Жанр: Драма
Мир глазами гарпа
...он. - Далеко не каждому так
везет! Ведь нужно еще и уметь правильно рассчитать свои силы, верно?
В общем, они продолжали играть в сквош, а когда стало пригревать солнышко, стали
бегать по извилистым дорогам, тянувшимся от Стиринга к морю. По одной из этих
дорог от Стиринг-скул до Догз-Хэд-Харбор было всего шесть миль, и они часто
бегали от одного особняка до другого. Когда Роберта уезжала по своим делам в
Нью-Йорк, Гарп бегал один.
Он и в тот день был один и уже пробежал половину пути до Догз-Хэд-Харбор, где
обычно поворачивал и бежал назад, в Стиринг, когда мимо проехал грязно-белый
"сааб", сбросил зачем-то скорость, затем снова прибавил и умчался вперед, быстро
исчезнув из виду. Это была единственная странность. Гарп бежал по левой стороне
дороги, так что хорошо видел встречные машины, "сааб" обогнал его справа, по
своей законной полосе, и ничего особенного тут не было.
Гарп думал о чтениях, которые обещал устроить в Догз-Хэд-Харбор. Роберта
уговорила его почитать что-нибудь из своих произведений всем членам фонда и
приглашенным гостям; он ведь был, в конце концов, главный попечитель, а Роберта
частенько устраивала небольшие концерты, поэтические чтения и т. п. Но Гарпа это
откровенно раздражало. Он терпеть не мог чтения - особенно сейчас, когда
разгромом джеймсианок нанес душевную рану столь многим невинным женщинам.
Наиболее серьезные из них, разумеется, разделяли его позицию, однако и они по
большей части оказались достаточно умны, чтобы распознать в его критике
джеймсианок что-то вроде сведения личных счетов, это чувство в нем пересиливало
логику. Они угадывали в Гарпе некий инстинкт убийцы - исходно мужской и исходно
нетерпимый. Да и, по словам Хелен, он был слишком нетерпим к нетерпимому.
Большая часть его сторонниц также считали, что он написал о джеймсианках сущую
правду, но разве обязательно писать об этом так грубо? Будучи сам борцом и
тренируя борцовскую команду, Гарп, возможно, и несколько грубоват. В этом его
подозревали многие женщины, и теперь, выступая с чтениями, даже в смешанных
аудиториях (в основном, в колледжах, где грубость, похоже, нынче была не в моде)
он все время ощущал молчаливую неприязнь - мужчина, который прилюдно утратил
самообладание, показал всем, что способен на жестокость.
И Роберта посоветовала ему не читать пассажи, связанные с сексом; дело не в том,
что члены фонда заранее враждебно настроены, а в том, что они, по словам
Роберты, осторожны. "У тебя там полно и других интересных кусков, - сказала
Роберта, - не только с сексом". Ни он, ни она даже не упомянули о возможности
прочесть что-нибудь новенькое. И главным образом по этой причине - иначе говоря,
потому, что у него не было ничего новенького, - Гарп все сильнее нервничал и
мрачнел, когда от него требовали устроить чтения.
Гарп взбежал на вершину отлогого холма за фермой, где выращивали особую породу
черных коров, - единственного холма между Стирингом и морем - и миновал
поставленную им самим двухмильную метку. Иссиня-черные носы коров были
устремлены на него из-за невысокой каменной стены, точно дула двустволок. Гарп
всегда разговаривал с этими коровами - мычал им.
Грязно-белый "сааб" опять приближался, и Гарп отошел на покрытую мягкой пылью
обочину. Одна из черных коров призывно замычала ему; другие шарахнулись в
сторону. Гарп не сводил с них глаз. "Сааб" ехал не слишком быстро - водитель
явно не походил на лихача. И вроде бы следить за ним не имело смысла.
Спасла Гарпа память. Многие писатели обладают так называемой избирательной
памятью, и Гарп, к счастью, умудрился вспомнить, что этот грязно-белый "сааб"
специально притормозил, в первый раз нагнав его, и водитель долго еще, вытянув
шею, высматривал его в зеркальце заднего вида.
