Жанр: Драма
Все еще здесь
...мерти
хочу ее трахнуть. Она же ходячая секс-бомба! Я хочу ей вставить, черт побери, хочу
почувствовать себя в ней, чтобы она визжала и вертелась подо мной! Лучше уж от перетраха
умереть, чем от недотраха, понимаешь?
- Господи, Сэм, как ты можешь мне такое говорить!
- А почему бы и нет?
- Я твоя сестра. Я не хочу этого знать.
- А в детстве мы все друг дружке рассказывали, помнишь?
- Перестань, Сэм.
- Алли, ты хоть понимаешь, как я прожил эти тридцать лет? Ты моталась по всему
свету, делала что хотела-а я в двадцать четыре года стал отцом, а в тридцать у меня уже
была своя контора и трое подчиненных.
- Не надо, Сэм. Первые пять лет ты жил в свое удовольствие. Стал притчей во
языце,х: единственный адвокат в Ливерпуле, который едва-едва себе на жизнь зарабатывает.
- Надо было таким и оставаться-лучше было бы. Я не хотел становиться
знаменитостью, не просил об этом бремени - быть сыном Саула Ребика, потому что,
можешь мне поверить, это тяжкое бремя. В ту ночь, когда начались беспорядки, мы с
Мелани лежали в постели и развлекались единственным способом, который доступен
бедным и молодым, - и вдруг звонит телефон. Папа. И он говорит: "Поезжай в Токстет, ты
нужен Людям". С большой буквы - именно так он это произнес. Фу-ты ну-ты! Чем больше
я о нем думаю, тем лучше понимаю, кто он такой был на самом деле. Лицемер, надутый
ханжа. Что он знал о социализме? Да ничего. Просто в те времена это считалось крутым, вот
он и примазывался, чтобы изобразить крутого!
Меня охватывает ярость. Хочется схватить братца за редеющие волосы и приложить
башкой о тротуар.
- Да как ты смеешь? Пациенты его обожали!
- А как же! Особенно пациентки, да? Саул Ребик, ливерпульский король абортов!
Интересно, сколько из этих нерожденных детей были от него?
- Что ты такое говоришь?
- Алике, неужели ты ничего не замечала? Да он крутил с дюжиной сразу!
Солнце уходит за горизонт. На небе ни облачка: тьма ложится на утомленную жарой
землю, словно твердь, которой Господь разделил небо и воды морские.
- У него были любовницы?
- Да какие они любовницы? Так, подстилки. Являлись к нему в клинику на
двадцатиминутный пере-пихончик за закрытой дверью. Когда он умирал в больнице, маме
пришлось отгонять этих сук от его палаты. Ни одну из них к нему не пустила - и правильно
сделала, с чего бы?
- Я тебе не верю. Почему же я ничего не знала?
- Алли, да потому, что ты его обожала, поэтому и он с тобой обращался как с
маленькой принцессой. А всех прочих женщин топтал. Что он с мамой сделал, а? Как она
хотела убраться подальше от Германии - а он ей не дал, и не потому, что так жалел
бедняков, а потому, что хотел и дальше бегать по бабам! Она хотела начать новую жизнь в
стране, где все иммигранты, а он похоронил ее здесь. Не позволил ей даже обратиться за
репарациями - и знаешь почему? Спроси меня, и я тебе отвечу: боялся, что, если у нее
появятся собственные деньги - не прибыль от крема, это семейный бизнес, - она плюнет
на все и уедет в Америку одна. А об этом он и думать не хотел, потому что ему мало было
иметь в каждом доме по бабе - еще и жена была нужна, хорошенькая дрезденская куколка,
которую можно всем показывать и рассказывать, как она погибала, а он ее спас.
- Я тебе не верю! Наш папа был не такой!
- Правда? А вспомни, как ты сама с ним кокетничала, как строила ему глазки, как с
собственной матерью соперничала за его внимание|_Помнишь? Это было мерзко, мне было
стыдно за тебя!
- Что ты такое говоришь, Сэм? Намекаешь, что...
- Нет, нет, конечно, нет. Это не в папином стиле: он маленькими девочками не
интересовался - ему нужны были бабы. И я, когда женился, сказал себе: будь что угодно,
как угодно, но таким, как отец, я не стану. Я буду верным мужем. Поэтому и девушку выбрал
такую, про которую знал: из нее получится верная жена.
