Жанр: Драма
Все еще здесь
...- Джо, Бог наделяет нас разными дарами.
- Но он же не отсталый! С головой у него все в порядке.
- Конечно... Знаешь, Джо, в свое время ничего я так не любил, как добрую драку. Не
махание кулаками, конечно; на мой взгляд, бокс и прочее - отвратительный садизм,
наследие гладиаторских боев. Я любил поспорить. А теперь быстро устаю от людских
голосов. А твоей матери одиноко, она скучает без людей, а из дому теперь выходит не часто.
Рано или поздно нам придется решать, как быть дальше. Она хочет в дом престарелых - а я
не хочу. Так вот, Джо, у твоего сына есть драгоценное свойство, совершенно не еврейское -
видимо, он его унаследовал от предков Эрики: он умеет молчать. Сказать ему особенно
нечего, так что он молчит. И для меня это благо. Большое благо.
- Ясно.
Вот оно как. А мне до сих пор и в голову не приходило, что тупость и вялость Майкла
кому-то может показаться благом!
Но, разумеется, это несерьезно. И думать об этом нечего.
Солнце уже заходит; я очень устал. По европейскому времени сейчас около трех
часов дня. Я молча киваю Майклу, мы выходим из дому, садимся в машину и едем домой -
в дом, который я построил для себя и семьи в девяностом и получил за него премию, -
фотографии его можно найти в архитектурных журналах. Этот дом стал данью идее
вечности, о которой я столько слышал от отца: футуристическая поэма из стекла и стали, в
духе Миса ван дер РОЭ. Однако внутреннее его убранство не вполне соответствует
внешнему минимализму - ради нужд семьи я немного смягчил стиль, а что начал я,
докончила Эрика. У моей жены настоящий талант дизайнера: внутри стального каркаса,
защищающего нас от враждебного мира, она создала сказку, роскошную и почти
чувственную - матовый лак полов, темная зелень и киноварь обивок. Я настоял лишь на
одном - заставил ее отказаться от занавесок, чтобы ничто не становилось на пути
солнечного света. Только в одной комнате можно найти стальные жалюзи, скрывающие от
любопытных соседских взоров наши интимные тайны.
- Пап, - говорит вдруг Майкл, - знаешь, ты меня сегодня здорово напугал.
- Когда вышел из себя?
- Ну да. Ты же убивал людей на войне, вот я и подумал: ведь ты, если потеряешь
контроль, можешь и меня убить.
Эта фраза поражает меня, словно удар молнии. Собственный сын видит во мне
потенциального убийцу! Я резко торможу и сворачиваю к обочине.
- Майкл, как ты можешь такое говорить? Ну и ну! Неужели ты и вправду так обо
мне думаешь? - Я в самом деле не могу вести машину дальше - руки дрожат.
- Ну... иногда.
- Неужели ты не понимаешь, это же совершенно разные вещи! Одно дело - война:
на войне в определенных ситуациях солдатам приходится... приходится делать
определенные вещи, и совсем другое - нормальная жизнь! Я же никого из вас даже не
ударил ни разу! Ну сам скажи, разве я тебя когда-нибудь бил?
- Нет. Но по телику часто показывают, как те парни, которые во Вьетнаме воевали,
сходят с ума и начинают все вокруг крушить. И в новостях тоже...
- Ну при чем тут то, что показывают по телику? Меня-то ты знаешь!
- Может быть. Но я не знаю, каким ты был, когда воевал.
- Я не хочу об этом говорить.
- Ага, мама так и говорит, что другого ответа от тебя не дождешься.
- А ты ее спрашивал?
- Ага. Она говорит, она тоже тебя много раз спрашивала, но ты никогда ничего об
этом не рассказывал.
- Ну хорошо. Что ты хочешь знать?
- Что чувствуешь, когда убиваешь человека?
- На такие вопросы я не отвечаю.
- Почему?
- О таком не говорят. И потом, ты все равно не поймешь.
- Ладно. А что я пойму?
- Вряд ли ты вообще способен что-то в этом понять. Послушай, Майкл, я не хочу
забивать тебе голову тем, что тебе знать не нужно. Я твой отец, и мой долг - защищать тебя
от зла.