Гарп быстро отвернулся от коров и посмотрел на шоссе затихший "сааб" с
выключенным мотором почти бесшумно катился прямо на него по мягкой обочине, и за
автомобилем поднималось облако белой пыли, на фоне которого хорошо была видна
напряженная, чуть наклоненная вперед голова водителя. Этот человек, нацеливший
свой "сааб" на Гарпа, был более всего похож на воздушного стрелка в действии.
Гарп сделал два огромных прыжка к каменной стене и перелетел через нее, даже не
заметив тонкого электрического провода, натянутого поверху. Он ощутил укол в
бедро, коснувшись этого провода, но все же успешно приземлился в мокрую зеленую
траву пастбища, изрядно объеденную и испятнанную лепешками коровьего навоза.
Он лежал, обнимая мокрую землю, и прямо-таки слышал отвратительное кваканье
Подводной Жабы в собственной пересохшей глотке. Еще он отчетливо слышал топот
мчавшихся прочь от стены коров и скрежет металла, когда грязно-белый "сааб"
врезался в стену. Два камня размером с голову Гарпа лениво пролетели по воздуху
и грохнулись с ним рядом. Один из черных быков остановился было, однако в
"саабе" от удара заело сигнал, и этот неумолкающий вой, возможно, спас Гарпа от
нападения.
Гарп понимал, что жив и кровь у него во рту означает всего лишь, что он сильно
прикусил губу. Он осторожно поднялся и пошел к тому месту, где в каменную стену
врезался белый "сааб". За рулем сидела женщина; и в результате этого удара она
потеряла не только язык.
Ей было за сорок. Мотор "сааба", вдвинувшись в салон, заставил ее колени
буквально обвиться вокруг покосившейся рулевой стойки. Никаких колец на руках;
пальцы короткие и красные, словно от зимних морозов и ветров, которые она,
видно, не раз испытала на себе. Разбитое стекло, то ли боковое, то ли лобовое,
вонзилось ей в лицо и до кости срезало плоть на виске и на щеке. Из-за этого
лицо казалось кривобоким. Темно-каштановые пропитанные кровью волосы чуть
шевелил теплый летний ветер, залетавший в отверстие, где раньше было лобовое
стекло.
Гарп понял, что она мертва, заглянув ей в глаза. И понял, что она джеймсианка,
потому что заглянул ей в рот. Заглянул он и в ее сумочку. Там, как и ожидалось,
были только блокнотик и карандаш. А также множество старых и новых записок. Одна
из них, естественно, гласила: "Привет! Меня зовут " - ну и так далее. Другая
утверждала: "Ты сам этого хотел/"
Гарп решил, что именно эту записку она намеревалась засунуть под окровавленную
резинку на его спортивных шортах, когда оставит его, мертвого и изуродованного,
на обочине дороги.
Третья записка была почти лирического содержания и написана как раз в таком
стиле, какой обожают всякие желтые газетенки:
"Меня никто никогда не насиловал; и я никогда не хотела быть изнасилованной. Я
вообще никогда не была с мужчиной и никогда этого не хотела. Смысл всей моей
жизни заключался в том, чтобы разделить страдания с Эллен Джеймс".
О господи! - подумал Гарп. Однако оставил эту записку на месте, чтобы ее потом
нашли со всем остальным. Он был не из тех писателей - и не из тех мужчин, -
которые прячут важные письма, даже если эти письма совершенно безумны.
Прыжок через каменную стену и электрический провод несколько растревожили старый
ушиб в паху, но все же Гарп оказался в состоянии рысцой пробежать довольно
большое расстояние, пока его не подобрал грузовик, везший йогурт; а в городе
Гарп и водитель грузовика вместе пошли в полицию.
Когда водитель грузовика - еще до встречи с Гарпом - проезжал мимо места аварии,
черные породистые коровы уже успели выбраться через пробоину в стене и толпились
вокруг грязно-белого "сааба", точно огромные звероподобные плакальщицы вокруг
хрупкого ангела, погибшего в иностранном автомобиле.
