял почетным членом правления -
причем его особенно ценили за четкость решений и цепкую финансовую хватку, - тут
же заявил, что ничто не создаст Филдз-фонду лучшей и более широкой рекламы, чем
выделение "этой несчастной, бывшей жене человека, убившего Дженни", той суммы,
какую она просит. О таком решении мгновенно заговорят, оно явится отличной
демонстрацией абсолютно неполитической природы фонда. В общем, это себя окупит
сторицей, заявил Джон Вулф, прежде всего тем, что в фонд безусловно начнут
поступать несчетные суммы в качестве добровольных пожертвований.
- Мы уже и так получаем немало пожертвований, - попытался обороняться Гарп.
- А что, если она просто шлюха? - поддержала его Роберта. Все так и уставились
на нее. Подобное предположение относительно несчастной миссис Тракенмиллер со
счетов не сбросишь. Тем более Роберта имела определенные преимущества: она была
способна мыслить одновременно и как женщина, и как мужчина, бывший игрок
"Филадельфия Иглз". - Вы только на минутку задумайтесь, - продолжала Роберта. -
Предположим, она обыкновенная проститутка, кто-то ее все время шантажирует и все
время что-то от нее получает - вот уж этот кто-то вдоволь посмеется над нами!
- Значит, нужны дополнительные рекомендации, - жестко сказала Марсиа Фокс.
- Да нет, кому-то попросту надо повидать эту женщину, поговорить с ней, -
миролюбиво предложил Гарп. - Выяснить, достойная ли это особа, и вправду ли она
пытается жить независимо.
Теперь все уставились уже на него. - Ладно, - сказала Роберта. - Но я, по
крайней мере, не собираюсь выяснять, шлюха она или нет!
- Ну и я тоже никуда не поеду, - быстро сказал Гарп. - Нет, только не я!
- А где это в Нью-Гэмпшире город Норт-Маунтен? - спросила Марсиа Фокс.
- И на меня тоже не рассчитывайте, - сказал Джон Вулф. - Я и так слишком редко
бываю дома, в Нью-Йорке.
- О господи! - сказал Гарп. - А что, если она меня узнает? В таких случаях,
знаете ли, всего можно ожидать...
- Сомневаюсь, что она на это способна, - сказала Хильма Блох, психиатр и
социальный работник, которую Гарп терпеть не мог. - Людей, которые читают
главным образом автобиографии, например автобиографию твоей матери, редко
привлекает художественная литература, а если и привлекает, то лишь косвенно.
Стало быть, если эта особа и прочитала "Мир глазами Бензенхавера", то
исключительно потому, что знала, кто ты такой. Да и тогда вряд ли дочитала до
конца, а, учитывая, что она всего лишь парикмахер, наверняка увязла, не
добравшись и до середины. Так что едва ли запомнила твое лицо по фотографии на
обложке. Правда, твое лицо мелькало в новостных передачах, но только в самые
первые дни после убийства Дженни. И ей, конечно, запомнилось именно лицо Дженни.
Такие женщины, как она, много времени проводят у телевизора; это вам не какойнибудь
книжный червь. И я сильно сомневаюсь, чтобы она вообще могла сохранить в
памяти твое лицо, хоть ты и сын Дженни Филдз.
Джон Вулф отвел завороженный взгляд от Хильмы Блох. Даже у Роберты вид был
обалделый.
- Спасибо, Хильма, - спокойно сказал Гарп.
В итоге было решено, что Гарп отправится к миссис Тракенмиллер, "чтобы
поконкретнее определить, что это за личность".
- По крайней мере, выясни, как ее имя, - сказала Марсиа Фокс.
- Спорим, что Чарли! - поддразнила Гарпа Роберта.
Затем он перешли к другим делам: нужно было уточнить, кто в настоящее время
проживает в Догз-Хэд-Харбор; чей срок истекает; кто должен приехать на смену и
каковы связанные со всем этим проблемы, если таковые имеются.