- Значит, то, что ты делал, - зло?
- Нет, что ты, конечно, нет!.. - Я кладу руки ему на плечи. - Послушай, сынок,
можно мне тебя обнять? Ты не поднимешь крик на всю улицу?
- Не-а.
И несколько секунд мы сидим, крепко прижавшись друг к другу.
Темнеет. Я завожу мотор и включаю фары.
- Ты устал, - говорит Майкл, - давай я поведу.
Я открываю дверь, и мы меняемся местами. По дороге домой болтаем о спорте; я
подаю реплики, почти не слушая, напряженно думая о том, что же с ним делать, как, черт
возьми, заставить его понять, что я ему добра желаю. Пытаюсь поставить себя на его место
- не получается, он совсем не похож на меня шестнадцатилетнего: никаких девчонок,
никаких порножурналов под матрацем. Для меня он - книга на непонятном языке, я даже
не представляю, о чем он думает и как видит мир. И, однако, этот непонятный чужой парень
умело ведет мой "Корвет" по стремительно темнеющим, напоенным дневной жарой
пригородным улицам к дому, где я так долго не был, опустевшему дому, лишенному Эрики
и ее тепла. Мне тяжело и тоскливо, словно я оказался один-одинешенек в бескрайней
пустыне, по которой хоть сто лет бреди - не увидишь ни одного живого лица. Как мне
рассказать ему о войне - настоящей войне, непохожей на компьютерные игры? Как
объяснить, что война очень похожа на саму жизнь: в ней находится место и для скорби, и
для трагедий, и для минут восторга, и для часов одуряющей скуки. Как объяснить все это
шестнадцатилетнему мальчишке? И как объяснить, почему проект твоей жизни окончился
крахом?
Я чертовски устал. Когда мы подъехали к дому, окна его были ярко освещены, внутри
двигались какие-то тени - и на миг мне представилось, что все это розыгрыш, что Эрика и
не думала меня бросать. Но оказалось, это Гил и Аллисон приехали из колледжей, чтобы
сделать старику-отцу сюрприз. Бог ты мой, до чего же я рад был их видеть! Правда, мы
регулярно говорили по телефону, но телефон - это все-таки совсем не то. Другое дело,
когда смотришь на сына или дочь, обнимаешь их, целуешь, слушаешь, как ребятишки
вываливают на тебя кучу новостей, и догадываешься, что кое о чем они умалчивают - ведь
и сам ты в их возрасте далеко не все рассказывал родителям.
Аллисон открыла бутылку вина и поставил на стол оливки, и мы вчетвером
отпраздновали мой приезд. Сердце мое ныло от любви; я не мог дождаться, когда же
наконец закончу ливерпульский проект и вернусь домой, где мое место. Быть может,
окончив колледж, дети разлетятся кто куда - но все-таки останутся в Америке, и, чтобы их
увидеть, мне не придется лететь через полмира. И еще: я нужен Майклу. Ему нужен отец.
Удивительно, почему Эрика этого не понимает. Но она поймет, обязательно поймет, что не
имеет права приносить в жертву своим капризам нечто гораздо более важное - Семью.
Нашу семью. Дом, который построил Джозеф. И который, как я обычно говорю своим
клиентам, построен на века.
Ложась в постель, я вспоминаю, как восторженно визжала моя ребятня, когда я
роздал им подарки из Ливерпуля - сувениры, связанные с "Битлз". Эти подарки помогала
мне выбирать Алике после кофе в галерее "Тейт". Интересно, как она там сейчас? Что-то
поделывает?
С этой мыслью я проваливаюсь в сон.
Алике
Кроме дома во Франции, у меня есть квартира в Лондоне; купила я ее в конце
восьмидесятых, после того, как разошлась с Аланом. Квартира на шестом этаже Хайпойнта
- многоквартирного здания, построенного в конце тридцатых Бертольдом Любеткиным,
гениальным архитектором. Выполненный в конструктивистском стиле и выкрашенный в
белый цвет, среди двухэтажных кирпичных домиков он выглядит слоном в посудной лавке.
