Жанр: Драма
Все еще здесь
...огала и сказала, что эти цвета вышли
из моды и вообще мне не идут.
- Вот сука!
- Знаешь, сначала я и сама так подумала, но потом поняла, что она это не со зла. Она
действительно хочет помочь. Предложила как-нибудь встретиться и вместе сходить к
стилисту.
- А ты?
- Сказала, что подумаю.
- А еще что она тебе наговорила?
- Да больше ничего. Спросила о детях. Я спросила, есть ли у нее дети, - оказалось,
нет. Должно быть, фигуру бережет.
- Да, кажется, она из таких. И знаешь что? Насчет волос она совершенно права.
- Как часто ты красишься?
- Каждый месяц.
- Боже мой, это, наверное, стоит целое состояние!
-Да, и отнимает кучу времени. Но если не хочешь, чтобы были видны корни,
приходится платить.
- Мне парикмахер как-то раз предложил перекраситься в блондинку, сказал, за
светлыми волосами легче ухаживать.
- Недурная мысль.
- Не знаю. Как-то мне трудно представить себя блондинкой.
- Понимаю, но почему бы не попробовать?
- Знаешь, - мечтательно улыбается Мелани, - честно говоря, мне больше хотелось
бы попробовать кое-что другое.
-Что?
- Ну, иногда я думаю, как здорово было бы жить где-нибудь на озере Уиндермир, в
маленьком домике и с лодкой. Может быть, завести какое-нибудь свое дело - совсем
простенькое, чтобы можно было заниматься им, не выходя из дома.
- Какое дело?
- Понятия не имею.
- Сэм не захочет переезжать.
- Да, Сэм ни за что не согласится.
- Можно купить домик и ездить туда на выходные.
- Да, хорошо было бы.
- И что бы ты там делала целыми днями?
- Читала бы. Гуляла. Работала в саду.
- Через три дня ты с ума сойдешь от скуки. Я пробовала.
- Это потому, что ты постоянно чем-то недовольна. А я - нет.
- Хочешь сказать, тебя все в твоей жизни устраивает?
- В общем, да.
- А почему же ты хочешь стать блондинкой?
- Это не я хочу, а мой парикмахер.
Знаете, чем она занимается, кроме домашнего хозяйства и работы в клинике
планирования семьи? Она член "Шевра Каддиша", одна из тех женщин, что добровольно
исполняют ритуал тагара - обмывают и одевают умерших, готовя их к погребению. "Зачем
ты это делаешь?" - спрашивают ее дети. И она отвечает: "Потому что это мицва". Доброе
дело. Не ради выгоды, не ради благодарности - просто потому, что так надо. Это Мелани
обернула мою мать льняным покрывалом и вложила ей в руку горсть израильской земли.
Однажды один мужчина ушел от меня к другой. "Что он в ней нашел?" - изумлялась
я. Он твердил что-то о спокойствии, безмятежности, довольстве жизнью, и, в конце концов,
я поняла, что она попросту глупа - это-то его и привлекло. Мелани тоже можно назвать
спокойной и безмятежной, но дурой не назовешь, хотя, пожалуй, у постороннего может
создаться такое впечатление. Она никогда не спорит, не перебивает, не сыплет аргументами,
как мы с Сэмом, - но не от недомыслия. Она просто точно знает, как надо. Ответы на
вопросы, о которых я без устали размышляю, ей известны от рождения: ей не нужно
копаться в книгах или обращаться к раввинам, чтобы понять разницу между добром и злом.
Порой это восхищает, а порой раздражает - например, когда она начинает читать мне
проповеди о прелюбодеянии.
Вот и сейчас...
- Ну что, теперь-то ты поняла, что о Джозефе Шилдсе и думать не стоило?
- Поняла, - цежу я сквозь зубы.
- Вот и хорошо. Кстати, я согласна с Сэмом: заниматься фабрикой лучше всего тебе.
Ты знаешь все, что нужно знать для такого дела. Я бы просто не знала, с чего начать.
- Согласна?! Вообще-то ты его на эту мысль и натолкнула.
- Почему ты так думаешь?