В доме жили две художницы - одна в южной мансарде, другая в северной. И
обитательница южной считала, что в северной больше света; в течение двух недель
художницы никак не могли поладить: ни слова друг с другом за завтраком,
постоянные взаимные обвинения по поводу пропавшей почты и т. п. Затем вдруг
выяснилось, что они стали любовниками. Теперь картины писала вообще только та,
что жила в северной мансарде; она целыми днями рисовала в южной мансарде живущую
там художницу, которая позировала ей в голом виде и при отличном освещении. Эта
"обнаженная натура" на верхнем этаже изрядно действовала на нервы одной из
писательниц, драматургине из Кливленда, автору пьес, где сурово порицалась
лесбийская любовь; у этой дамы уже начались трудности со сном - как она
говорила, "из-за плеска волн". Скорее всего, ей не давали покоя любовные утехи
художниц, но обе тотчас заявили, что она "слишком много хочет". Впрочем, выход
нашелся, и очень быстро: другая писательница, тоже жившая в доме, предложила,
чтобы все гости Догз-Хэд-Харбор читали вслух по ролям новую пьесу драматургини,
что и было сделано, к полному счастью верхних этажей.
Так вот, "другая писательница", писавшая очень неплохие рассказы - Гарп сам с
большим энтузиазмом рекомендовал ее год назад, - теперь вот-вот собиралась
съезжать; срок ее пребывания в доме истекал. Кто же поселится в ее комнате?
Неужели та женщина, у которой свекровь только что отсудила детей, после того как
муж несчастной совершил самоубийство?
- Я же говорил, чтобы ты ее не принимала! - сказал Гарп Роберте.
Или те две джеймсианки, которые вдруг однажды "взяли да и явились"?
- Так, погоди-ка минутку, - сказал Гарп. - Что это такое? Опять джеймсианки?
Просто "взяли и явились"? Нет, это не разрешено нашим уставом.
- Дженни всегда их принимала! - сказала Роберта.
- Теперь другие времена, Роберта, - сурово возразил Гарп.
Остальные члены правления были с ним более или менее согласны; джеймсианок здесь
не очень-то любили и никогда особенно не привечали, а их радикализм ныне казался
всем устаревшим и чересчур патетическим.
- Но ведь это почти что традиция! - не сдавалась Роберта. И описала двух
"старых" джеймсианок, которым пришлось вернуться в Догз-Хэд-Харбор после тяжких
испытаний, выпавших на их долю в Калифорнии. Много лет назад они провели какоето
время в доме Дженни, и новый приезд сюда станет для них своего рода душевным
возрождением.
- Господи, Роберта! - воскликнул Гарп. - Немедленно от них избавься!
- Твоя мать всегда заботилась о таких женщинах! - с упреком сказала ему Роберта.
- Да ладно, по крайней мере, они не болтают, - вмешалась Марсиа Фокс, чье
экономное отношение к употреблению собственного языка Гарп всегда очень ценил.
Но засмеялся в ответ на это замечание только он сам.
- Мне кажется, вы должны сделать так, чтобы они уехали, Роберта, - заметила д-р
Джоан Экс.
- Я тоже так считаю. Они же презирают всех нас, - сказала Хильма Блох. - Это
может оказаться заразным. С другой стороны, именно они являются сутью,
материальным воплощением духа этого места.
У Джона Вулфа от изумления и возмущения снова округлились глаза.
- Еще есть врач, которая занимается абортами, связанными с онкологическими
заболеваниями, - сказала д-р Джоан Экс. - Как насчет нее?
- Да поместите ее на третий этаж, - сказал Гарп. - Я с ней знаком. Тогда любой
воришка, если он только попытается забраться в дом сверху, просто от страха
обделается, когда ее опыты увидит.
Роберта нахмурилась, но промолчала. Нижний этаж дома был наиболее просторным:
две кухни, четыре большие ванные и по крайней мере двенадцать вполне
изолированных спален, а еще различные "конференц-залы", как их называла Роберта,
- во времена Дженни Филдз все это были гостиные и довольно просторные рабочие
кабинеты. Там же находилась большая столовая, где все собирались за столом, куда
приносили почту и где каждый, скучая в одиночестве, мог в любое время суток,
днем или ночью, найти себе компанию.
На этом этаже, самом общественном, обычно не селили ни писательниц, ни художниц.
Лучше всего он подходит для потенциальных самоубийц, заметил Гарп, "потому что
они будут вынуждены топиться в океане, а не прыгать из окна".
Однако Роберта руководила домом сильной и суровой материнской рукой; практически
кого угодно она могла отговорить от неверного поступка, а если не могла, то
пускала в ход свою недюжинную силу. Ей куда лучше, чем Дженни, удавалось
привлекать местную полицию на свою сторону. Порой полицейские подбирали какуюнибудь
бедняжку на дальнем конце пляжа или плачущую на обочине деревенской
дороги и всегда ласково препровождали к Роберте. Полицейские в Догз-Хэд-Харбор
все как один были страстными футбольными болельщиками, исполненными уважения к
настоящей игре в защите и хитроумным блокировкам на поле, которыми некогда
славился бывший Роберт Малдун.