- Хорошо, что же ты теперь собираешься делать? Уйти от Мел?
- Да не знаю я, черт побери! Люблю ли я ее? Конечно, люблю. Как можно ее не
любить? Она - часть моей жизни, мать наших детей, у нее есть все, что только можно
пожелать в женщине, - сильная, храбрая, любящая, верная... и стройная до сих пор, хотя
это, конечно, не так ладно. Есть у нее недостатки? Да ни одного. Просто я не хочу
шестьдесят лет жить с одной женщиной, мне страшно думать, что и в восемьдесят лет я все
еще буду мужем Мелани. Теперь-то я понимаю, что мужчина от природы не моногамен -
ох, как понимаю! Каждую ночь в постели я мечтаю об одном: как распродам все, что есть,
оставлю Мел половину, может, даже две трети - и свалю. Просто исчезну. Уеду в Америку,
побываю во всех этих городах, которых никогда не видел, - в Мотауне, в Мемфисе, в
Нэшвилле. Буду просто колесить по стране и ни о чем не думать.
- Как банально.
- Что?
- Ты удивительно предсказуем.
- Приятно слышать. Особенно от тебя, мисс Ах-Почему-Меня-Никто-Не-Л юбит!
- Сам подумай, какой это штамп: приличный мужчина средних лет говорит жене,
что пошел за сигаретами, и исчезает. Жена расклеивает на столбах объявления: "Его
разыскивает семья! Если увидите этого человека, сообщите по такому-то адресу". Как,
скажи на милость, ты собираешься начать новую жизнь? Это же чистая фантазия,
литература, что-то из Джека Керуака. Тебе пятьдесят два, а ты все мечтаешь гонять по
Шестьдесят шестому шоссе. Пора бы уже и вырасти, Сэм.
- Что же, и помечтать нельзя?
- Значит, сам признаешь, что это только фантазии?
- Ну, может быть.
- А как насчет Мел?
- Что - насчет Мел?
- Она тоже от тебя устала, как и ты от нее?
- Может быть.
- Как думаешь, у нее были любовники?
- Конечно нет.
- Откуда ты знаешь?
- У нее строгие правила и сильная воля.
- Значит, ты по сравнению с ней - слабак?
- Не знаю. В конце концов, могут быть у человека какие-то слабости?
- Нет, если эти слабости вредят другим.
- Замечательно! И это ты мне говоришь? А сама вертишься вокруг Джозефа
Шилдса, истекая слюной, и только что хвостом перед ним не виляешь!
- Послушай. Да, я не образец добродетели - но разрушить жизнь Мел ради какихто
скороспелых фантазий я тебе не позволю. Заведи любовницу, если хочешь, заведи хоть
дюжину, но уходить из семьи не смей. Твое место здесь, с Мелани.
- Но почему, черт побери, я должен оставаться здесь? С чего ты вбила себе в
голову, что кто-то из нас непременно должен жить в Ливерпуле? И что этот "кто-то" -
именно я, коль уж на то пошло? Назови хоть одну причину. Девять миллионов человек
прошли через этот город и уплыли в Америку - почему же мы обречены застрять на
полпути? Все, с меня хватит. Взгляни правде в лицо: этот город обречен. Он мертв, он
превратился в кладбище.
- Прекрасно, отправляйся в Америку. Езди на спортивных машинах, носи золотые
цепи, гуляй по Пятой авеню под ручку с молоденькими блондинками. Ты жалок, Сэм.
- Я жалок? Да на себя посмотри! Что ты понимаешь в семейной жизни? Тебе ни с
одним мужчиной не удалось прожить столько, чтобы от него устать! Кто у тебя дольше всех
продержался-Алан, кажется? Пять лет?
- Я не хочу говорить об Алане.
- Объясни хотя бы, чем он тебе не угодил?
- Тем, что молчал. Поначалу я на это и клюнула. Мне казалось, за его
односложными "да" и "нет" скрывается бездна премудрости: собственно, и спать-то с ним
начала из чистого любопытства. Знаешь, это очень непривычно - жить с человеком, от
которого двух слов не добьешься. Мне казалось, и жизни не хватит, чтобы разобраться в
глубинах души, скрытых за его молчанием. Но со временем я поняла, что его
немногословность - лед на озере. И просверлить лунку во льду мне так и не удалось.
