Жанр: Драма
Все еще здесь
...т в
нос...
Знал бы я, что из всего этого выйдет, близко бы к ней не подошел.
Эрика приехала в Израиль, чтобы найти здесь Иисуса, как обещала своим родителям.
Но вместо Иисуса нашла меня.
На наших предков известие о свадьбе свалилось словно гром с ясного неба. Родители
Эрики, кажется, так и не поняли, что за человек их дочка и во что она превратилась за три
года обучения в колледже. Кажется, едва ступив за ворота кампуса, она переродилась:
сбросила с себя фермерское воспитание, словно апельсиновую кожуру. Она участвовала во
всех антивоенных мероприятиях, по церковной линии искала жилье и работу для
уклоняющихся от военной службы (парней вроде меня, только не столь удачливых), а в
последний год обучения, кроме того, давала бесплатные юридические консультации
жертвам призыва, желающим бежать от армии за границу. Колледж она закончила с
дипломом по политологии и твердо знала, что станет адвокатом.
- Нельзя сказать, что я совсем потеряла веру, - рассказывала она мне. - Честно
говоря, по дороге сюда я ожидала какого-то откровения. Но ничего не дождалась. Просто
страна камней. И людей, которые поклоняются камням. В кибуце, где я помогала собирать
грейпфруты, было легче; там я, по крайней мере, знала, что делать. Апельсины и
грейпфруты растут совсем по-разному, но, когда доходит до сбора урожая, особой разницы
нет.
Никогда больше я не встречал человека, который бы так обращался с фруктами.
Апельсин она брала осторожно, как ребенка, нежно поглаживала пальцем теплую кожицу,
подносила к лицу и жадно, большими глотками впивала аромат. Словно эксперт-дегустатор,
по одному вдоху она могла определить, на какой почве рос этот апельсин и чем его
удобряли. Ни разу за всю жизнь я не встречал второй столь чувственной женщины - пусть
чувственность ее и проявлялась столь необычным способом.
Наш брак убил ее отца. По крайней мере, так считает сама Эрика. Скажем просто:
однажды утром, когда он, стоя на стремянке, собирал апельсины с верхушки дерева, с ним
случился сердечный приступ. Он упал с лестницы и долго лежал там - умирающий в
Эдемском саду. Когда его нашли, было уже поздно. Я с ним так и не встретился. Мать ее все
еще там, на ферме, вместе с младшим, Ллойдом, невесткой и пятью внуками. Раз в месяц
Эрика ей звонит. Во время этих разговоров я выхожу из комнаты. Раз в год она ездит в
Канаду и проводит у матери неделю. Понятия не имею, о чем они могут разговаривать.
Никогда не спрашивал. Не знаю и знать не хочу.
Что же до моих стариков...
Забавно получилось. Эрика, поехавшая в Израиль, чтобы найти Иисуса и тем
умиротворить своих родителей, в конце концов обратилась в иудаизм, чтобы умиротворить
моего отца. Да-да, по-настоящему обратилась, со всеми положенными обрядами. Только это
не помогло. За право жениться на ней мне пришлось вытерпеть настоящее сражение. Во
второй раз в жизни (в первый - из-за вьетнамской войны) мне пришлось сражаться с отцом;
видит бог, я этого совершенно не хотел. Это было ужасно, не дай бог пройти через такое еще
раз. В сущности, победил не я, а Эрика - благодаря ее эрудиции. Священное Писание она
зна-
ла назубок: о чем бы ни говорил отец у себя на занятиях: об Иове, Ионафане,
Иеремии, Исайе - все ей было давно и хорошо знакомо. Помню, придя как-то на занятие, я
ее не узнал: в строгом платье, надетом специально ради такого случая, волосы зачесаны
назад, сидит, выпрямив спину, на жестком неудобном стуле, лицо серьезное и внимательное.
Боже правый, думаю я, неужели это та самая горячая девчонка, что совсем недавно была со
мной в постели? Быть может, таковы канадцы: от природы они - ни то ни се, поэтому
всегда готовы стать кем-то другим.