- Я же не дура. Ты хочешь, чтобы я убралась из Ливерпуля.
- Да, хочу. Ты меня не послушала - и видишь, что вышло. Ты ничего не добилась,
только попала в неловкое положение. Теперь тебе больно и обидно. Я ведь предупреждала,
что так и будет.
- Да, предупреждала.
- Так как же насчет фабрики?
- Если дело выгорит, мы будем купаться в деньгах.
- Знаю. Даже не представляю, что делать с таким богатством.
- Можешь купить себе домик.
- Не стоит, это ведь деньги Сэма.
- Он жадничать не станет.
- Конечно, но сам он туда не поедет.
- Но не станет возражать, если поедешь ты.
- Может быть. Но, мне кажется, мужу и жене не стоит жить раздельно.
- Думаешь? Не знаю. Мне кажется, даже самым крепким парам иногда хочется
отдохнуть друг от друга.
- Нет, я не стану покупать домик у озера для себя одной, - тихо говорит Мелани.
- Боюсь оттуда не вернуться.
При утреннем свете-даже летом этот атлантический свет холоден и резок - я
сажусь у зеркала и смотрю на свое лицо: дряблая темная кожа под глазами, готическая сеть
паутинок вокруг рта, на носу проступают крохотные красные сосудики. Каждый день после
снятия макияжа, очистки, увлажнения я сажусь перед зеркалом и минут двадцать изучаю
ущерб, нанесенный мне временем. У мужчин кожа толще и грубее, чем у женщин, поэтому
они, даже без защитного барьера дорогих кремов, стареют медленнее. А нам приходится
тратить кучу времени, сил и денег, чтобы хоть немного оттянуть наступление старости.
Мужчина ты или женщина - но, если ты беден и непривлекателен, на тебя никто и не
взглянет, будь у тебя хоть золотое сердце. Говорят, мир устроен справедливо: мужчине
дается сила, женщине - красота; но забывают добавить, что со временем судьба отнимает у
нас наше преимущество. Можешь быть красоткой в двадцать лет - но неудачный брак,
тяжелый климакс, и вот к шестидесяти ты похожа на Нормана Мейлера.
Передо мной на столике расставлены в строгом порядке пудры дюжины цветов,
кремы дюжины консистенций, кисточки двух дюжин форм и размеров - мои орудия в
войне со временем. Я начинаю рисовать себе лицо. Сперва выдавливаю из тюбика на ладонь
несколько капель телесного цвета, несколько секунд согреваю их между ладонями, затем
втираю жидкость в кожу - щеки, нос, лоб, челюсть, широко открываю рот, словно для
крика, чтобы основа впиталась в мельчайшие складки кожи. Теперь мое лицо походит на
маску: щеки, лоб, подбородок, губы, веки - все одного бледно-бежевого цвета. Это первый
шаг. Передо мной палетка с другим кремом, густым и более темного оттенка: я добавляю
туда каплю основы и размешиваю два вещества кисточкой с заостренным концом, чтобы
крем стал жиже - тогда его легче будет накладывать. Этой смесью я закрашиваю темные
круги под глазами и растираю ее маленькой губкой, чтобы выглядело натуральнее. Теперь
- веки. Я открываю черную лакированную коробочку: в ней тени четырех цветов, от
слоновой кости до темно-коричневого. Другой кисточкой я широким мазком наношу тень
цвета слоновой кости на все верхнее веко. Затем, отложив эту кисть, беру третью и, набрав
на нее тень потемнее, осторожно провожу по мягкому нижнему веку. Самую маленькую
кисточку с изящным заостренным кончиком я увлажняю языком, затем набираю на нее
немного темно-коричневых теней и очень осторожно, с аккуратностью, выработанной
тридцатипятилетним опытом, провожу прямо над ресницами прямую линию. Теперь -
тушь. Это, пожалуй, самое трудное: разделить ресницы, сделать их ярче и гуще, избежав при
этом комков и пятен туши на веках - сложное искусство, доступное очень немногим, но я
вхожу в число этих счастливиц, ибо всегда следую важнейшему правилу: сперва оботри
щеточку салфеткой. Много туши при этом теряется впустую, но зато результат получается
выше всяких похвал. Это правило я усвоила еще в семнадцать лет, крася ресницы сухой
тушью, которую приходилось размачивать собственной слюной - эта привычка у меня
сохранилась, как видите, я и сейчас использую слюну в макияже.