- Я бы хотел внести предложение, - сказал Гарп. - Ни одна джеймсианка не должна
более иметь права на получение помощи от Филдз-фонда.
- Я - за! - сказала Марсиа Фокс.
- Давайте обсудим, - возразила Роберта, - по-моему, нет необходимости в столь
строгом ограничении. Мы действительно совершенно не обязаны поддерживать одну из
самых дурацких форм выражения политических пристрастий, однако, согласитесь, это
совсем не значит, что ни одна из женщин, лишенных языка, не нуждается в помощи.
Я бы сказала, фактически они уже продемонстрировали определенную потребность
собраться всем вместе, и, возможно, они будут все чаще давать о себе знать. У
них уже возникла такая потребность.
- Но они же сумасшедшие! - заметил Гарп.
- Ну, это слишком широкое обобщение, - сказала Хильма Блох.
- Они действительно женщины активные, - сказала Марсиа Фокс, - которые пока что
никому не передали своих голосов; фактически они борются за использование своих
голосов, но я не согласна хоть как-то поощрять столь глупое навязывание самим
себе вечного молчания.
- В молчании немало добродетели, - возразила Роберта.
- Господи, Роберта! - прервал ее Гарп. И тут для него кое-что прояснилось. По
какой-то причине джеймсианки злили его даже сильнее, чем созданный им самим
образ Кении Тракенмиллера и ему подобных; и хотя он видел, что джеймсианки
постепенно выходят из моды, они не могли исчезнуть так быстро, чтобы это
устроило Гарпа. А ему очень хотелось, чтобы они исчезли, более того, чтобы они
исчезли с позором... Хелен не раз говорила ему, что его ненависть к джеймсианкам
непомерно велика и не соответствует масштабам объекта.
- Ведь они пошли на это в результате временного помрачения рассудка и
чрезмерного простодушия, - сказала Хелен. - Почему бы тебе просто не обращать на
них внимания? Неужели ты не можешь оставить их в покое?
Но Гарп отвечал сердито:
- Хорошо, давайте спросим Эллен Джеймс. Это ведь будет справедливо, правда?
Давайте спросим Эллен Джеймс, каково ее мнение насчет джеймсианок. Господи, я бы
даже с удовольствием опубликовал ее мнение о них! Вы знаете, что она по их
милости пережила и перечувствовала?
- Это слишком личная тема, - сказала Хильма Блох. Они все были знакомы с Эллен,
и все знали, что Эллен Джеймс ненавидит и свою безъязыкость, и джеймсианок.
- Давайте сменим тему, - сказал Джон Вулф. - По-моему, можно проголосовать за
предложение Гарпа.
- Черт бы тебя побрал! - рявкнул Гарп.
- Ладно тебе, Гарп, - сказала Роберта. - Давайте прямо сейчас и проголосуем. -
Всем было ясно, что предложение Гарпа не пройдет и они избавятся от дальнейших
споров на эту тему.
- Нет! Я снимаю свое предложение! - упрямо заявил Гарп. - И да здравствуют
джеймсианки! - Но сам остался при своем мнении.
Именно безумие убило Дженни Филдз, его мать. Именно экстремизм. Самоуверенная,
фанатичная и чудовищная жалость к самим себе. Кении Тракенмиллер был всего лишь
особой разновидностью придурков: истинно верующий убийца-головорез! Он жалел
себя настолько слепо, что способен был превратить в своих абсолютных врагов тех,
кто всего лишь высказывал не совсем приятные ему лично идеи.
Ну и чем отличалась от него любая из джеймсианок? Разве ее поступок не был столь
же отчаянным и столь же нелепым проявлением полного непонимания сложности
человеческого бытия?
- Да ладно тебе, - сказал Джон Вулф. - Успокойся. Они же все-таки никого не
убили.
- Пока нет, - живо возразил ему Гарп. - Но задатки у них имеются. Они способны
принимать бессмысленные решения и верить при этом, что абсолютно правы!
- Для убийства этого недостаточно, - сказала Роберта.