- А вы с ним хорошо смотрелись вместе.
- Знаю.
- Он был выше тебя. И собой очень ничего.
- Да, в то время на меня еще клевали красавцы.
- Еще бы! Ты и сама тогда была настоящей красавицей. А когда вы входили в
комнату вдвоем - ты в облегающем красном платье, в этом своем ожерелье из
искусственных бриллиантов, он в шикарном костюме, - все с вас просто глаз не сводили. У
нас в Ливерпуле вы смотрелись, как кинозвезды.
- Кстати, он несколько лет назад мне позвонил. Посидели в пабе, вспомнили старое.
- И чем он сейчас занимается?
- О, он обрел Господа. - Кого?
- Господа. И занимается тем же, чем и Господь в своей земной жизни.
- Спасает чьи-то души?
- Да нет, все прозаичнее. Плотничает.
И тут мы начинаем смеяться. Хохочем, катаясь по траве, и не можем остановиться.
Если бы постороннему случилось подслушать этот разговор, наверное, он решил бы, что
стал свидетелем непоправимого разрыва, что мы нанесли друг другу неисцелимые раны, что
между нами никогда и ничто уже не сможет идти по-прежнему. Возможно, у каких-нибудь
других брата и сестры все так бы и вышло - но только не у нас с Сэмом! Мы глубоко
вонзаем клинки, но не оставляем их в ране; гнев легко охватывает нас, но и легко догорает,
причиняя ущерб не больший, чем вспыхнувшая и догоревшая спичка. Даже его горькие и, я
уверена, несправедливые слова об отце... нет, я не забуду об этом, мне предстоит еще с
болью в сердце обдумывать то, что сказал Сэм, снова и снова расспрашивать его, искать в
его версии слабые звенья, спорить с ним, требовать обоснований. Но даже если это правда
- изменится все, но наша близость останется прежней.
Ни на секунду я не верю, что он уйдет от Мелани. Или уедет в Америку. Или трахнет
Лорен, коль уж на то пошло. Хотя, возможно, рано или поздно встретит какую-нибудь
бабенку того же типа - из тех, что так и лучатся сексом, источают гормоны так, что вы,
кажется, чувствуете их запах. Но Мелани не станет ревновать и устраивать Сэму скандалы, и
все утихнет, не начавшись. Потому что есть истина, лежащая глубже похотей и страстей, и
состоит она в том, что Сэм ненавидит хаос, он не создан для этого, просто не способен жить,
не зная, что принесет завтрашний день. Я так жить могу, а он - нет.
- Когда ко мне приходит клиент, - говорил он мне как-то, - какой-нибудь
малолетний хулиган, или недоделанный гангстер, или наркоман, под кайфом разбивший чьенибудь
окно или угнавший машину, я смотрю на него и удивляюсь. Не понимаю, как живут
такие люди. Нет, социальные условия, психология - это все понятно: но, боже мой, как они
живут с таким бардаком в голове? Я бы так не выдержал. У меня в кабинете этот парень
получает то, чего у него никогда раньше не было,-легенду. Связное, логичное,
последовательное объяснение, как он дошел до жизни такой. Сумеет запомнить эту историю
и изложить ее перед судом - дело в шляпе. Не сумеет, начнет рассказывать, как было, -
сядет. Потому что правда запутанна, нелогична, неправдоподобна, и если он попытается
рассказать правду - ему никто не поверит. Я не подбиваю клиентов на лжесвидетельство,
просто объясняю, что истина не сделает их свободными, а отправит за решетку. Мне это
известно не потому, что я хитрюга-адвокат, а потому что мои предки - иммигранты. А
иммигранты всегда рассказывают властям то, что от них хотят услышать. По крайней мере,
те, кто хочет выбиться в люди. А кто цепляется за свою правду, тот так и остается в
трущобах.