Переходим к бровям. Выйдя из ванны или из душа, я всегда рассматриваю свои брови
в увеличительное зеркало и, пока поры открыты, вырываю лишние волоски специальным
пинцетом, изготовленным в Швейцарии на фабрике точных инструментов. Больно
невероятно слезы на глаза наворачиваются - но дело того стоит. Брови - обрамление лица.
Чтобы создать две безупречные темные дуги, я беру следующий инструмент, размером и
формой очень напоминающий зубную щетку - только ряд щетинок поуже. На эту щеточку
наношу те же темно-коричневые тени и легонько провожу ею по бровям. Затем набираю на
палец чуточку геля и укладываю брови крошечным гребешком. А теперь внимание - вас
ждет чудо! У меня есть собственная волшебная палочка. С одной стороны, под колпачком,
- кисточка, с другой - кнопка. Нажимаешь на кнопку - на щетину выдавливается
капелька жемчужного крема. Крем этот необыкновенный: когда на лице у тебя начинают
сгущаться тени, без него не обойтись. По капельке в уголках глаз - и глаза становятся
больше, а лицо - светлее. Капелька меж бровей, там, где давно уже залегла сердитая
морщинка, - и лоб разглаживается. Ямочка на подбородке, местечко между подбородком и
нижней губой, глубокие тени по сторонам ноздрей - везде этот крем творит чудеса. Теперь
лицо готово к последней oneрации - нанесению цвета. Основы для макияжа бывают двух
типов: крем и пудра. Я всегда пользуюсь пудрой. Вот она, нежно-розовая: беру самую
толстую щетку и щедрыми мазками наношу на скулы - однако важно не перестараться,
чтобы не стать похожей на голландскую куклу. Остались губы - мои пухлые, чувственные
еврейские губы. Тонким карандашом обвожу абрис рта. Последняя кисточка окунается в
ярко-красную жидкую помаду - настоящий алый цвет от "Шанель", такой, какой в детских
акварельных наборах называется "багряным". Прижимаю к губам салфетку, чтобы внешний
слой помады остался на ней ярким пятном, а остальные слои как следует впитались в кожу.
Затем очень аккуратно припудриваем; большую часть пудры смахиваем кисточкой,
оставляем совсем немного, чтобы было на чем держаться следующему слою помады. И эту
процедуру повторяем трижды. На середину губ наносим яркий блеск - получаются этакие
капризно надутые губки, как у Брижит Бардо. Вот и все - я готова к новым свершениям.
Такой меня и знает мир. Кое-чему я научилась у стилиста из "Вог", но основные
ypoки получила от мамы, наблюдая за тем, как красится она, учась у нее быть женщиной,
скрывать внутреннюю силу, полученную от отца, прятать ее под слоями пудры и помады. В
университете я взбунтовалась против этой черной магии - но тогда мне было двадцать лет,
возраст, в котором лицо хорошо таким, какое оно есть. В то время я проводила расческой по
волосам, прыскала на шею и запястья духами "Ван Клиф энд Арпелс Бирмейн" - и этого
было достаточно. С юных лет я носила черное кружевное белье, но теперь в черных
кружевах выгляжу словно престарелая шлюха, поджидающая клиента. Белый цвет-для
девственниц, о красном и речи нет, телесный напоминает все, что угодно, кроме тела.
Остается шоколадно-коричневый: найти такое белье сложно, но можно. Теперь я ношу
шоколадно-коричневые лифчики и шоколадно-коричневые трусики, из-под каймы которых
выглядывают мои шоколадно-коринневые волосики. Я надеваю черное льняное платье,
застегиваю красные замшевые босоножки, открывающие ярко-алый педикюр - того же
оттенка, что и помада.