Они не стали продолжать спор, пусть Гарп кипит себе и кипит. А что еще
оставалось делать? Терпением нетерпимый Гарп никогда похвастаться не мог.
Безумцы, подобные джеймсианкам, приводили его в ярость. Казалось, его лично
бесит, что они уступают безумию, - возможно, потому, что сам он зачастую с
трудом вел себя как человек здравомыслящий, и, когда иные люди отказывались
приложить хотя бы минимальные усилия по поддержанию в себе здравомыслия, Гарп
резонно подозревал, что они просто сдались.
- Терпимость к нетерпимому - одна из труднейших задач, какие ставит перед нами
эпоха, - говорила Хелен.
Гарп прекрасно знал, что она умница и порой гораздо дальновиднее, чем он, но по
отношению к джеймсианкам он сознательно проявлял настоящую слепоту. Ну а они,
разумеется, проявляли настоящую слепоту по отношению к нему.
Наиболее ядовитые рецензии и замечания, касавшиеся взаимоотношений Гарпа с
матерью и его творчества, исходили именно от джеймсианок. Пойманный на их
наживку, он тоже пытался ловить их, но на свою наживку. Трудно сказать, с чего
все это началось и стоило ли вообще этому начинаться, однако Гарп стал предметом
жестоких споров среди феминисток, в значительной степени из-за того
нескрываемого раздражения, какое он вызывал у джеймсианок и с каким он сам к ним
относился. По этим-то причинам многим феминисткам Гарп нравился, а многие его
терпеть не могли.
Что до самих джеймсианок, то в своем отношении к Гарпу они были не более сложны,
чем в своей символике: ведь их языки были отсечены из-за отсеченного языка Эллен
Джеймс.
По иронии судьбы, именно Эллен Джеймс суждено было раздуть пламя этой давней
холодной войны.
Эллен привыкла показывать Гарпу свои литературные опыты - многочисленные
рассказы, воспоминания о родителях, об Иллинойсе, стихотворения, болезненные
аналогии бессловесности, а также свои оценки визуальных искусств и плавания. Она
писала очень умно и умело для такой юной девушки, и ее опусы всегда были
заряжены мощной энергией.
- Она настоящий человек! - неустанно повторял Гарп в разговорах с Хелен. -
Причем не просто талантливый, но и страстный. И как мне кажется, у нее есть и
необходимый запас жизненных сил, и выдержка.
Выражение "запас жизненных сил" сама Хелен в разговорах с мужем практически не
употребляла; она боялась, что свой "запас жизненных сил" Гарп полностью
растерял. Он и сам безусловно был и талантливым, и страстным, однако Хелен
чувствовала, что некогда он выбрал слишком узкую тропку, сбился с нужного
направления и теперь только возрожденный "запас жизненных сил" позволил бы ему
снова выйти на широкую дорогу.
Это очень печалило Хелен. До поры до времени она была готова довольствоваться
чем угодно, любым занятием, которому Гарп мог отдаваться с должной страстью, -
пусть это будет борьба, пусть даже война с джеймсианками, ибо Хелен верила:
энергия порождает энергию и Гарп рано или поздно непременно снова начнет писать.
И Хелен без особого восторга отнеслась к тому эссе, которое так нахваливал ей
Гарп, - эссе, написанному Эллен Джеймс. Оно называлось "Почему я не
джеймсианка", было написано очень сильно и растрогало Гарпа буквально до слез. В
нем рассказывалась история изнасилования Эллен, последовавшие трудности для нее
самой и для ее родителей; на этом фоне действия джеймсианок казались мелкой,
сугубо политизированной имитацией очень личной травмы и подлинной трагедии.
Эллен Джеймс писала, что джеймсианки лишь усилили и продлили ее страдания,
превратили ее беду в этакую публичную банальность. Разумеется, Гарп всегда очень
болезненно реагировал на подобные вещи.
Однако справедливости ради, писала Эллен Джеймс, нужно отметить, что лучшие из
джеймсианок действительно хотели вынести на общественный суд ужасы, которые
постоянно грозили и грозят женщинам и девушкам. Для многих из них отсечение
собственного языка было "отнюдь не политическим" жестом, но острым, личностным
проявлением собственного достоинства.
Некоторых из джеймсианок тоже когда-то изнасиловали, и они как бы хотели сказать
миру мужчин, что теперь чувствуют себя так, словно их лишили не только
невинности, но и языка. Словно им раз и навсегда заткнули рот.