Но я к нему очень привязана. Вызывающая угловатость его очертаний меня не пугает, и те,
кто презрительно именует его "чудищем", никогда не станут моими друзьями. В детстве я
росла в доме у реки, в викториацской кирпичной вилле с окнами по обе стороны от двери, с
оградой из черных железных пик, торчащих гордо и грозно, с фонарем у ворот - в начале
пятидесятых, когда туда переехал мой молодой отец, потрясенный роскошью этого
"особняка", фонарь был еще газовым. Мы четверо живо навели в этом доме свои порядки -
под завязку набили его книгами, нотами, медицинскими журналами отца, бухгалтерскими
книгами и деловыми бумагами матери. У меня в квартире все комнаты квадратные, с
выбеленными стенами, и во всех очень чисто. Сада у меня нет, зато из окна виден весь
город: и купол Святого Павла, и Ллойд-билдинг, и мигающая башня Кэнери-уорфа - так
зачем мне сад? Этот простор и свет ни с чем не сравним - словно летишь на самолете в тот
миг, когда он снижается, вспарывая облака, и перед тобой открывается в утреннем свете
сонный Лондон, и ты смотришь, смотришь и смотришь, зачарованная, и, наверное, даже под
дулом пистолета не сможешь оторваться от этого зрелища.
Прикатив домой из Ливерпуля на следующий день после позора на пляже, я отперла
дверь и вошла в дом. Во Франции мне пришлось все, до последней чайной чашки, покупать
и обустраивать с нуля. Стыдно признаться, но я даже позволила дизайнеру расставить
мебель по канонам фэн-шуй, в тщетной надежде достичь душевного мира, о котором мне
твердят на всех углах. А здесь, в лондонской квартире, передо мной разворачивалась
летопись моей жизни. Кувшин со сливами в золотой рамке - натюрморт, выведенный
неуверенной детской рукой, подарок моей девятилетней племянницы Саши. Когда я
спросила, не подарит ли она мне свой рисунок, она просияла от гордости, подписала и
торжественно вручила мне. Фотографии родных - на пианино (поколение моих родителей
свято верило, что каждый еврейский ребенок должен на чем-нибудь играть; мама мечтала,
чтобы я играла на арфе). На стене в кухне - мой собственный фотопортрет в двадцать два
года, когда я сильнее всего страдала от неукротимости собственных волос. На снимке я в
безумном наряде: длинная рубашка, разрисованная павлиньими перьями, вся в вытачках и
оборках, с огромным воротником и рукавами, похожими на крылья летучей мыши, широкий
пояс на талии, вельветовые бриджи, заправленные в "казаки", и цветастый шарф на голове.
Сверстники в таком наряде видели настоящий хипповский шик, смелость и романтику;
мама: "Ты что, так по улице ходишь? Боже правый, как будто из цирка сбежала!"
Я включила телевизор, села и посмотрела документальный фильм о войне, который
пропустила во Франции, - все от начала до конца, причины, боевые действия, исход
беженцев, прекращение огня и изгнание побежденного правительства, - потом постелила
чистое белье и к половине одиннадцатого уже спала. Тяжелым сном без сновидений -
почти таким же, как вечный сон, которым спит теперь мама на своем сосновом ложе, с
газовой маской на иссохшем лице, с горстью Земли обетованной в сложенных на груди
руках. Когда пришли закрыть ей глаза, лицо ее было сведено смертной судорогой, и рот
открыт, словно в последней отчаянной попытке глотнуть воздуха. Спи спокойно, мама, в
холодной ливерпульской земле, под тяжелым надгробием из серого камня.
На следующий день я проснулась поздно и позвонила Марше.
- Не просто неприятно, - рассказывала я, - это было унизительно! И мало того -
я убежала, как дура, и бросила его в незнакомом месте без машины.
- Ну, я даже не знаю, что сказать.
- Да что тут говорить? Сама виновата. Надо же было так опростоволоситься!
- Но как же так получилось? Почему ты так превратно его поняла?
- А черт его знает. Ни с того ни с сего мужчина обнимает и целует женщину - и
что она должна думать? Что это значит? У меня только одно объяснение - она его
сексуально привлекает. Но он уверяет, что нет.