Вот почему я знаю, что Сэм никогда этого не сделает. И все, что он мне сейчас
наговорил, - такая же "легенда", неуклюжая попытка оправдаться перед судом Ребиков. Не
знаю, сможет ли он убедить этой "легендой" хотя бы себя самого - не говоря уж о большом
жюри, состоящем из меня, его жены, детей и всего Ливерпуля.
-Ладно, давай-ка за работу, - говорю я. - Дел у нас невпроворот.
Мы поднимаемся, разминая онемевшие от сидения на холодной земле ноги.
- Чувствую себя совсем стариком, - говорит брат.
Мы снова беремся за работу и трудимся с яростной решимостью. Час спустя в дверях
появляется Сэм со стаканом воды.
- Хочешь?
- Ага. Слушай, то, что ты наговорил об отце... сколько в этом правды?
- Много. В сущности, все правда. Он от мамы гулял направо и налево.
- Но, когда он умирал, именно мама держала его за руку.
- Думаю, ему было уже все равно.
-А кто будет держать за руку тебя, если ты уйдешь от Мелани? Кто из знавших тебя
двадцатилетним останется с тобой, и в восемьдесят лет? Кто вспомнит, каким ты был, когда
был молодым?
- То же и я могу спросить у тебя.
- Это жестоко, Сэм.
- Знаю.
- Ну и черт с тобой! Вали в свою Америку. Делай что хочешь. Как сам-то думаешь,
на чью сторону встанут дети?
- Они уже большие. Я им не нужен.
- Сразу виден заботливый отец!
- Да сколько же можно требовать от человека? Сколько еще я должен терпеть? Всю
жизнь? До самой смерти жить, стиснув зубы? Когда же, черт побери, мы получим свой
билль о правах? Свою декларацию независимости?
- Сэм, милый, хочешь, я расскажу тебе, что такое независимость? Ты
возвращаешься в пустой дом. Все, что ты не сделал перед отъездом, так и осталось
несделанным. Громко тикают часы. Оседает пыль на мебели. Ты разговариваешь сам с
собой, и дом отвечает тебе молчанием. Ты один. Ты свободен. Можешь делать все, что
пожелаешь. Такой независимости ты хочешь, Сэм? Что ж, тебе решать.
Гардероб матери. Кружатся пылинки в солнечных лучах. Странные металлические
запахи. В синем полиэтиленовом пакете - сломанный корсет. Жемчужные ожерелья.
Золотые часики. Бриллиантовые клипсы - мама так и не проколола уши. Ряды юбок,
блузок, платьев. Ящик внизу полон чулок и белья. Лифчики, трусики, нижние юбки.
Мешочки с высушенной лавандой - для запаха. Туфли с деревянными колодками или
бумагой в носках - чтобы не теряли форму. Обручальное кольцо с изумрудом я надеваю
себе на палец. Норку накидываю на плечи. Смотрю в зеркало и думаю: посмотри на меня,
мама. Скажи, что я у тебя красавица. Поцелуй меня, мама, обними покрепче, как раньше
обнимала. Папина одежда: костюмы, спортивные куртки, галстуки, рубашки. Сэм возится
где-то в дальнем конце дома, так что я могу примерить папин пиджак. Он оказывается как
раз. Что мне надеть, мама? Как ты думаешь, что мне больше пойдет?
За дверью ванной комнаты висит на крючке папин желтый шелковый халат - его
принесла мама из больницы вместе со шлепанцами, серебряной зажигалкой "Ронсон" и
недоконченной пачкой сигарет. И мне вспоминается отец на смертном одре - маленький,
усохший до ста фунтов, неподвижный, как кукла. Лицо у него желтое, словно восковое, изпод
одеяла торчат какие-то трубки и исходит дурной запах.
- Поцелуй меня, милая.
И я, внутренне сжимаясь, осторожно касаюсь губами запавшей щеки. Грудью я
задеваю его иссохшую грудь - и содрогаюсь от отвращения.
-Алике, - шепчет он, - не отвергай меня, не надо...
- Чего ты хочешь, папа?
- Обними меня покрепче, милая моя девочка, поцелуй меня по-настоящему, как
раньше.
Но я лишь опускаю глаза и сжимаю его руку - руку живого скелета - в своей руке.
Он прикрывает глаза.
- Все верно, - шепчет еле слышно. - Кому я нужен - такой?