Что среди джеймсианок действительно хватало сбрендивших, никто и отрицать бы не
стал. Даже они сами. В общем, вывод о том, что джеймсианки представляют собой
весьма опасную в политическом отношении группу феминисток-экстремисток, которые
зачастую сознательно умаляют заслуги других вполне серьезно настроенных женщин,
борющихся за свои права, был вполне справедлив. Однако нападки на них со стороны
Эллен Джеймс, совершенно не учитывавшей судеб отдельных представительниц этого
движения, представлялись столь же опрометчивыми, как и нападки на саму Эллен
Джеймс со стороны всей этой группировки в целом, члены которой даже не пытались
понять, что одиннадцатилетней девочке, пережившей такой ужас, возможно, хотелось
бы залечивать свои тяжкие раны в уединении, а не на виду у всей страны.
Буквально все в Америке знали, как Эллен Джеймс лишилась языка, за исключением
разве что представителей самого юного поколения, которые нередко путали Эллен
Джеймс с джеймсианками. Но именно от этого Эллен и страдала больше всего: ее
словно подозревали в том, что она сама себе отрезала язык!
- Да, такую ярость и страсть просто необходимо было выплеснуть, - сказала Хелен
Гарпу, прочитав эссе Эллен Джеймс. - Уверена, что, когда она наконец все это
высказала, ей невероятно полегчало. Я ей так и сказала.
- А я ей сказал, что это эссе стоит опубликовать! - сказал Гарп.
- Нет, - возразила Хелен. - Я в этом не уверена! Что хорошего выйдет из такой
публикации?
- Что хорошего! - переспросил Гарп. - Но ведь это же чистая правда, Хелен! И для
девочки это будет очень хорошо.
- И для тебя! - спросила Хелен, намекая, что Гарпу всегда хотелось унизить
джеймсианок публично.
- О'кей, - сказал он, - о'кей, о'кей... Но она права, черт побери! И эти тупицы
должны наконец услышать всю правду из первоисточника!
- Но зачем? - спросила Хелен. - И кому от этого будет хорошо?
- Хорошо, хорошо... - пробормотал Гарп, хотя в глубине души уже давно понял, что
Хелен права. И на следующий день велел Эллен Джеймс пока что поставить эссе на
полку. И целую неделю Эллен не разговаривала ни с Гарпом, ни с Хелен.
Только когда позвонил Джон Вулф, Гарп и Хелен поняли, что Эллен их не
послушалась и отослала эссе Джону.
- Как вы думаете, что я должен с ним делать? - спросил он.
- Господи, да отошли его ей обратно! - сказала Хелен.
- Нет, черт побери! - возмутился Гарп. - Сперва спроси у самой Эллен, чего хочет
она!
- А старый Понтий Пилат умывает руки? - ехидно заметила Хелен.
- Сам-то ты что хочешь с ним сделать? - спросил Гарп.
- Я? - изумился Джон Вулф. - Для меня оно ровным счетом ничего не значит. Но
могу с полной уверенностью сказать, что печатать его можно. Ведь написано очень
хорошо!
- Но печатать его можно отнюдь не по этой причине! - сказал Гарп. - И ты это
прекрасно знаешь, Джон.
- Ну, в общем, да, - согласился Джон Вулф. - Но написано все равно очень хорошо.
И она молодец, что так честно обо всем рассказала!
Джону Вулфу Эллен сказала, что хотела бы опубликовать свое эссе, хотя Хелен
всячески пыталась отговорить ее. Гарп заявил, что вмешиваться не намерен.
- Но ты уже вмешался! - заметила Хелен. - И теперь, даже если ты не произнесешь
больше ни слова, результат все равно достигнут: эссе будет опубликовано. А ведь
ты именно этого и добивался, верно?
В общем, Гарп все-таки поговорил с Эллен Джеймс. Попытался привести веские
доводы насчет того, почему ей не следует публично высказывать свое мнение о
несчастных джеймсианках. Эти женщины больны, говорил он, несчастны, сбиты с
толку, измучены жизнью и вечными оскорблениями со стороны других людей, да к
тому же в отчаянии и сами себе нанесли увечье, так стоит ли их критиковать? Еще
лет пять, и все о них позабудут. Они будут совать людям свои записочки, а те
будут удивляться: "А кто такие джеймсианки? Вы, видимо, просто не можете
говорить? У вас что, языка нет?"