Я говорил, что это не обязательно. Что я все равно на ней женюсь. Но она отвечала:
"Ничего страшного, я справлюсь. Ничего особенно нового для меня в этом не будет". И
прошла все без сучка без задоринки - так, что, если бы не едва уловимый акцент, слишком
сильное ударение на некоторых гласных, никто бы и не догадался, что эта девушка не из
США. До самого нашего разрыва я не задумывался о том, что ради меня она порвала с
родными. Что может быть естественней, думал я, чем бежать от этой унылой и убогой жизни
черт знает в какой глуши, где не с кем поговорить, кроме родителей, двух братьев да
Господа Бога, нечего посмотреть, нечего послушать, даже почитать нечего, кроме Библии?
Всю жизнь сидеть на одном месте, не думать, не искать, не задавать вопросов. О свободе
выбора и речи нет - похоже, о демократии тамошний народ никогда и не слыхивал. У нее
не было ничего из того, что мне досталось даром. А то, что у нее было: ферма, сады, земля,
лошади, - мне казалось ерундой, не заслуживающей внимания; мне и в голову не
приходило, что она может любить родные места и скучать по ним, что она ездит туда не
только из чувства долга и привязанности к матери и племянникам. В США она начала жизнь
заново - стала горожанкой и до некоторой степени еврейкой. И я этому не удивлялся, ибо
такова Америка: с каким бы грузом ты ни прибыл в Новый Свет, оставь его на пристани и
забудь о нем - как мои дедушка и бабушка, сойдя на пристань Эллис-Айленда в igo6 году,
поклялись, что нога их никогда больше не ступит на землю, где они родились и прожили
большую часть жизни, - и эту клятву выполнили. И дети их никогда не возвращались по
следам отцов. Только наше поколение, чья жизнь уже вполне устроена, набралось смелости
оглянуться назад.
Так почему же меня так потряс уход Эрики? Однажды она уже ушла не оглядываясь
- ничего удивительного, что история повторяется. В прошлом Эрику интересовало только
одно - мои армейские годы, и только потому, что она никак не могла понять, в самом ли
деле вышла замуж за хладнокровного убийцу. В глубине души Эрика была и осталась
пацифисткой, война ее пугала. Но что девочка, выросшая в апельсиновом раю, может знать о
врагах?
Да, напрасно я обидел Алике Ребик. Будь она помоложе, быть может, я завел бы с ней
интрижку-хоть и недолгую. На одиноких женщин ее возраста мужчины иной раз клюют,
рассчитывая на их благодарность и нетребовательность. Будь я из таких, непременно уложил
бы ее в постель. Но просто использовать Алике я не могу. Она хорошая женщина и
заслуживает лучшего. Хоть и не знаю, где ей это "лучшее" взять. Проблема в том, что с
такими женщинами, как она, мужчины не часто заводят романы и уж совсем редко на таких
женятся.
А странно, в самом деле, как мои мысли снова и снова возвращаются к ней. Я стою на
крыше своего отеля, вглядываясь в ночную тьму, и перед глазами у меня снова встает ее
лицо, увенчанное пышной короной рыжих волос; и я пытаюсь понять, что же, черт побери,
творится у нее в голове; а потом вспоминаю историю о том, как она в пятнадцать лет удрала
в Лондон, чтобы жить с хиппи, и думаю: нет смысла гадать - не пойму, хоть проживу сто
лет.
Однажды ночью, недели через две после того случая на пляже, Эрика позвонила мне
и попросила на пару дней вернуться в Чикаго. Сказала, она дошла до ручки и совершенно не
понимает, что делать с Майклом, нашим младшеньким. Майкл и в самом деле кого угодно
доведет: здоровенный шестнадцатилетний лоб, делать ничего не желает, учится погано, елееле
переползает из класса в класс, понятия не имеет, чем будет заниматься после школы, и
вообще ничем не интересуется, кроме фигурных прыжков на скейтборде в парке у озера в
компании парней-ровесников или чуть постарше себя, которых мой отец назвал бы
"бездельниками и хулиганами". Я бы с такой оценкой согласился, хотя, пожалуй, на
хулиганов они не тянут - энергии недостает. Слушают хип-хоп, курят траву, глотают
"экстази" (а те, кто способен хоть на какую-то активность, еще этой дрянью и
приторговывают), одеваются словно гангстеры из гетто и ни во что не верят. Мозги у них
куриные, в одно ухо вошло - в другое вышло, и единственная цель в жизни - ничего не
делать и развлекаться. Просто иллюстрация к страшилкам на тему: до чего доводит
общество потребления. И мой сын стремительно катится по этой наклонной плоскости.