Возможно, мне потому все время мерещилась проклятая Подводная Жаба, думала
Хелен, лежа без сна рядом с крепко спящим Гарпом и чувствуя его тепло.
Прижавшись к нему, она свернулась в клубок; все тело мужа пропиталось ее
собственным сильным женским ароматом. А может, погибшая джеймсианка и была
Подводной Жабой, и теперь ее больше нет? Хелен так крепко стиснула Гарпа в
объятиях, что он проснулся.
- Что случилось? - спросил он. Однако Хелен вдруг онемела, точно джеймсианка, и
крепко обхватила ногами его бедра, прижалась к нему, и зубы ее стучали у него на
груди так, что он тоже крепко обнял ее и прижимал к себе до тех пор, пока ее не
перестала бить дрожь.
Представительница общества джеймсианок особо заметила, что это был совершенно
самостоятельный, отдельный акт насилия, ни в коем случае не санкционированный их
обществом, но, по всей очевидности, спровоцированный такой "типично мужской,
агрессивной и явно склонной к насилию личностью, как Т.С. Гарп". Она заявила
также, что их общество не берет на себя ответственность за этот "отдельный акт
насилия", однако призналась, что они не слишком удивлены случившимся и не
слишком горюют по этому поводу.
Роберта сказала Гарпу, что, если в сложившихся обстоятельствах он не хочет
выступать перед женщинами в Догз-Хэд-Харбор, она вполне его поймет. Однако Гарп
все же решил читать и читал в присутствии не только всех членов правления фонда,
но и целой толпы приглашенных гостей - всего их собралось, по крайней мере,
человек сто, и они весьма комфортабельно расположились в просторной солнечной
гостиной и на открытой веранде. Он читал им "Пансион "Грильпарцер", который
предварил словами:
- Это моя самая первая и самая лучшая вещь, и я даже не помню, как придумал этот
сюжет. По-моему, это рассказ о смерти, которую я в те годы и представлял-то себе
не очень хорошо. Теперь я знаю о смерти гораздо больше, но не пишу о ней ни
слова. В этой истории одиннадцать главных героев, и семеро из них умирают, один
сходит с ума, один убегает с другой женщиной. Я не стану рассказывать, что
случается с двумя остальными, однако вы сами видите, что шансы выжить у героев
не слишком велики.
И он начал читать. Некоторые смеялись, четверо плакали, то и дело кто-нибудь
сморкался и кашлял, возможно от наползавшей с океана сырости, но никто не ушел
раньше времени, и все дружно аплодировали в конце. Какая-то пожилая женщина в
задних рядах у рояля проспала всю историю, однако в конце аплодировала даже она
- проснулась от звука аплодисментов.
Это событие произвело на Гарпа сильное впечатление. Дело в том, что на чтениях
присутствовал Дункан - из произведений отца он больше всего любил этот рассказ
(на самом деле один из немногих, какие ему было разрешено прочесть). У Дункана
явно открылся настоящий талант художника, и, как выяснилось, он сделал к
"Пансиону" более пятидесяти иллюстраций, которые и показал отцу, когда они
вместе вернулись домой. Иные из рисунков отличались редкой свежестью и
безыскусностью, у Гарпа просто сердце щемило, когда он их рассматривал. Старый
медведь со впалыми боками и потрепанной шкурой ехал на нелепом одноколесном
велосипеде; тощие, как спички, хрупкие лодыжки бабушки Йоханны торчали из-под
двери туалета; злорадство светилось в возбужденно блестевших глазах рассказчика
снов... Развратная красота сестры господина Теобальда ("... словно и сама ее жизнь,
и ее приятели никогда и ничем не способны были ее удивить - словно все они вечно
были вынуждены играть роли в нелепом и безнадежном спектакле, связанном с
присвоением более высокой категории их заведению"). И мужественный оптимизм
человека, который мог ходить только на руках...
- И сколько же времени тебе понадобилось, чтобы все это нарисовать? - спросил
Гарп Дункана, едва сдерживая слезы гордости за сына.