- Послушай, он сказал, что не хочет заводить с тобой роман, но это ведь совсем не
одно и то же. Вспомни, он ведь до того говорил тебе, что женат. Мне кажется, он просто не
смог удержаться - поцеловал тебя, потому что ему очень захотелось. А значит, его все-таки
влечет к тебе! А ты? Чего ты от него ждешь?
- Не знаю.
- Думаешь, он уйдет от жены к тебе?
- Знаешь, я так далеко не загадываю. Мне ведь уже не шестнадцать лет, чтобы
мечтать о подвенечном наряде. Просто, едва я его увидела, сказала себе: вот оно! Этот
человек - для меня!
- Значит, ты хочешь чего-то большего, чем короткая интрижка?
- За неимением лучшего и интрижка подойдет. Я уже давно усвоила: лучше хоть
что-то, чем ничего.
- И как ты считаешь, это еще возможно?
- Не думаю. Он ясно дал понять, что не хочет.
- Может быть, рано отчаиваться? Может, стоило остаться и поработать над ним как
следует, вместо того
чтобы кидаться наутек? Знаешь, Алике, ты иногда ведешь себя как сущий ребенок!
Надо было мило улыбнуться и сделать вид, что ничего не случилось, продолжать болтать с
ним, как ни в чем не бывало, потом пригласить его куда-нибудь еще... ну, что мне тебя
учить? А ты бросилась бежать, словно девчонка!
- И то верно.
- Подумай об этом, ладно? И не тяни, а то дождешься, что он встретит другую.
- Нет, все равно не думаю, что из этого что-то выйдет. Говорят, идеальный возраст
женщины - половина от возраста мужчины плюс семь лет; если так, из меня выйдет
идеальная подружка для Сола Беллоу.
- А сколько ему?
- Восемьдесят четыре.
- Да, для Люсьена Фрейда ты, кажется, старовата.
- Верно, ему еще нет восьмидесяти.
- И что собираешься делать?
- Не знаю.
- Когда начинается твой следующий проект?
- Он уже начат. Работаю часа по_два в день, в основном читаю книги по местной
истории. Пока что больше заняться нечем. Поездки на местность начнутся не раньше конца
лета.
- А чем пока займешься?
- Мне тут звонили, спрашивали, не хочу ли я поучаствовать в написании сборника
статей по процессу Болджера.
- А ты что ответила?
- Сказала, может быть. Но, наверное, откажусь. С криминологией для меня
покончено.
- И больше ничего?
- Подумывала о том, чтобы написать статью о слушаниях по амнистии в Южной
Африке - но придется надолго покинуть Англию, а в Ливерпуле у меня осталось
незаконченное дело. У мамы были права на собственность в Дрездене, брат хочет, чтобы ее
судьбу выяснила я, а я отбрыкиваюсь, как могу. Фабрика родителей матери, где производили
тот самый крем. Мы так и не знаем, что с ней сталось.
- Звучит интересно.
- Правда? Рада, что ты так думаешь. Косметика из страны проигравшего социализма
произведет фурор на мировом рынке! "Харродз" и "Блумингдейлз" будут сражаться за нашу
продукцию! Вперед, надерем задницу Эсти Лаудер! И так далее.
- Слушай, может, тебе к психотерапевту сходить?
- Это не мое.
- Почему?
- Не хочу выбрасывать пятьдесят фунтов в неделю на болтовню о своем несчастном
детстве. Тем более что никаких несчастий у меня в детстве не было. И еще больше не хочу
возлагать свои грехи на родителей - они были прекрасные люди, я им очень многим
обязана и винить их в собственных глупостях не собираюсь. И потом, от чего мне лечиться?
Я не пью, не сижу на таблетках, даже расстройством пищеварения не страдаю.
- Ага, и очень этим гордишься. По-моему, в этом и есть твоя проблема: высоко себя
ценишь и при этом чересчур трезво смотришь на окружающий мир. С восемнадцати лет у
тебя нет никаких утешительных иллюзий, которые, например, у меня сохранились по сей
день. А без иллюзий жить тяжело. Это великолепная форма самозащиты. Тебе что-то не
нравится - делай вид, что этого нет. А ты вцепляешься в жизнь бульдожьей хваткой -
неудивительно, что живется тебе не слишком-то уютно.