Оценки у него просто кошмарные - впрочем, он всегда плохо учился, мы даже
подозревали, что дело не в лени, что у него что-то не в порядке с головой. Но нет, вполне
нормальный парень. По каким специалистам мы его только не таскали! Специалисты его
тестировали, мерили интеллект, просили выразить свои чувства - все оказывалось в норме.
Хороший IQ, никакой дислексии, никаких проблем со зрением, никаких психологических
неполадок - по крайней мере, таких, которые можно распознать тестами. На все вопросы
отвечал спокойно и вежливо - никакой ярости, никаких вспышек гнева, но и никаких
следов подавления эмоций. Все нормально. После этого его стали расспрашивать о школе. В
чем проблема, спрашивают его, может, тебе в школе плохо, может, учителя на тебя давят,
обижают, подрывают твою самооценку, может, кто-то из учителей тебе напоминает отца или
мать, а у тебя с ними какие-то проблемы? Или, может, ты назло родителям не учишься?
А он отвечает: нет, все хорошо, школа нормальная, учителя нормальные, просто мне
неинтересно учиться. Это немое, - говорит он. Слышали такое когда-нибудь?
- То есть как это "не твое"?! - ору я. - Да что с тобой будет без образования?
Куда ты пойдешь? Когда мы ездили на каникулы, что-то я не замечал, чтобы тебе не
понравилось в пятизвездочном отеле! И когда мы идем покупать тебе кроссовки, не
припомню, чтобы ты говорил: "Папа, возьми что-нибудь подешевле!" Наоборот - зубами
из меня выгрыз самую дорогую пару, что нашлась в магазине! Что-то не припомню, чтобы
ты жаловался на наш телевизор, или на стереосистему, или на компьютер, который мы тебе
купили, и говорил, что без всего этого можно обойтись! А откуда, ты думаешь, все это
взялось? Как мы на это заработали? Думаешь, будь я охранником, или уборщиком, или
продавцом в магазине, у тебя бы все это было?
А этот недоросль мне отвечает:
- Конечно. Вот у Адама отец работает продавцом в магазине - а дома у них есть
почти все то же, что у нас.
Вот к чему привели наши антивоенные демонстрации. Ни ценностей, ни идеалов. Но
кто бы мог подумать, что все так обернется? Куда пропала наша (пусть и ложная)
уверенность, что мы в силах изменить мир? Как мы ухитрились собственного сына
вырастить таким пустоголовым ничтожеством?
Все это и выложила мне Эрика на закате теплого, ясного дня в Ливерпуле. Я с
телефонной трубкой
в руках стоял у окна и любовался кирпичной стеной дока, пламенеющей в лучах
заходящего солнца, а на середине Мерси деловито пыхтел паром, направляясь в Чешир -
край, где я еще не был, но, когда как-то спросил Алике, что там, она ответила: "Верфи.
Рабочие поселки. И самый жуткий на свете пляж".
- Что-то голос у тебя странный, - сказал я Эрике.
- Почему?
- Ну не знаю, какой-то хриплый, сдавленный.
- Что-то с линией, наверное. Так когда ты приедешь?
- Надо поговорить с менеджером стройки, но думаю, через несколько дней.
- А ни с кем из "Битлов" еще не познакомился?
- Их изображений, и самых разнообразных, здесь полно - а вот самих, увы, не
видел.