Сегодня утром я иду прежде всего в маникюрный салон, а затем предстоит
неприятное дело - обед с Питером Дорфом. Моя задача - очаровать его и склонить на
нашу сторону. Они с Лорен уже обратились в "Роз Розен" и получили оттуда такой жесткий
отпор, что, кажется, до сих пор в себя не пришли. Адвокат компании позвонил и нам, чтобы
ввести нас в курс дела. Выражался он предельно ясно: сделка совершена, дело закончено.
Если бы Дорфы объявились в момент купли-продажи - возможно, смогли бы чего-то
добиться. А так и говорить не о чем. И то, что они ничего не знали о наследстве, - их
личные трудности. Я спросила о фабрике; адвокат ответил, что об этом "Роз Розен" ничего
не известно. Если нам удастся вернуть фабрику, из этого может получиться неплохая
реклама, они желают нам удачи, но помогать не будут. Мы с Сэмом разделили задачи: он
окучивает
Лорен, я - Питера. Почтенная пара пережила серьезное потрясение, так что сейчас с
ними стоит быть помягче.
"Ублажай его, Алике, - посоветовал мне Сэм. - Сделай так, чтобы он почувствовал
себя частью семьи".
Что ж, раз надо, значит, надо. Всякий, кто хоть немного меня знает, сразу заметит,
что я притворяюсь, но для Питера сойдет.
В прошлом году у нас прямо в городском муниципалитете, по соседству с залом суда,
открылся ресторанчик "Старбакс". Я захожу туда перекусить и выпить кофе - и вижу, что
за столиком у дверей сидит с газетой Джозеф Шилдс, одной мускулистой рукой почесывает
спину, другой подносит ко рту пирожок, и строительная каска его лежит на стуле рядом.
Надо бежать - но, как назло, в это время из кафе выезжает женщина в инвалидной коляске,
мне приходится придержать ей дверь, и Джозеф поднимает голову, замечает меня и машет
рукой.
Сэм, разумеется, так с ним и не поговорил, сколько я его ни грызла.
"Он на это просто не способен, - объяснял а мне Мелани. - Это все равно что биться
головой о кирпичную стену. Пойми, Алике, мужчины не такие, как мы, они совсем иначе
устроены. У них не принято вести такие разговоры. Если бы ты была замужем или прожила
с кем-нибудь достаточно долго, ты бы это знала".
"Держу пари, он давно обо всем забыл, - говорил мне Сэм. - Сделай вид, что
ничего не случилось. Потому что, Алике, в конце концов, это ведь так и есть".
Я заказываю кофе и булочку и сажусь рядом.
- Привет. Как дела в отеле?
У этого человека совершенно совести нет. На его лице - ни тени смущения!
- Заменил разбитое стекло. Сейчас работаем над крышей.
- А дальше что?
- Через несколько дней у меня назначена встреча с помощником этого Хамфриза.
- Сэм устроил?
- Да, мы пойдем вместе. Хочу покончить с этим раз и навсегда.
- А чем ты вообще занимался, пока меня не было?
- Ну вот, слетал в Чикаго, повидал семью.
- Хорошо. Как твоя жена?
- Она... у нее все в порядке.
Что это? Мне показалось - или и в самом деле какое-то колебание в голосе?
- Я была в Чикаго много лет назад.
- Хорошо знаешь Америку?
- Довольно прилично. Уехала туда после университета, несколько лет проработала в
Мэриленде, а потом совершила большое путешествие - доехала автостопом до
Калифорнии, через Монтану, Северную Дакоту и всякие такие места и так же, автостопом,
вернулась обратно в Нью-Йорк.
- Господи! Если бы моей дочери взбрело в голову такое сотворить, я бы ее связал по
рукам и ногам и запер в подвале!
- Что ж, я тебя, как отца, прекрасно понимаю.
- А неприятности у тебя были?
- Не без этого.
- Расскажешь?
- Легко. Однажды в Южной Калифорнии меня подвозил мексиканец. Ехала я из
Лос-Анджелеса в Сан-Франциско. Вот едем мы по шоссе, о чем-то болтаем - не помню о
чем, наверное, о Никсоне, тогда как раз Уотергейт был в разгаре - и вдруг ни с того ни с
сего он выхватывает нож и сворачивает на дорогу в пустыню, одной рукой крутит руль,
другой размахивает у меня перед глазами ножом и орет какую-то чушь про то, что все el
gringo ненавидят мексиканцев, но сейчас он им отомстит. Я просто поверить в это не могла.