- И что же посоветуешь?
- Моя соседка ходит на еженедельные терапевтические встречи. Попробуй. Что ты
теряешь? Это не с глазу на глаз; там сидят человек десять и спокойно разговаривают о своих
проблемах.
- Ни за что на свете! Ты же знаешь, я таких вещей не выношу! Это не для меня.
Забудь об этом. Давай сменим тему. Как там Хелена, ты с ней в последнее время не
разговаривала?
- Ой, боже мой, ты же не знаешь! Хелена... у нее нашли опухоль.
-Где?
- В яичниках.
- То самое?
- То самое.
- Не может быть!
Меня охватывает ярость и страх. Рак поражает моих ровесниц одну за другой.
Молочные железы, матка, яичники. В прошлом году в матке у Марши выросла киста,
похожая на дыню, - Марша ложилась на операцию. Собственное тело становится нам
врагом: то оно сохнет, то кровоточит, то недра нашего естества покрываются безобразными
и опасными наростами. Несколько месяцев назад в больнице на улице Мэрилебон я прошла
маммограмму. На пленке мне показали уплотнение ткани и крохотные узелки,
испещряющие плоть, - "следствия гормональных изменений, типичная картина для вашего
возраста". Еще один звоночек-климакс не за горами. Марша два года назад мучалась
приливами; однажды, не в силах выносить жар, среди ночи выскочила из дому и принялась
кататься по снегу. Неужели и со мной такое будет?
Папа терпеть не мог, когда его дети болели; вообще болезни сами по себе не особенно
его интересовали, как не интересовал и микромир, полный бесстрастных, безгласных,
извивающихся созданий. "Папа, мне плохо!" Смотрит мне в глаза, просит высунуть язык.
"Обычная простуда. Выпей чашку горячего бульона". - "Папа, у меня голова
раскалывается, перед глазами все плывет, я, наверное, умираю". - "Подхватила грипп.
Ничего не ешь сегодня". - "Папа, ужасно болит живот, и Сэм говорит, я совсем белая!" -
"Это месячные. Поговори с мамой". Я вечно жаловалась на какие-то хвори, и ни отопление,
ни вентиляция, ни обтирания, ни правильное питание с высоким содержанием кальция и
витамина С (а в нашем новом доме на Крессингтон-парк все это было) не улучшали моего
слабого здоровья. Быть может, потому, что в этом доме у меня появилась отдельная спальня
и вечерами я долго лежала в темноте с открытыми глазами, и только гоблины, обитающие в
ящике с игрушками, составляли мне компанию. В детстве я выискивала у себя болезни,
чтобы привлечь внимание отца; неудивительно, что в зрелые годы эта привычка развилась в
настоящую ипохондрию. Теперь, к сорока девяти годам, у меня постоянно где-то что-то
болит, но многочисленные и разнообразные симптомы никак не могут разрешиться в
реальную болезнь, поддающуюся лечению. "Доктор, у меня какое-то уплотнение на шее, вот
здесь". - "Не беспокойтесь, Алике, это лимфатический узел". - "Доктор, мне все время
хочется спать". - "Авы не слишком жарко топите в квартире?" Болезнь моей матери, так и
не получившая точного диагноза, началась после смерти отца - видимо, тоже как реакция
на потерю его любви. А ему самому никогда не приходилось привлекать к себе внимание
хитростью. Он был солнцем, а не планетой.
- Вот что, - говорит Марша, - сходи на терапевтическую встречу и расскажи о
своей ипохондрии. Ты согласна, что у тебя это уже в настоящий невроз превратилось?