Гарп был очень взволнован. Он предложил Джону Вулфу выпустить "Пансион"
отдельным изданием, с иллюстрациями Дункана. "Рассказ сам по себе достаточно
хорош, чтобы издать его отдельной книжкой, - писал Гарп Джону Вулфу. - И я,
конечно же, достаточно известен, чтобы такая книжка вполне сносно продавалась.
Ведь, если не считать небольшого журнальчика да одной-двух антологий, эта вещь
по-настоящему никогда раньше не публиковалась отдельно. А рисунки Дункан сделал
просто прелестные! И рассказ их вполне достоин.
Я и сам терпеть не могу, когда писатель начинает стричь купоны за счет своей
репутации - публикуя всякое дерьмо, завалявшееся в ящиках письменного стола, или
без конца переиздавая старье, о котором давно стоило бы забыть. Но это ведь
совсем не такой случай, Джон! Ты же сам понимаешь".
И Джон Вулф понимал. Он согласился, что рисунки Дункана действительно свежи и
безыскусны, однако особого восторга от них не испытывал. В конце концов,
мальчику еще нет и тринадцати - пусть даже он очень талантлив! Однако Джон Вулф
всегда сразу видел и рациональное зерно в публикации той ли иной вещи. А чтобы
окончательно обрести уверенность, он, разумеется, отдал книгу на прочтение
своему "секретному агенту" - Джилси Слопер. Рассказ Гарпа и особенно рисунки
Дункана прошли это суровое испытание с честью и удостоились у Джилси высочайшей
похвалы. Единственное ее замечание относилось к тому, что Гарп использует
слишком много незнакомых ей слов.
Книга отца и сына, думал Джон Вулф. Что ж, такая книга будет особенно хорошо
продаваться на Рождество. И печальная нежность повествования, и искреннее
сочувствие, которым оно пронизано, и даже насилие, описанное в мягких и грустных
тонах, возможно, даже несколько снизят напряжение в затяжной войне Гарпа с
джеймсианками.
Травма в паху прошла, и все лето Гарп каждый день бегал по той же дороге от
Стиринг-скул до берега моря, не забывая поздороваться со знакомыми черными
коровами за оградой. Теперь их объединяло нечто вроде братства, безопасность
которого обеспечивала крепостная каменная стена, и Гарп чувствовал, что навечно
сроднился с этими крупными, мощными животными, счастливо пасущимися под опекой
заботливого хозяина. А когда приходил срок, смерть для них наступала быстро и
безболезненно. Впрочем, Гарп старался не думать о том, как их убивают. Или как
пытаются убить его самого. Он внимательно следил за машинами на дороге, но особо
не нервничал.
- Это единичный случай, - говорил он Хелен, Роберте и Эллен Джеймс. Они согласно
кивали, но Роберта старалась по возможности всегда бегать с ним вместе. А Хелен
думала, что на душе у нее полегчает, когда на улице снова станет холодно и Гарп
переберется на беговую дорожку в спортивный зал имени Майлса Сибрука. Или когда
снова начнутся занятия борцовской секции и Гарп будет гораздо реже покидать
Стиринг. Теплые спортивные маты и обитые мягкими пластинами стены борцовского
зала всегда служили для Хелен Холм символом безопасности, ведь она выросла в
таком же инкубаторе.
Гарп тоже с нетерпением ожидал начала нового спортивного сезона. А еще он очень
ждал публикации "книги отца и сына": "Пансион "Грильпарцер" - рассказ Т.С.
Гарпа, иллюстрации Дункана Гарпа. Наконец-то у него выйдет книга,
предназначенная и для детей, и для взрослых! Он и правда словно начинал все
заново, вернувшись назад, к самым истокам. Но что за прекрасный мир иллюзий
расцветает при мысли, что "начинаешь все заново"!
И Гарп вдруг снова принялся писать.