Мама родная, думаю, вот сейчас я умру. В двадцать один год, в пустыне, от ножа какого-то
психа. И никто никогда не узнает.
- Боже мой! И что же?
- Я начала с ним разговаривать. Драться с ним бессмысленно, это я понимала, он
гораздо сильнее меня, да еще с ножом. Что мне оставалось? Только его успокоить,
попытаться переиграть его психологически. Так я и сделала. И у меня получилось:
несколько миль спустя он остановил машину и выпустил меня.
- И после этого ты продолжала ездить автостопом?
- Естественно. А что мне оставалось? Кредитных карточек у меня в то время не
было. Книжка туристических чеков - и все.
- А родителям позвонить не могла?
- Могла, конечно. Но не хотела.
- Почему?
- Потому что мне нужна была свобода.
- От родителей?
- Именно.
Стоит ли ему рассказывать, как задыхалась я дома под грузом двойного наследства -
Ребиков и Дорфов? Помню другой случай: это было ночью, в Небраске. Мы доехали
до_развилки: дальнобойщику, который меня подвозил, - в одну сторону, мне - в другую.
Он высадил меня и уехал. Помню, я стою на обочине под темным куполом неба с
огромными звездами и смотрю, как восходит луна. В первый раз тогда я увидела луну не
плоской, а трехмерной, заметила, что часть ее прячется в тени. Я стою там - совершенно
одна, безымянная, посреди такого дикого простора, какой прежде и вообразить себе не
могла. В Англии простора не бывает: куда бы ты ни забрел, достаточно пройти милю-две -
и наткнешься на человеческое жилье. А здесь можно много недель идти в любую сторону -
и не найти приюта. Можно умереть здесь, посреди прерий, и много лет пройдет, прежде чем
кто-нибудь найдет твое тело. Тогда-то я и поняла, что не создана для этой страны. Что во
мне нет ничего американского. Я не способна начать жизнь с чистого листа: я вся - в
истории, в корнях, в прошлом, в наследии иммигрантских семей, повторяющих каждый год:
"Когда мы были рабами в земле Египетской".
- И долго ты путешествовала?
- Полгода.
- А потом?
- Потом вернулась и устроилась на работу в Лондонскую школу экономики.
- Как отец взрослой дочери, я от этой истории просто в ужасе, но, с другой стороны,
не могу не восхищаться твоей энергией. Вот чего недостает моему младшему!
- А что с ним такое?
И он рассказывает мне о своем младшем сыне - хороший мальчик, добрый,
покладистый, но совершенно ни к чему (прежде всего - к учебе) не проявляющий интереса.
При слове "добрый" мне мгновенно вспоминается терапевтическая группа. Должно быть,
думаю я, этот Майкл не думает о себе: он живет, подчиняясь непосредственным импульсам,
как некоторые сиделки в доме престарелых, где прожила свои последние годы и умерла моя
мать; я часто удивлялась, как им хватает терпения на то, что мне никогда не удавалось -
просто быть рядом. Никогда не понимала, как у людей это получается. Не суетиться, не
докучать старикам разговорами, не пытаться помочь, когда помочь нельзя, - просто сидеть
рядом, держать за руку, молчать. Должно быть, такие люди обладают какой-то внутренней
силой, позволяющей им просто быть собой, не стремясь непременно выразить свою
сущность в действии. Но мне это чуждо: я не такая и вряд ли когда-нибудь такой стану.
Я его очень люблю, - говорит он, - и просто не могу смотреть, как он
собственными руками губит свою жизнь. Ты не представляешь, как это больно. Такое может
понять только отец.
- Но что, если отец, ослепленный любовью, не видит выхода? Ты не спрашивал
себя, почему он непременно должен закончить школу?
- А чем он будет заниматься без образования?
- Предположим, у твоего сына особый дар, талант заботиться о других. Такие люди
в обществе очень нужны. Им не так уж много платят, это верно, но работа для них всегда
найдется. Санитары, сиделки, медбратья, социальные работники, работники детских
учреждений. Не знаю, но, по-моему, тебе стоит подумать в этом направлении.