Дом пустеет, и комнаты становятся все больше. Мы и не подозревали, что здесь так
просторно! Снимаем бархатные шторы, скатываем их и укладываем в отдельную коробку -
отдадим какому-нибудь благотворительному заведению. Пустые комнаты залиты светом.
Наши родители переехали сюда в пятьдесят четвертом, прежде они жили в квартире на
Ларк-лейн. Наконец мы выносим из дома все, что осталось от семьи Ребиков, - все, что не
хотим отправлять на помойку.
И мне вспоминаются слова Томаса де Квинси, прославленного опиомана,
побывавшего в Ливерпуле в 1810 году, во время пожара, уничтожившего казармы для рабов.
Здесь ему явилось откровение о Ливерпуле: он был тогда в Эвертоне, стоял на вершине
холма, поросшего первой весенней травой, свежий ветер с моря трепал ему волосы, и взгляд
его был обращен на нефтедобывающие платформы в Ирландском море, невидимые для него,
ибо в то время их не было и в помине. На том месте, где стоял он, сегодня утром стоит
красивая смуглая женщина в вишневом кардигане, беженка из Косово, и за что-то сердито
выговаривает сыну - а сын ее не слушает, он не сводит глаз с танкера, выходящего из
Северного дока. А немного поодаль от них стоит, повернувшись к морю спиной, старик,
курит свою трубку, смотрит через залив в сторону Уэльса и вспоминает, как, когда был
молод, гулял по этому берегу с покойницей-женой, какое было на ней платье и шейный
платок ему под цвет, как она повязывала голову шарфом, чтобы не разъедала волосы
морская соль. По правую руку от него - табачная фабрика, там производят табак, которым
он набивает свою трубку; по левую руку - другая фабрика, кондитерская, где производят
конфеты под названием "Эвертонские леденцы", и один такой леденец сосет сейчас
сынишка красавицы-беженки. Мать достает расческу и хочет пригладить ему волосы, но он
строптиво дергает головой, не сводя глаз с корабля; на том самом месте, где стоят сейчас
мать и сын, почти двести лет назад стоял де Квинси - и вот что он увидел:
"По левую руку от меня лежал многоязыкий город Ливерпуль, по правую -
простиралось бесконечное море. И город Ливерпуль являл собою землю, со всеми ее
скорбями и могилами, оставленными в прошлом, но не заброшенными и не забытыми".
Не забытыми, мама. Клянусь тебе, не забытыми.
Джозеф
Звонит телефон, и ты хватаешь трубку, заранее готовясь к неприятностям, - такая
уж у тебя работа, что нежданный звонок в девяти случаях из десяти означает какую-нибудь
неприятность. Сильнее всего донимают меня художники. Ох уж эти художники! Все
твердят, что я ни черта не понимаю в искусстве, что такую-то картину ни в коем случае
нельзя вешать так-то, или так-то, или на такой-то стене, требуют, чтобы я объяснил свой
замысел во всех подробностях, но стоит мне раскрыть рот, начинают вопить, что о таком
убожестве никогда и не слыхивали. Подробностями я их не балую - впрочем, как и всех
прочих ливерпульцев. Я не из тех, кто, начиная постройку, вешает на воротах картинку с
подписью: "Вот что получится, когда я закончу". На фиг, на фиг. Пусть их, помучаются
любопытством. Однако в последнее время звонки почти прекратились, проблемы, можно
сказать, сошли на нет, и я уже вижу свет в конце тоннеля - дату окончания строительства.
И все благодаря Алике. На следующий день после нашего с ней разговора о Майкле я снова
сидел в "Старбакс", пил кофе, стараясь особенно не налегать на пирожные с кремом, и
поджидал Сэма, с которым мы договорились вместе сходить на встречу с подручным
Брайана Хамфриза. И вдруг запищал мобильник: у Сэма что-то случилось, надо срочно
ехать в суд, ничего не выйдет, он постарается перенести встречу на другой день. Как раз в
этот момент я заметил, что мимо дверей идет Алике, помахал ей рукой, пригласил к себе за
столик, сказал, что сегодня свободен, так что, может, пообедаем вместе? И тут мне как в
голову ударилр: а почему не сходить на встречу вместе с ней? Эта девчонка никого и ничего
не боится, и мне чертовски хочется взглянуть, как она будет управляться с гангстерами.