На второй день своего пребывания в Ливерпуле я отправился в Музей "Битлз", а
потом спросил Алике, была ли она там. "Нет, - ответила она, - я в таком музее жила". И
добавила: странно как-то себя чувствуешь, когда твое прошлое оказывается музейным
экспонатом. Потом я долго старался представить ее в те годы - долговязую еврейскую
девчонку, присутствовавшую при рождении рок-н-ролла, когда я за океаном еще слушал
безжизненно-сладких, словно от рождения занафталиненных звезд пятидесятых, вроде Пола
Анка или Фабиана.
- Да, еще одно, - это снова Эрика, - ты когда в последний раз говорил со своей
матерью?
- В эти выходные, а что?
- Знаешь, я встретила ее в магазине пару недель назад - выглядит она плохо.
Просто ужасно выглядит, если честно. Мне она всегда нравилась, с самого начала. Вот отец
твой - другое дело, при нем я все время боялась ляпнуть какую-нибудь глупость.
- Да брось, ты ему ни в чем не уступаешь. И Писание знаешь не хуже его. Помнишь,
как ты его срезала, когда дело дошло до Нового Завета? Никогда ни прежде, ни после не
видел его в таком потрясении!
В самом деле, на это стоило посмотреть! До сих пор смеюсь, когда вспоминаю, как
эта блондиночка из канадской глуши рассуждает об апостольских посланиях, словно
выпускница какого-нибудь богословского института, а мой высокоученый папаша только
глазами хлопает!
- Ох нет, как вспомню его усы и суровый взгляд из-под очков - до сих пор в дрожь
бросает! Но, Джо, милый, они ведь уже не те, что были. Сколько сейчас твоей матери -
восемьдесят? А отец, кажется, на пару лет старше. Мы с ней сели в кафе там же, в магазине,
и она разговорилась. Знаешь, Джо, живется им сейчас просто ужасно: артрит у твоего отца
все хуже и хуже, он уже почти не встает с кресла, даже карандаш держать не может. Пишет
только той ручкой, что ты ему подарил. Знаешь, она просила меня тебе не говорить, но я всетаки
расскажу. Она говорит, ум у него ясный, как был, но писать стало очень трудно:
напишет абзац - потом полдня отдыхает. Ей приходится самой все делать: одевать его,
раздевать, мыть в ванной, даже зубы ему чистить, она устает страшно.
Я потом зашла к ним - Джо, это просто ужас, что там делается, беспорядок, запах,
воздух такой спертый, словно окна много лет не открывали; я спросила, а она говорит -
нельзя открывать окна, простуда его убьет. Я у них там всю посуду перемыла - просто не
могла на это смотреть. К ним повадилась кошка, всю зиму лазила в погреб и таскала оттуда
еду, я туда заглянула - там не продохнуть от кошачьего дерьма. Ну я, конечно, на кухне все
перемыла, почистила, приготовила им ужин, а пока они ели, открыла окна в гостиной и в
спальне и хорошенько проветрила - но, Джо, я же не могу к ним ездить каждый день!
- Хочешь сказать, пора задуматься о доме престарелых?
- Вообще говоря, да. Я даже заговорила об этом с твоей матерью, и она сказала, что
сама-то только об этом и мечтает, но отец... Он ни за что не согласится, сказала она, об этом
даже думать не стоит.
Так оно и есть. Невозможно представить, что мой отец перекидывается в картишки с
другими пенсионерами, ходит на занятия по рисованию или ездит на автобусные экскурсии.
Надо бы выяснить, нет ли в Чикаго домов престарелых для раввинов-интеллектуалов?
Боюсь, что нет. И потом, там уже мама не выживет.
Мы поговорили еще с полчаса: мне показалось, она как-то смягчилась, исчезла та
сердитая непреклонность, с которой она твердила, что ни за что больше жить со мной не
будет; сейчас я разговаривал с прежней Эрикой - своей женой. В ней вообще всегда была
какая-то округлость - не только в фигуре (она вечно жалуется на свою "толщину", а я эту
"толщину" просто обожаю), но и в характере. Она не любит открытого противостояния,
предпочитает уходить от проблем, как ушла в свое время с отцовской фермы; когда мы с ней
спорили, она соглашалась на словах, а потом старалась добиться своего окольным путем. Но
в семье, как и в стране, кто-то должен принимать удар на себя - и в нашей семье этим
всегда занимался я. Когда Гил, наш старший, в десятом классе мне рассказал, что
одноклассник, главарь местной шпаны, грозит его "порезать", я ни слова не сказал Эрике.