- Хм... Но даже для такой работы нужна квалификация, нужно кончить колледж.
- Куда спешить? Попробуй забрать его из школы на пару лет: пусть ухаживает за
твоими родителями, думает, разбирается в себе, пусть поймет, хочет ли он посвятить этому
делу жизнь. После этого он сможет вернуться в школу, получить диплом и поступить в
колледж по выбранной специальности. По-моему, все просто.
Он молчит. Молчит очень долго.
- Джозеф?
- Как же я... Черт, какой же я идиот!
- Простая логика, Джозеф.
- Знаю, знаю. Не просто логика - военная логика!
- Что?
- Да нет, ничего.
- Ты сказал "военная логика". Ты служил в армии?
-Да.
- Во Вьетнаме?
- В Израиле.
- Ух ты!
Я потрясена. Солдат! Еврейский солдат! Лучше и быть не может! Прощай, Иззи, -
сегодня ночью меня ждет новая фантазия!
Обед с кузеном Питером прошел невесело. Похоже, болтливость я унаследовала от
Ребиков: Дорфы, как и моя мать, более сдержанны, скрытны и склонны к долгим
молчаливым обидам. Выкрасив ногти киноварью, я позаимствовала у Мелани ее "Голф",
заехала за Питером в "Атлантик Тауэре" и повезла его в "волшебное таинственное
путешествие" по городу, которое мы обычно устраиваем приезжим. Сначала - за
городскую черту, в Кальдерстонс-парк с огромными каменными атлантами и тремя
параллельными аллеями - лаймовой, каштановой и буковой, мимо рододендроновых
кустов, усеянных наивно-розовыми бутонами. В центре парка - киоск, в кото?ом мы с
Сэмом еще детьми покупали мороженое "Уоллс" или "Лай-онс-Мейд" - три слоя крема,
белый, розовый и коричневый, между двумя хрусткими вафлями (жалкое подражание
американскому стилю - "у англичан, - так объяснял мне продавец, - совершенно нет
вкуса к мороженому"). А вот на этой травке валялись мы под небом шестидесятых,
благодаря судьбу за то, что родились в Ливерпуле, что покупаем себе сладости, игры и
дешевую косметику в магазинчиках на Пенни-Лейн и знаем, что "Стробери Филдз" - не
райские поля, усеянные земляничными ягодами, а прозаический сиротский приют всего в
нескольких минутах ходьбы отсюда.
Я показала Питеру церковь со стрельчатыми окнами работы Берн-Джонса, на
которых восседают ангелы, показала отделанные мрамором уборные в нашей филармонии,
дала постоять в роскошной синагоге - ее три сине-золотых купола, усеянных звездами,
видны издалека-в ярком утреннем свете. Провела по улицам желтых кирпичных домов,
показала город мертвых под англиканским собором - сотню катакомб из красного
песчаника, с узкими проходами, по которым проносят гробы. Показала во дворе собора
могилки детей бедняков, а потом привела к нашей Мекке, нашему ирландскому Иерусалиму
- собору Христа, Царя Небесного - бетонному цилиндру, увенчанному острыми шпилями,
с психоделическими витражами вокруг алтаря и бронзовыми Христами работы Артура
Дули, проливающими стальную кровь на бетонный пол.
За обедом Питер сообщил мне, что в Европе есть один человек, которым он понастоящему
восхищается: сильная личность, все было при ней - и мозги, и сила воли, -
все, что нужно, чтобы противостоять всей этой нынешней гнили. (Боже, нет! Я, кажется,
догадываюсь, о ком это он - пожалуйста, только не это!)
- Мэгги Тэтчер, ваша Железная Леди, и Рон Рейган - из них получилась команда на
славу! Я оба раза голосовал за Рона, а потом за Буша.
Дальше разговор переходит на Клинтона и дело Ленински.
- Кошмар какой-то, никакой морали у этого человека, бедная его жена, ужасно.