Сперва Алике принялась отказываться: она, мол, уже не та, давным-давно не имела дела с
подобными людьми, сейчас ей это не под силу; но я не жалел сил на уговоры, и в конце
концов она согласилась "просто сходить со мной, посмотреть, что из этого выйдет". И мы
отправились вместе на Вуд-стрит, где располагался ночной клуб нужного мне человека,
парня по имени Ричи Силвестер.
По дороге я спросил Алике, как прошел обед с новообретенным кузеном.
-Узнала много нового, - ответила она. - Знаешь, внешность часто бывает
обманчива. Кажется, что о человеке с первого взгляда все ясно, а потом обнаруживаешь, что
ничего о нем не знаешь.
- Не знаю. Я привык и о зданиях, и о людях судить по внешности - и обычно не
ошибаюсь.
- Неужели у тебя нет секретов? Личных, я имею ввиду.
- Да нет. Разве что какая-нибудь ерунда, о которой я сам давно забыл.
- Скелетов в шкафу? Скрытых фобий? Неврозов?
- Ни единого. А у тебя? По-моему, в наше время у каждой женщины есть какойнибудь
невроз.
- Не без этого. Я безумно боюсь заболеть. Чуть где-то кольнет - бегу к врачу.
- Знаешь анекдот? Приходит мужик к врачу, а тот ему говорит: "Вам осталось жить
три месяца". А потом предъявляет счет на тысячу долларов. Умирающий говорит: "Да вы
что, я не успею собрать столько денег!" А врач ему: "Ну ладно, даю вам еще три месяца".
- Старый анекдот.
- В следующий раз постараюсь разжиться чем-нибудь поновее.
Мы сворачиваем с Болд-стрит на Консерт-сквер, и Алике пускается в воспоминания.
Здесь, говорит она, всегда было тихо, а вот всего в квартале отсюда много лет назад кипела
жизнь. Там располагались галантерейные магазины, и ее мать, стуча каблучками по
мостовой, приходила туда за шляпками, туфлями и сумочками. А в двух шагах отсюда, вон
на той улице, стояли рядком лавки с небойкой торговлей: чайная, магазин парикмахерских
принадлежностей, секонд-хенд, пивная для моряков с генуэзских торговых судов, магазин
кухонного оборудования для китайских ресторанов на Дьюк-стрит. Где все это теперь? -
говорит она. Пришли времена запустения; дома превратились в руины, сквозь полы их
прорастает трава, в окна кидают камнями дети, в опустевших комнатах находят приют
бродяги и наркоманы, а люди, что когда-то жили и работали здесь, - кто знает, что с ними
сталось? Ушло, все ушло...
Мы подходим к дверям, над которыми призывно мигает неоновая вывеска "Клуб
Севилья", и я нажимаю на кнопку звонка.
- Чувствую себя полным идиотом, - говорю я. - Для таких мест я устарел лет на
двадцать.
- Не льсти себе, на тридцать.
- Что, так хреново выгляжу? - Стандартное представление о вежливости
англичанок к Алике явно не относится; она не боится резать правду-матку, и мне это
нравится. - Наверное, пора мне поучиться британской скромности.
- Почему бы и нет? В конце концов, нам есть отчего скромничать.
Нам все не открывают, и я начинаю колотить в дверь кулаками.
- Эй, кто-нибудь дома? Наконец дверь распахивается.
- Ну, я. А вы кто такие?
- Господи боже, что это у тебя на физиономии?
- А ты кто такой, мать твою?
- У меня назначена встреча с мистером Сильвестером.
- Так это ты Джозеф Шилдс?
- Ну да.
- А Сэм Ребик где?
- Я Алике Ребик, сестра Сэма.
- Ну ладно.
У этого парня, который нам открыл, на щеке вытатуирована свастика! Матьперемать!
Куда я попал? - думаю я. Во что я ввязался? А Алике как будто ничего и не
замечает.
Парень вводит нас в просторную комнату с низким потолком и отсыревшими обоями.