Просто пораньше ушел с работы, подкараулил этого засранца, когда он шел из школы,
прижал к стене и сказал, что я, растак его мать, войну прошел, а ветераны все чокнутые,
небось сам по телику слышал, так что, если ты, растак твою, Гила хоть пальцем тронешь,
завтра тебя, говнюка, найдут в канаве с перерезанным горлом. Я боялся, что он пожалуется
школьным властям - но парень промолчал, а к Гилу с тех пор и близко не подходил. А
Эрике я ничего не сказал, потому что хотел, чтобы она и дальше оставалась такой, как есть
- мягкой и округлой. Хватит нам в семье одного чокнутого ветерана, чьи воспоминания об
ужасах давят на грудь, словно ребристый железный панцирь, и порой впиваются в сердце.
И вот я лечу на самолете домой и по дороге вспоминаю эти несколько месяцев
холостяцкой жизни. Сплошное притворство: настоящая моя жизнь - там, в Чикаго, там
остались нерушимые узы, которые я не могу, да и не хочу, разорвать. Потом мне вдруг вспоминается
Алике Ребик: не понимаю, как она живет - одинокая, свободная, без
обязанностей, без привязанностей, без семьи? Она задается теми же громадными вопросами,
которым посвятил жизнь отец - но у отца была мать. Мама внимательно слушала его
рассуждения, порой добавляла кое-какие свои мысли, но не стремилась показывать ему свой
ум или посвящать жизнь интеллектуальным поискам. У нее и без этого забот хватало: она
растила двоих детей, а в свободное время немного рисовала-странные абстрактные
картины, неумелые, неискусные, но выбором красок и равновесием композиций глубоко
передающие безмятежную ясность ее души. Одна из ее картин висит у нас в доме: я годами
на нее не смотрю - но сейчас почему-то очень хочется ее увидеть.
В аэропорту меня встретила не Эрика, а Майкл: увидав меня, широко улыбнулся и
поднял большой палец. Я обнял сына, крепко прижал к себе. Как еще объяснить парню,
который тебя с ума сводит, с которым собачишься день и ночь, что все равно его любишь -
и будешь любить, несмотря ни на что, потому что такая любовь, любовь к собственной
крови и плоти, уходит из сердца только вместе с жизнью? В глубине души я знаю, что наши
теперешние свары - ничто по сравнению с воспоминаниями, которые будут греть меня до
конца жизни: например, о том, как мы с ним тайком от мамы режемся в компьютерные игры
или, еще раньше, как мы стоим в уборной и я учу его писать стоя, как мужчина,
придерживать пенис, стряхивать с него последние капли, а потом не забывать опускать
сиденье, потому что надо думать о маме и сестре. Помню, как он, натягивая свои штанишки
на резинке, спрашивает: "Папа, а когда мне можно будет носить штаны с молнией, как у
тебя?" И я отвечаю: "Прямо сейчас. Пойдем и купим".
Мы вышли на автостоянку... и вот тут меня поджидало настоящее потрясение.
Оказывается, пока меня не было, мой малыш выучился водить машину, получил
права и теперь лихо управляется с моим "Корветом"! Мать-перемать! Это же моя машина!
Этот шестнадцатилетний обалдуй - за рулем тачки стоимостью в тридцать пять тысяч
баксов!
- Знаешь что, Майкл? - сказал я ему, когда немного пришел в себя. - Если не
возьмешься за ум, не начнешь учиться как следует и не поступишь в колледж - до конца
жизни будешь ездить на автобусах или покупать себе подержанные развалюхи, из тех, что
ломаются через каждые двадцать миль пути. Так что наслаждайся каждой минутой за рулем
"Корвета" - больше тебе такого случая не представится.
