Жанр: Драма
Все еще здесь
...ачальным собственникам или их наследникам. Нам сообщили, что срок
подачи заявлений о возвращении собственности истек 31 декабря 1992 года.
Вы не представляете, что я при этом почувствовала! Облегчение. Огромное
облегчение. Будто с плеч свалился тяжелый груз. Слава богу! Мама, милая мама, спи
спокойно - мы уважаем твое последнее желание, но выполнить его не можем, между нами
и твоей фабрикой стоит закон. Я знаю, что бы сказал папа, спящий сейчас рядом с тобой.
"Вы ничего не можете сделать, - сказал бы он. - Закон против вас. Хватит биться головой
о кирпичную стену. Неужели вам больше заняться нечем?" Теперь мы свободны, Сэм и я.
Наконец-то (лучше поздно, чем никогда!) мы можем заняться поисками себя. Может быть,
все-таки уехать в Америку? Принять предложение "Роз Розен"? Посвятить жизнь помадам,
кремам и теням для век? И к черту историю! К черту нацистов! К черту евреев с их
бесконечными горестями!
-...Но мои адвокаты выяснили также - и, позвольте вам заметить, выяснили без
труда, достаточно было один раз позвонить во Франкфурт, - что незадолго до
установленной даты заявление было подано и дело начато. Однако, согласно немецким
законам, если имеются основания предполагать существование других наследников, то дело
приостанавливается до их появления. Объясните, чего вы дожидались? Моей смерти?
-Что?!
Должно быть, мой ужас и замешательство совсем сбили его с толку. Он был в ярости:
бледная физиономия побагровела, даже под реденькими белобрысыми волосами проступал
багрянец, а очки он сжимал так яростно, что в любую минуту мог их раздавить. Однако мое
изумление заставило его задуматься.
- Ну хорошо, назову имя, которое, возможно, освежит вашу память. Марианна
Кеппен.
- Кто это?
- Это имя, которое вы использовали, когда подавали заявление. Зачем - не знаю.
Наверное, надеялись, что я вас не раскушу.
Фабрика, в которую я никогда не верила, - мамина фантазия, сказка на ночь - вдруг
прямо здесь, в ресторане на Хоуп-стрит, между двумя соборами, восстала из немецкой
земли, выросла вновь - кирпич за кирпичом. Она реальна. В последние часы маминой
жизни фабрика восстала из ее памяти живо и ясно, с такой силой, что сумела восстановить
порванные нервные связи, воскресить из мертвых клетки мозга, разрушенные сгустками
крови, вложила в недвижные уста послание о себе, заставила заговорить давно умолкнувший
язык. "Я существую! Не смейте делать вид, что меня нет!" Как я посмела унизить мать,
отрекаясь от ее прошлого? Невыносимый стыд падает мне на плечи, и впервые со дня
похорон я разражаюсь слезами. Плачу навзрыд уронив голову на руки, оплакиваю мою
бедную маму в ее холодной постели на берегу океана. Родилась 2 апреля 1924 года в
Дрездене, Германия; умерла в ночь на 29 апреля 2000 года. Бедная моя мама.
- Извините, - говорит он, - но, право, не знаю, чем я вас так расстроил. - Достает
из портфеля пачку бумаг, протягивает мне. - Вот, читайте сами.
"Mais gardez le sang-froid ", - говорят во Франции. Я достаю пудреницу и
подкрашиваю губы - это помогает мне снова стать собой, Алике Ребик, которая никогда не
сдается. "Будь сильной", - учил меня отец. Смотри, папа, я сильная. "Никогда не забывай,
что ты женщина", - учила мать. Мама, я никогда об этом не забываю.
- Питер, - сказала я. - Послушайте меня. То, что вы сейчас сообщили, для нас -
и для меня, и для Сэма- совершеннейшая новость. Мы ничего не слышали о заявлении, мы
понятия не имеем, кто такая эта Марианна Как-там-ее. Мы понятия не имеем, кто она такая,
кто это вообще может быть. Я сейчас говорю чистую правду. Адвокаты "Роз Розен"
фабрикой вообще не занимались: их интересовали только права на интеллектуальную
собственность, надо было выяснить, не может ли кто-то предъявить права на формулу,
поэтому они искали того аптекаря, что изобрел крем, и его потомков. Фабрика их не
интересовала. Что же касается этой женщины - могу предположить только одно: это какаято
мошенница, самозванка. Хотя очень странно: насколько я понимаю, немецкие власти тем
или иным способом проверяют законность притязаний, значит, они должны были
установить, что она каким-то образом связана с нашими дедушкой и бабушкой и может
считаться их законной наследницей. Это какая-то загадка. Мы должны выяснить, что
происходит, и, думаю, самое разумное - объединить наши силы. Верно, Сэм - юрист, но
он не по этой части. Его специализация - уголовные процессы, прежде всего мелкие
правонарушения. У нас есть знакомые специалисты по гражданскому законодательству,
один из них, Кевин Вонг, - старый друг моего отца, но такое дело ему явно не по плечу.