В уголку пара полуодетых девиц с "конскими хвостами" на затылках - стриптизерши, судя
по всему, - наклеивают себе накладные ногти, устрашающие багровые приспособления с
золотыми цветочками и сердечками. Еще одна девица в другом углу занимается
гимнастикой: кожаный гимнастический пояс на ней очень напоминает старинные корсеты.
Сам Ричи Сильвестер сидит за антикварным письменным столом: при нашем появлении он
не встает и не протягивает руки. Не знаю, что имеет в виду Алике, уверяя, что внешность
обманчива: по моему опыту, у большинства людей просто-таки крупными буквами на лбу
написано, что они собой представляют и чем живут, а многие настолько мелки, что, сколько
в них ни копайся, кроме этого поверхностного слоя, ничего не сыщешь.
Такие, как этот Ричи, встречаются повсюду; у нас в Чикаго они тоже есть. В
младенчестве они плохо едят и вопят без устали, в школе кое-как переползают из класса в
класс, и к десяти годам их обычно признают неспособными к обучению. Однако отсталыми
их не назовешь: эти туповатые ребята прекрасно знают, с какой стороны у бутерброда масло,
и свою выгоду не упускают. И их трудно за это осуждать - каждый о себе заботится как
может. Посмотрите на этого Ричи: на нем тренировочный костюм "Адидас", белоснежные
кроссовки, фальшивый "Ролекс" на запястье, а прилизанные волосы так блестят, словно он
вылил на них целый тюбик геля (вполне возможно, что так оно и есть). Черты лица мелкие,
мальчишеские. Вялый рот, невзрачный курносый нос, тускло-зеленые глаза. Шрамы на шее,
татуировки на пальцах. Он очень старается напугать, прямо из кожи вон лезет, чтобы
показать, какой он крутой и опасный, но я-то вижу его насквозь: он просто пустышка,
ничтожество. Маленький человечек с невыразительной физиономией и плоской душой.
Мы садимся. Ричи демонстративно закуривает сигару. "Ну как же можно быть
настолько банальным?" - думаю я.
- Чего вы хотите? Выкладывайте быстро, я свое время попусту не трачу.
- Я хочу достроить и открыть свой отель. Хочу, чтобы ваши люди прекратили
таскать стройматериалы, бить стекла и запугивать моих рабочих.
Он поворачивается к девицам:
- Слыхали? Буффало Билл вышел на охоту! Девицы хихикают.
- Я бизнесмен, как и вы. Все, что мне нужно, - спокойно делать свое дело.
- Кончай мне мозги пудрить, Микки-Маус. Не на того нарвался. Думаешь, я кретин,
вроде Гуфи из муль-тика? Эй, слыхали, этот Микки-Маус думает, что я Гуфи!
Черт бы его побрал! Я ему о серьезном деле - а этот шпаненок выпендривается
перед девками! Но я знаю, что говорить, и знаю, к кому обращаться. Моя аудитория - не
этот недоучка, а тот парень, что сидит в тюрьме. Мы с Сэмом выработали стратегию:
попробуем воззвать к гордости Хамфриза, к его чувствам ливерпульца. Предложим стать
одним из спонсоров предприятия, которое принесет возрождение его родному городу.
Против такого он не устоит.
-Давайте перейдем к делу, - говорю я. - Вы правы: я американец. А для нас,
американцев, не существует слов "нельзя", "не выйдет", "невозможно". Мы отрицаем
негативное мышление и презираем пессимистов. Каждый иммигрант приезжал в Америку со
своей мечтой, и самые достойные из нас продолжают верить, что мечты рано или поздно
становятся явью. Ваш город великолепен, в нем множество сказочных зданий, потрясающих
видов - набережная и прочее, но в последние двадцать-тридцать лет вы словно
остановились в своем развитии, вы не построили ничего, равного вашему наследию. Я хочу
вдохнуть в Ливерпуль новую жизнь. Не верьте тем, кто говорит, что ваш город доживает
последние годы; я знаю, что это не так, и я это докажу. Я сделаю Ливерпуль таким, каким он
должен быть. У вас, мистер Силвестер, здесь клуб, и, я слышал, клуб очень хороший;
говорят, даже испанцы из Барселоны приезжают сюда на выходные, чтобы развлечься так,
как им не удается развлечься дома. И это замечательно. А знаете, почему
...Закладка в соц.сетях