Он крутил руль, развалившись и высунув локоть в окно, - крепкий парень,
сложением он пошел в Эрику, да и всем остальным тоже - светлые волосы, легкий нрав,
даже ямочки на щеках те же, а вот от меня ему, кажется, ни единого гена не досталось.
- Да ладно тебе, пап. Дедушка рассказывал, ты в колледже был еще хуже меня. Он
говорил, тебе вообще ничего было не надо, ходил в одних и тех же джинсах, пока они
насквозь не протирались.
- Ну да, тогда все так ходили. Так было модно. - Как же, как же! А еще девушки
обрезали своим парням штанины джинсов маникюрными ножницами и старательно
лохматили края. Бог его знает зачем. - Как мама? На работе?
- А она тебе разве не сказала? Она уехала, вернется на следующей неделе.
- Что? - обернулся я к нему.
- Ну да. Фигово получилось, наверное, вы с ней разминетесь.
- Так-так. И оставила тебя дома одного. Ну-ка признавайся, сколько безумных
вечеринок ты уже устроил? И не вздумай отпираться - именно этим занялся бы я в твоем
возрасте, если бы меня оставили одного в доме, и не вижу, чем ты лучше меня.
- Папа, так я теперь дома не живу.
- Очень интересно! А где живешь? У какого-нибудь из этих твоих раздолбаевприятелей?
-У дедушки с бабушкой. Я за ними присматриваю. Прихожу из школы и делаю все,
что раньше приходилось делать бабушке, - мою посуду, убираюсь. Все в порядке, мне
нравится. Они вообще классные старики.
- Честно скажу, я удивлен. Тебе и вправду с ними хорошо?
- Они мне нравятся.
- Час от часу не легче. Ты терпеть не можешь школу, ненавидишь учиться, книги
наводят на тебя зевоту - и при этом тебе интересно со стариком, который с самого
увольнения в сорок пятом не вставал
из-за книг другого старика, умершего восемьсот лет назад. Правильно я тебя понял?
- Мне с ними не скучно. Они ко мне не цепляются, не достают. Бабушка мне пироги
печет - штрудели, с изюмом и яблоками. Она ими всегда нас угощала, когда я был
маленький.
- Господи, мама много лет не пекла пирогов.
- А вот вчера испекла. Знаешь, она так тоненько раскатывает тесто, оно становится
почти прозрачное, кажется, что сквозь него смотреть можно...
- "Тесто должно быть не толще ткани на платье".
- Ну да, и мне она так говорила.
Город, где прошли мои детство и юность, вновь оживает перед глазами; мы с сыном
едем вдоль берега озера, на дне которого уместится вся Англия, и люди, с которыми я
познакомился за эти несколько месяцев, исчезают, как сон. Что за невероятный город Чикаго
- никогда не мог на него наглядеться. Небоскребы врезаются в облака, озеро - внутреннее
море - бьет волны о гранитные берега. Здесь живут мои отец и мать - в пригородном
квартале, населенном такими же ветхозаветными евреями, с врожденным уважением к
скромности, образованности, политическому либерализму, собственному достоинству и
прочим добродетелям еврейского среднего класса. Такие люди ни за что не станут
голосовать за Дейли. "Он вор и взяточник, - говорит о нем отец, - а воровство
несовместимо с демократией". Но Чикаго мчится вперед, возводит все новые потрясающие
здания - какой контраст с Ливерпулем, жизнь в котором движется
черепашьим шагом и вот-вот остановится совсем! Всякий раз, когда самолет
приземляется в Чикаго и я схожу по шаткому трапу на бетон терминала "Юнайтед
эйрлайнз", у меня дух захватывает от счастья: как же мне повезло здесь родиться! Как
повезло, что мои бабушка и дедушка, сойдя с корабля, не осели в Новой Англии, а поверили
россказням вербовщика, расписывавшего нехватку рабочих рук в прериях, и снова
двинулись в путь, и, проехав тысячу миль в глубь страны, осели в этом самом американском
из городов Америки.