Первым делом он написал в журнал, который некогда опубликовал его гневное письмо
в адрес джеймсианок. Теперь же Гарп извинялся за проявленную тогда излишнюю
горячность и самодовольство. "Хоть я и уверен, что эти женщины просто
использовали настоящую Эллен Джеймс и их весьма мало заботила ее реальная
судьба, я могу представить себе, что необходимость использовать эту трагическую
историю в некотором смысле была вполне искренней и весьма сильной. И я, по
крайней мере отчасти, чувствую себя ответственным за гибель той весьма, видимо,
важной для общества этих женщин и весьма вспыльчивой особы, которая
почувствовала себя настолько задетой, что пыталась меня убить. Мне, право, очень
жаль".
Разумеется, извинения редко бывают приемлемыми для истинно верующих - или для
тех, кто верит в абсолютное добро или абсолютное зло. Джеймсианки, ответившие
Гарпу через журнал, все как одна заявляли, что он, по всей видимости, просто
боится за свою жизнь, боится той "бесконечной череды преследователей", которых
они, джеймсианки, будут посылать до тех пор, пока до него не доберутся. Они
писали также, что Гарп, не говоря уж о том, что он - "настоящая мужская свинья и
оскорбитель женщин", еще и "трусливое желтое цыплячье дерьмо, у которого даже
яиц-то нет!"
Если Гарп и прочел подобные письма, то они оставили его абсолютно спокойным. Но,
скорее всего, он их не читал. Он написал, главным образом, чтобы извиниться за
написанное им самим; этот акт был нацелен скорее на расчистку письменного стола,
а не на очистку совести. Он твердо решил отвлечь наконец свои мысли от
бессмысленных и бесконечных бытовых мелочей, которыми занимал себя, ожидая,
когда к нему придет настоящее писательское вдохновение. Он думал, что сумеет
помириться с джеймсианками и благополучно о них забыть, хотя Хелен забыть о них
не могла. Да и Эллен Джеймс конечно же не могла; и даже Роберта всегда была
внутренне напряжена и настроена весьма воинственно, выходя из дома вместе с
Гарпом.
Примерно в миле от фермы, где разводили черных коров, Роберта однажды (когда они
с Гарпом, как всегда, бежали по дороге к морю) заметила приближающийся
"Фольксваген" и вдруг почувствовала, что в машине еще один потенциальный убийца.
Она совершила великолепный бросок в сторону Гарпа, полностью его блокировала и,
закрыв собой, швырнула через четырехметровую обочину прямо в грязный кювет. В
результате Гарп растянул лодыжку и сидел на дне канавы, подвывая от боли и
страшно злясь на Роберту. А Роберта, бросив здоровенный булыжник, которым
угрожала "Фольксвагену" - автомобиль был битком набит перепуганными
тинэйджерами, возвращавшимися с пикника на пляже, - уговорила ребят потесниться,
освободить местечко для Гарпа и доставить его прямиком в изолятор имени Дженни
Филдз.
- Да ведь это от тебя угроза исходит! - сердился Гарп на Роберту, зато Хелен
была несказанно ей благодарна и очень рада, что Роберта рядом, что работает ее
прежний инстинкт "крепкого орешка", способный выручить в случае всяких
непредвиденных неприятностей.
Растяжение не позволяло Гарпу заниматься бегом целых две недели, и он сильно
продвинулся в своих писательских трудах. Он работал над книгой, которую называл
то "Книгой отца", то "Книгой отцов", - над первым из трех проектов, какие он
небрежно набросал Джону Вулфу ночью перед отъездом в Европу, тогда он назвал
этот проект "Иллюзии моего отца", и, поскольку отца Гарп изобретал, он
чувствовал, что теснее соприкасается с миром чистого воображения, некогда
породившим "Пансион "Грильпарцер". Чувствовал, что долгое время шел по ложному
пути, ибо оказался в плену, как он теперь говорил, "несчастных случаев и простых
случайностей будничной жизни", а также "вполне понятной душевной травмы,
явившейся их результатом". Сейчас он опять чувствовал себя на коне, был полон
уверенности, что безусловно способен создать нечто стоящее.