- Ладно, подумаю. _
И несколько дней спустя я явилась по указанному адресу - в плавучий дом,
пришвартованный у берега в Маленькой Венеции. Меня предупредили "одеться так, чтобы
чувствовать себя комфортно" (я надела костюм от Джин Сандерс и золотые браслеты), при
входе попросили снять туфли и провели в комнату, где уже столпились одиннадцать
страждущих дам. Мы сели кружком на пол, скрестив ноги (чертовски неудобная поза),
некоторое время глубоко дышали, неуклюже переминаясь с одной ягодицы на другую, и
представляли, что медитируем в цветущем саду; затем ведущая предложила каждой по
очереди назвать основное качество своего характера. Мне выпало говорить последней. Все
одиннадцать страждущих душ сообщили о себе одно и то же: "Думаю, главное во мне то,
что я очень добрый человек". - "И я!" - "Да-да, я как раз собиралась то же самое сказать о
себе!" Когда дошла очередь до меня, я начала:
- Когда я думаю о себе, слово "добрая" - пожалуй, не то, что первым приходит в
голову...
Дальше я хотела сказать, что я человек сильный. Потому что выросла в городе, где
слабаку не выжить, потому что отец учил меня никогда ничего не бояться. Он не жалел сил,
чтобы вбить своим детям в головы: мы, евреи, должны быть сильными, потому что иного
выхода у нас нет, - мы должны быть сильными, как легкие должны вдыхать воздух, а
желудок - переваривать пищу. Во всех катаклизмах двадцатого века мы были жертвами, и
евреи, рожденные после войны, хорошо усвоили эту простую истину: чтобы история не
повторилась, кости наши должны стать сталью, а кровь - кислотой.
Но договорить я не успела, потому что моя соседка, блондинистая корова в
младенчески-голубом тренировочном костюме и очках с такой же небесно-голубой оправой,
разразилась рыданиями.
- Я чувствую, что своими словами вы принижаете мою значимость, - объявила она,
и по густо напудренным щекам ее привычно покатились слезы. - Вы снижаете мою
самооценку!
Внимание группы рванулось к ней, словно стрелка компаса к магниту; все десять
оставшихся бросились утешать блондинку. О важнейшей черте своего характера мне
сообщить так и не удалось; и, когда на одутловатом лице блондинистой коровы
проскользнула и пропала торжествующая улыбка, я поняла: мне здесь делать нечего. В мире,
где жертвы - короли, я неминуемо окажусь представительницей вымирающей расы.
- Как видишь, ничего не вышло, - сообщила я Марше.
- М-да... неудачное начало. Ну, может, попробуешь один на один? Пожалуйста!
Ради меня!
- Ну ладно.
Марша порекомендовала мне женщину по имени Вероника Лосе. Вероника, в
аккуратном костюме бисквитного цвета, усадила меня на кушетку и сама села напротив.
Лицо у нее было совершенно непроницаемое - одного этого достаточно, чтобы вывести
меня из себя. Терпеть не могу лиц, на которых не отражаются чувства - мне всегда
кажется, что человек скрывает свои эмоции из каких-то зловредных побуждений, что он не
себя старается контролировать, а меня.
Сама я своих эмоций не скрываю, и Веронике Лосе предстояло в этом убедиться.
- Вы еще спрашиваете, что я чувствую? - восклицала я, гневно тыкая в нее
пальцем. - А сами-то как думаете? Включите мозги! Я два года ни с кем не спала
и, возможно, не пересплю до конца жизни - что, черт побери, я должна при этом
чувствовать? Что это вообще за вопрос? Идиотский вопрос, на который и отвечать не стоит!
Зачем копаться в моих чувствах? Это не неизведанная страна; я вам могу во всех
подробностях описать, что я чувствую. Гнев. Боль. Отчаяние. Что тут еще исследовать? Черт
возьми, нельзя же быть такой дурой!
По обоюдному согласию мы решили не продолжать.
Однако одну полезную мысль я у Вероники все-таки почерпнула (хотя и раньше об
этом догадывалась): моя "ипохондрия" - не что иное, как подавленное сексуальное
влечение. Либидо ищет выхода и, не находя, начинает проявлять себя самыми различными
способами: в моем случае оно проявляется всевозможными болями, онемениями,
одеревенениями, экземой на руках и ногах, судорогами во время месячных, кровоточащими
деснами, долго не заживающими царапинами. Однако, если кто-то спрашивает: "Как ты,
Алике?" - я автоматически отвечаю: "Прекрасно". Больше всего на свете я боюсь заболеть
по-настоящему и все чаще хожу к врачу с одной-единственной целью - удостовериться, что
я все еще здорова.