Мы подъезжаем к дому. Он выкрашен все той же серой краской; дворик огорожен все
тем же забором, посреди двора растет все тот же платан, и на нем - все тот же "сторожевой
пост", что построил для нас с Эви дядя Гидеон, когда мне было одиннадцать, а ей - восемь;
летом мы каждый день сидели в этом шалаше на ветвях, играли там, порой дрались, а когда
к нам приходили друзья, изобретали разные жестокие правила, призванные не допустить в
шалаш посторонних. Из шалаша видны были все соседские крыши, и я уверял Эви, что,
когда она немного подрастет, сможет разглядеть весь Иллинойс; в четырнадцать лет
сестренка достигла нужного роста и, кажется, только тогда поняла, что я ее разыгрывал.
Тихий, мирный дом: папа работает у себя в кабинете, мама готовит на кухне под
приглушенную классическую музыку из радиоприемника, а я у себя наверху злюсь оттого,
что не могу послушать рок - папе он будет мешать. А потом дядя Гидеон, самый
практичный из трех братьев, оборудовал для нас подвал и обил в нем стены войлоком, чтобы
мы, Эви и я, могли там делать все, что нам нравится. Так оно и вышло: в этом подвале в
пятнадцать лет я потерял невинность с Глорией Маркус и признался ей в любви, хоть и сам
понимал, что вру.
Я всегда был послушным сыном, всегда старался повиноваться своему патриархуотцу,
а тот и в своем уединении не сводил с меня взора, полного любви. Порой глубокой
ночью, подняв голову от работы, он замечал в дверях кабинета меня - я, в пижаме, не
отрывал глаз от его перьевой ручки, быстро-быстро покрывающей желтоватые бумажные
листы причудливыми значками языка, который я так и не смог выучить, - языка,
восставшего из мертвых. Усы, очки, трубка, твидовый жакет - все это казалось мне какимто
ненастоящим, ненужными и неважными декорациями, за которыми скрывается мой папа,
единственный в мире папа, который знает и понимает меня лучше всех на свете, который
одним взглядом проникает в мою душу и видит чувства, наполняющие ее, - смятение,
стыд, счастье, сожаление, - на каждом из них ставит печать себя, каждое из них делает для
меня ступенькой к неизмеримой высоте совершенства, на которой человек способен
сравняться с невидимыми существами, стоящими между нами и Богом. Я - сын раввина, но
раввина без паствы и без шуле-ученого, посвятившего жизнь изучению трудов человека,
имя которого мы, евреи, благоговейно сокращаем и зовем его по первым буквам: Рамбам -
равви Моше бен Май-мон, или Моисей Маймонид, ученый и философ, соединивший Тору с
Аристотелем. "От Моисея до Моисея не было другого Моисея", - говорит о нем народная
поговорка.
Я вернулся в Америку осенью семьдесят четвертого, после амнистии Форда,
объявившего, что бежавшие от войны могут вновь стать американскими гражданами, если
согласятся пару лет отработать на государство. Эрика поступила в юридический институт, я
преподавал в государственной школе, а когда закончился срок моего чистилища, начал
учиться на архитектора. Нелегкие были времена; нам было уже под тридцать, а мы только
начинали карьеру, да к тому же с маленькими детьми на руках. Очень помогали мои старики
- присматривали за детьми, выплачивали взносы за дом, - но, конечно, ничего бы у нас не
вышло, если бы не Эрика. Тут-то в ней проявилась фермерская дочка: она никогда не
плакала, не жаловалась, с улыбкой встречала каждый новый день - и сводила концы с
концами такими способами, которые избалованной городской девушке и в голову бы не
пришли. Годами наши дети ходили в школу в одежде, которую она шила своими руками, и
ели на ужин овощи, которые она сама выращивала в огородике перед дощатой лачужкой,
которую мы гордо именовали своим домом. Но как же мы были счастливы под крышей этой
лачужки! Господи, какие у нас бывали жаркие ночи - мы п
...Закладка в соц.сетях