"Мой отец хотел, чтобы у всех нас жизнь сложилась лучше, - начал Гарп, - но
лучше ли, чем у него или у кого-то другого? Вот этого-то он как раз и не знал.
Не думаю, чтобы он вообще понимал, что такое жизнь; ему хотелось только, чтобы
она была лучше".
Как и в "Пансионе "Грильпарцер", Гарп выдумал себе целую семью; у него появились
братья, сестры, тетки, эксцентричный и злой дядя - и он снова почувствовал себя
романистом. Сюжет, к его превеликой радости, довольно быстро обрастал плотью.
По вечерам Гарп читал вслух Эллен Джеймс и Хелен; иногда и Дункан тоже оставался
послушать, а иногда и Роберта оставалась на ужин и непременно тоже
присоединялась к слушателям. Гарп вдруг стал очень щедр во всем, что касалось
фонда. Он даже раздражал других членов правления: хотел буквально каждой
претендентке что-нибудь дать.
- По-моему, она пишет искренне, - говорил он. - Послушайте! У нее же такая
тяжелая жизнь! Разве у нас денег не хватает?
- Не будет хватать, если мы начнем тратить их подобным образом, - охлаждала его
пыл Марсиа Фокс.
- Если мы не будем проводить среди претенденток жесткий отбор, а пойдем у них на
поводу, как предлагаете вы, - говорила Хильма Блох, - нам конец!
- Конец? - удивлялся Гарп. - Как это нам конец? В последнее время всем (за
исключением Роберты) казалось, что Гарп занимается самым либеральным
попустительством: он был просто не в состоянии никого оценить по заслугам!
Полный воображаемых - хотя вполне целостных и очень печальных - историй своих
выдуманных родственников, он был преисполнен сочувствия буквально ко всем,
проявляя чрезвычайную чувствительность.
Годовщина убийства Дженни и внезапных смертей Эрни Холма и Стюарта Перси прошла
для Гарпа незаметно - в окружении вымышленных персонажей и на волне творческой
энергии. Затем, с началом учебного года, начался и борцовский сезон. Хелен
никогда не видела Гарпа таким занятым, таким предельно собранным и неутомимым.
Он снова стал тем решительным молодым Гарпом, в которого она влюбилась, и она
чувствовала такую тягу к нему, что часто плакала, когда бывала одна, сама не
зная почему. Хелен слишком часто оставалась одна, особенно теперь, когда Гарп
снова был очень занят, и пришла к выводу, что чересчур долго вела пассивную
жизнь затворницы. Так что она согласилась на предложение Стиринг-скул и вновь
поступила на работу, чтобы учить других и использовать свои недюжинные
способности для выработки собственных идей и теорий.
Еще она учила Эллен Джеймс водить машину; и Эллен два раза в неделю сама ездила
на машине в университет штата, где занималась на курсах писательского
мастерства. "Наша семья, пожалуй, маловата для двух писателей, Эллен", -
поддразнивал ее Гарп. Как все они радовались его хорошему настроению! Да и
Хелен, снова поступив на работу, тревожилась гораздо меньше.
Хотя в мире Гарпа любой вечер мог быть шумно-веселым, а уже следующее утро -
смертоносным.
Впоследствии все они (включая Роберту) частенько вспоминали, как было здорово,
когда Гарп получил наконец первый экземпляр книги "Пансион "Грильпарцер" с
иллюстрациями Дункана - как раз перед Рождеством! Еще до того, как увидел
Подводную Жабу.
19. Жизнь после Гарпа
Он любил эпилоги, что и продемонстрировал нам в "Пансионе "Грильпарцер".
"Эпилог, - писал Гарп, - значит даже больше, чем основной текст. В эпилоге, как
бы подводящем итоги всего, что было, нас на самом деле предупреждают о будущем".