- Ты не рассказала ей о беременности? - спросила Марша.
- Нет.
- Почему?
- Не знаю.
Мне тогда было тридцать шесть. Ребенок - я так и не узнала, мальчик это был или
девочка, - укоренился не в матке, как ему положено, а на полпути от яичника, в узком
проходе, называемом фаллопиевой трубой. Слишком рано завершив свое путешествие,
глупо, упрямо, самоубийственно застрял там, где ему быть не полагалось. Ничто не в силах
остановить метаморфозы оплодотворенной яйцеклетки: она растет, меняет форму, образует
голову и зачатки конечностей, сворачивается в запятую и все растет и растет, пока наконец
стенки тесной кельи, так опрометчиво выбранной ею для жилья, не лопаются по всей длине,
вплоть до яичника, откуда вышел ребенок, - и, уже умирая, он понимает, что где-то
просчитался, что остановился слишком рано, что так и не дошел до своей Земли
обетованной. Острая боль, озноб, холодный пот. Не могу стоять, дышу часто и неглубоко. В
троллейбусе, после театра. Анестезиолог говорит: "Считайте до трех". На часах - 19-10.
Один, два, тр... Я погружаюсь в темноту; из тьмы выплывают сны - безумная мешанина
городов, многоэтажных зданий, линий электропередачи, шоссе. Холодно. Страшно холодно.
Голоса: "Давление все падает". - "Принесите одеяло". В голосах паника. Кто-то умирает.
Открываю глаза. На часах - 20:50. "Поставьте капельницу". - "Милая, руку поднять
можете?" - "Да". Поднять мне удается только один палец, да и то ненадолго. "Больно!" В
руку вонзается игла, и морфий растворяется в крови. Наверное, я умираю. А жаль...
Снова просыпаюсь уже в палате. Медсестра: "Хотите, мы позвоним вашему мужу? "
- "У меня нет мужа".
Он появляется на шестой день. "И что же тебя так задержало?" - "Решил, что я тебе
сейчас не нужен. Это ведь женские дела". Я отворачиваюсь - не хочу, чтобы он видел мои
слезы. "Можно было сохранить?" - "Нет". - "Так я и думал. Что ж, наверное, оно и к
лучшему". - "Я чуть не умерла!" - "Правда? Что ж, все мы рано или поздно там будем".
Мы снова встретились через полгода, на Сент-Мартинз-лейн, у оперного театра. Я
толкнула его в грудь, он поскользнулся и упал на колени прямо в грязь. А я лупила его по
голове своим портфелем.
Но это потом. А тогда, выйдя из больницы, я поехала к Марше.
- Ешь, - сказала она. - Ешь побольше. Тебе надо подкрепиться.
И я плюнула на фигуру и стала есть.
-Кто?!
- Сын Эрнста и Доры, из Америки. Наш единственный кузен.
- Никогда не слышала, что у них был сын.
- Я тоже не слышал.
- Мама никогда об этом не говорила. Как ты думаешь, она знала?
- Должна была знать. Этому парню около шестидесяти, значит, родился он в то
время, когда она работала на ту семью в Стоук-Ныоингтоне. Бабушка и дедушка должны
были ей сказать.
- И какой он?
- Типичная заноза в заднице. Едет сюда вместе с женой - жена тоже не подарок,
моложе его, это второй брак. У меня от этой парочки уже в ушах звенит. За три часа
позвонили три раза.
- И что теперь?
- Летят в Ливерпуль за своей долей наследства. Сначала этот урод потребовал,
чтобы я тащился в Лондон и встретился с ним там, но я сказал: "Идите к черту. Это ваше
дело, вот вы и бегайте, а я не собираюсь все бросать и ехать в Лондон только потому, что вы
вообразили, будто на что-то имеете право". Они прилетают во вторник, и тебе лучше быть
здесь.
- Знаешь, если честно, мне не хочется.
- Из-за Джозефа Шил
...Закладка в соц.сетях