Далее, такими же рублеными фразами, не оставляющими места для диалога, он
сообщает, что Мэгги и Рон "спасли свободный мир, уничтожили коммунизм и навели
порядок в экономике - вот за что я их ценю". Ест быстро и, кажется, без всякого
удовольствия - просто, раз деньги заплачены, надо есть.
- Ну что, - спрашивает он, отказавшись от кофе, - закончили?
- Да, я закончила.
- Да нет, я говорю об этой ерунде.
- Какой ерунде?
- Вы что, издеваетесь надо мной? Дурачком хотите выставить?
- Да о чем вы?
- О том шоу, что вы мне здесь устроили.
- Каком еще шоу?
- Ну, эта экскурсия по городу. Прекрасно понимаю зачем - хотите мне показать,
что вы здесь дома, а мы чужие. Свалились вам как снег на голову и еще чего-то требуем,
так?
- Вовсе нет.
- Имейте в виду, меня вы не одурачите. О фабрике я все знаю.
- Конечно, и мы знаем, что вы знаете. Сэм сам вам все рассказал.
- У нас на эту фабрику такие же права, как и у вас.
- Верно.
- И провести нас вам не удастся.
- Мы и не собираемся.
- Да? Тогда зачем же подали заявление у нас за спиной и ничего нам не сообщили?
- Какое заявление? - Я снова сажусь.
- Вы прекрасно знаете, о чем я.
- Честное слово, не знаю.
- Вы сказали, что еще ничего не предпринимали. Так вот, это ложь! Я все выяснил!
Вы подали заявление еще много лет назад!
- Да о чем вы говорите, черт возьми?
- Наши юристы все раскопали. Теперь-то мне все стало ясно!
- Слушайте, я вообще не понимаю, о чем вы! Заявление какое-то... Что за чушь?
- Следите за своим языком.
- Да идите вы к черту!
- Я не обязан сидеть здесь и все это выслушивать!
- Я тоже. Или вы объясняете, о чем идет речь, или я встаю и ухожу.
- То есть вы отрицаете, что подали заявление?
- Вот именно.
- Знаете, что такое Комитет по возвращению утраченного имущества?
- Разумеется. Они занимаются репарацией.
- Знаете, как это началось?
- Разумеется. С речи, которую я знаю наизусть. В пятьдесят первом году Конрад
Аденауэр, канцлер ФРГ, выступил в парламенте и сказал вот что: "Немыслимые
преступления, совершенные во имя немецкого народа, взывают к справедливости. Мы
должны возместить ущерб, нанесенный как каждому еврею в отдельности, так и всему
еврейскому народу. Мы, члены Федерального правительства, совместно с представителями
еврейского народа и государства Израиль, разработали план возмещения материального
ущерба, который, возможно, поможет смягчить память о неизмеримых моральных
страданиях".
- А дальше?
- Дальше началась обычная бюрократическая волокита.
- Ваша мать обращалась в Комитет?
- Нет. Начинала собирать бумаги, но бросила. Отец ей посоветовал не тратить на
это время.
- И я должен поверить, что она за всю свою жизнь так и не навела справки о том,
что стало с фабрикой?
- Совершенно верно. Она и не могла ничего узнать, поскольку фабрика находилась в
Дрездене, за "железным занавесом". На территорию Восточной Германии программа
репарации не распространялась. _
- А потом, после объединения? Когда рухнула Берлинская стена?
- Знаете, в то время мама была уже больна, и нам было не до этого.
- Значит, вы знаете, что пропустили срок?
- Какой срок?
- Я вам покажу, что мне написал мой адвокат. - Он достает из одного кармана
очки, из другого - сложенный вчетверо лист бумаги. - Вот, пожалуйста. - Протягивает
бумагу мне. - Читайте.
Я читаю письмо от адвоката Дорфов; вот что там написано:
После объединения правительство Германии приняло закон о возвращении
имущества, национализованного коммунистическим правительством в бывшей Восточной
Германии. Комитету по возвращению утраченного имущества удалось настоять, на
включении в закон параграфа, по которому собственность евреев, экспроприированная или
насильственно выкупленная в результате прихода к власти нацистов в 1933 году подлежит
возвращению первон
...Закладка в соц.сетях