В тот февральский день Хелен слышала, как он шутит за завтраком с Эллен Джеймс и
Дунканом; и голос его безусловно звучал так, словно он был совершенно уверен в
своем будущем и вполне им доволен. Хелен выкупала маленькую Дженни Гарп,
посыпала детской присыпкой нежные складочки, смазала детским маслом кожицу на
голове, состригла крошечные ноготки и облачила дочку в желтенький комбинезон с
молнией, который когда-то носил Уолт. Из кухни доносился аромат сваренного
Гарпом кофе, и Хелен слышала, как Гарп торопит Дункана в школу.
- Только не эту шапку, Дункан, ради бога, - говорил Гарп. - Эта и птичку не
согреет, а на улице минус двенадцать.
- Да там плюс двенадцать, папа! - возразил Дункан.
- Это с академической точки зрения - из-за споров Цельсия и Фаренгейта! - сказал
Гарп. - Там просто очень холодно - вот и все.
Эллен Джеймс, видимо, в это время вошла в кухню из гаража и написала Гарпу
какую-то записку, потому что Хелен услышала, как Гарп обещает помочь ей через
минутку. Все ясно: Эллен опять не сумела завести машину.
Затем в огромном доме на время установилась тишина, и до Хелен доносилось только
поскрипывание сапог по снегу и медленное завывание холодного движка.
- Удачного дня! - крикнул Гарп Дункану, который, должно быть, шел по длинной
подъездной дорожке к школе.
- Спасибо! - крикнул Дункан в ответ. - И тебе тоже!
Машина наконец завелась; Эллен Джеймс аккуратно вывела ее на дорожку: ей было
нужно в университет.
- Езжай осторожнее! - крикнул ей вдогонку Гарп.
Хелен в одиночестве выпила кофе. Иногда невнятное бормотание маленькой Дженни,
которая не умела еще как следует произносить многие слова, но с удовольствием
разговаривала сама с собой, напоминало Хелен о джеймсианках или об Эллен -
особенно когда та бывала чем-то расстроена, - но этим утром малышка на удивление
тихо играла со своими пластмассовыми игрушками, и до Хелен доносилось только
постукивание пишущей машинки Гарпа.
Он писал часа три подряд. Машинка то выдавала яростную пулеметную очередь
страницы на три-четыре, то надолго замолкала, и Хелен казалось, что и сам Гарп
перестал дышать; но едва она забывала и о машинке, и о Гарпе и совершенно
погружалась в собственные мысли, в какую-то книгу или в занятия с Дженни,
машинка вдруг опять взрывалась бешеной очередью.
В половине двенадцатого Хелен услышала, что Гарп звонит Роберте Малдун. Ему
хотелось сыграть в сквош до тренировок в борцовской секции, и он спрашивал, не
может ли Роберта оторваться от своих "девочек", как Гарп называл членов
правления.
- Как сегодня твои девочки, Роберта? - спросил Гарп. - Отпустят они тебя?
Но сегодня Роберта, к сожалению, играть не могла, и Хелен услышала в голосе мужа
явное разочарование.
Позднее бедная Роберта будет снова и снова повторять, что должна была непременно
сыграть с ним; если бы она с ним сыграла, повторяла она, то, возможно, заметила
бы приближавшуюся опасность, возможно, даже предотвратила бы ее, оказавшись
рядом, всегда готовая к атаке, стремительная, хорошо знающая звериный оскал
реального мира и всегда замечающая отпечатки его страшных лап, тогда как Гарп
этого не замечал или просто не обращал внимания. Но в тот день Роберта Малдун в
сквош с ним играть не могла.
Гарп еще с полчаса писал. Хелен знала, что он пишет письмо, - она умела
определить это по ритму работы пишущей машинки. Гарп писал Джону Вулфу, как идет
работа над "Иллюзиями моего отца"; он был доволен собой и тем, что у него
получается, и жаловался Джону, что Роберта слишком серьезно относится к своей
работе в фонде и позволяет себе терять спортивную форму; Гарп считал, что
никакая административная работа не заслуживает такого внимания, какое Роберта
уделяет фонду. И писал, что его совершенно не огорчают ни довольно низкий
уровень продаж, ни невысокая цена на отдельное издание "Пансиона"; примерно
этого он, собственно, и
...Закладка в соц.сетях