Но Эллен хмуро посмотрела на Гарпа и решительно написала:
"Я их никогда не забуду! Ни через пять лет, ни через пятьдесят! Я никогда не
забуду их; я всегда буду их помнить так же, как помню свой язык!"
Гарп в очередной раз восхитился про себя тем, как эта девочка любит и умеет
использовать старые добрые знаки препинания, и мягко посоветовал:
- Я бы все-таки не стал это публиковать, Эллен.
"И вы рассердитесь на меня, если я это сделаю?" - написала она.
Он признался, что не рассердится. "А Хелен?"
- Хелен рассердится, но только на меня, - сказал Гарп.
- Зачем ты вечно заставляешь людей сердиться? - выговаривала ему Хелен вечером в
постели. - Вечно всех взвинчиваешь. Распаляешь! Угомонись. Занимайся своим
собственным делом, Гарп. Только своим собственным. Ты же всегда говорил, что
политика - глупость и ничего для тебя не значит, верно? И был абсолютно прав.
Это действительно полная глупость. И для тебя она действительно ничего не
значит, ты занимаешься этим потому, что так проще, чем упорно сидеть за
письменным столом и создавать что-нибудь стоящее, целостное из отдельных
набросков. Ты и сам прекрасно понимаешь. Строишь по всему дому книжные стеллажи,
перестилаешь полы, развиваешь бурную деятельность в саду, черт тебя побери! Ты
мне скажи: я что, выходила замуж за великого умельца? Или, может, надеялась, что
ты станешь этаким активистом-общественником? Ты должен писать книги, Гарп, а
книжные полки пусть делают другие! И не возражай, пожалуйста. Ты прекрасно
знаешь, что я права.
- Ты права, Хелен. - Гарп тщетно пытался вспомнить, благодаря чему смог
придумать то, самое первое, предложение в "Пансионе "Грильпарцер", с которого
все и началось:
"Мой отец работал в Австрийском туристическом бюро".
Откуда оно взялось? Он попробовал придумать что-нибудь в таком же роде. В итоге
получилось примерно вот что: "Мальчику было лет пять, и он так кашлял, что
казалось, его хрупкая грудная клетка не выдержит". Опять чистейшей воды
воспоминания, а это никуда не годится. Наверное, у него совсем не осталось
чистого воображения...
В спортивном зале он целых три дня работал с тяжеловесом. Чтобы наказать себя?
- Ну-ну, - сказала Хелен. - Решил костьми лечь? Затем Гарп объявил, что должен
поехать по делам фонда в город Норт-Маунтен, штат Нью-Гэмпшир. Нужно определить,
стоит ли тратить деньги фонда на женщину по фамилии Тракенмиллер.
- Снова решил костьми лечь? - съязвила Хелен. - Снова бесконечные книжные
стеллажи? Снова политика? Снова общественная деятельность? Все это вещи, Гарп,
которыми занимаются те, кто не может писать!
Но он все равно поехал. Его уже не было дома, когда позвонил Джон Вулф и сказал,
что один очень приличный и весьма популярный журнал собирается напечатать эссе
Эллен Джеймс "Почему я не джеймсианка".
В голосе Джона Вулфа по телефону был какой-то холодный легкий прищелкивающий
отзвук. Так шлепает языком сами знаете кто - Подводная Жаба! - думала Хелен. Но
она еще не знала, в чем тут дело, пока не знала.
Она сообщила эту новость Эллен Джеймс: она, конечно же, простила ее и даже
позволила себе порадоваться с нею вместе. Они даже прокатились на машине по
берегу океана вместе с Дунканом и маленькой Дженни и купили несколько омаров -
любимое лакомство Эллен - и целую кучу морских гребешков для Гарпа, который
омаров не очень любил.
"И еще купим шампанского! - написала Эллен в машине. - А шампанское пьют с
омарами и гребешками?"
- Конечно! - воскликнула Хелен. - Еще как! - И они купили шампанского. А потом
заехали в Догз-Хэд-Харбор и пригласили на обед Роберту.
- А когда папа вернется? - спросил Дункан.
- Я не знаю, где находится этот Норт-Маунтен, - сказала Хелен, - но папа обещал
вернуться вовремя и пообедать с нами вместе.
"Он и мне то же самое сказал", - написала Эллен Джеймс.
Салон красоты "Нанетта" в Норт-Маунтене, штат Нью-Гэмпшир, на самом деле
оказался кухней мис
...Закладка в соц.сетях