Поэтому предлагаю вот что: мы обратимся в "Роз Розен" - не к менеджерам, а к сыну
самой Роз, который сейчас ведет этот бизнес, я его знаю, он жертвовал деньги на один мой
проект, - и попросим кого-нибудь нам порекомендовать. Питер сопротивлялся отчаянно:
он все еще подозревал в "Роз Розен" заговорщиков, вознамерившихся лишить его законного
наследства. "Слушайте, - сказала я, - чего вы хотите - чтобы они были с нами или
против нас?" Я чуть покривила душой, намекнув, что, возможно, "Роз Розен" теперь, когда
они продают наш крем, не прочь и фабрику заграбастать себе. Сами подумайте, говорила я, с
одной стороны - могущественная корпорация, с другой - маленькие люди вроде нас с
вами. Кто выиграет, если начнется процесс? В конце концов он сдался, и мы скрепили союз
рукопожатием.
Выйдя из ресторана на солнечную улицу, он возвел глаза к Богу - сперва налево, к
католическому собору, потом направо, к англиканскому, - и проговорил:
- Не понимаю, зачем вам сразу два?
К машине мы шли в молчании. Вдруг он подал голос:
- Хотите, анекдот расскажу?
- Конечно, хочу, - ответила я, хотя и вообразить себе не могла, какого рода
окажется его чувство юмора, до сих пор он его совершенно не проявлял.
И он начал рассказывать длинный тоскливый анекдот про двух еврейских пчел,
которые летят на бар-мицву на Пятой авеню, зная, что там их ждет угощение: блюда, полные
лососевого и картофельного салата, шалла с маслом и всевозможные пироги; и вдруг одна
пчела говорит другой: "Знаешь, надену-ка ермолку, а то как бы меня за осу не приняли!"
Дойдя до этого места, он сам расхохотался.
(Здесь игра слов: английское слово "wasp" означает "оса" и в то же время является
сокращением от " White Anglo-Saxon Protestant" - "белый англосаксонский протестант",
самоназвание коренных американцев).
- На самом деле анекдот так себе, - заметил он, отсмеявшись, - просто в
последние дни почему-то все время в голову лезет. Знаете, я сам иногда чувствую себя точьв-точь
как эта еврейская пчела, которую все принимают за осу.
- Почему же вы думаете, что похожи на пчелу?
- Пчела целыми днями собирает пыльцу с цветов, а потом превращает ее в мед. Вот
и я так же. Работаю-работаю, и все, что получаю, обращаю в мед. Так же, как эти пчелы,
люблю сытно поесть. Поэтому терпеть не могу дорогие рестораны: порции крошечные, а
денег платишь уйму.
- По вам не скажешь, что любите поесть. Фигура у вас спортивная.
- Да, я от природы тощий. Лорен мне завидует страшно. Сама она целые дни
напролет пропадает в спортзалах, а я хорошо, если раз в год сыграю в софтбол, но фигура у
меня такая же, как в двадцать пять лет.
- А какое ваше любимое блюдо?
- Спагетти с мясом. Просто обожаю.
- Когда вы впервые увидели JIopен, вам не пришло в голову, что она похожа на
лакомый кусочек?
- Точно! Так я и подумал.
- И какой кухни?
- Такой, что и знаешь, что заработаешь изжогу и расстройство желудка, а все равно
ешь. Слушайте, я ведь понимаю, как это выглядит, когда человек в пятьдесят с лишним
женится на молоденькой красотке. Вы, наверное, думаете, она меня подцепила?
- Честно говоря, да.
- Так вот, все было не так. Моя первая жена умерла двенадцать лет назад. Болела
она долго, умирала тяжело. Я израсходовал всю страховку и уже готов был дом продать. А
Лорен работала в косметическом салоне, куда Конни ходила каждый месяц делать прическу
и маникюр. Лорен видела, как Конни толстеет от кортизона, который ей приходилось
принимать, видела, что у нее выпадают волосы, и ей было больно на это смотреть, потому,
что Конни всегда гордилась своей внешностью. Это Лорен посоветовала ей подобрать
парик: принесла каталог париков, помогла выбрать и подстригла, чтобы он больше ей
подходил. Когда Конни перестала выходить из дому, Лорен приходила к нам домой и делала
ей маникюр и педикюр в ванной. Наконец Конни уже и с постели вставать перестала - а
Лорен приходила к нам со своими инструментами каждую неделю. Бесплатно. Ни цента за
это не брала. И в больницу к Конни она приезжала и причесывала ее буквально за день до
смерти, а когда Конни умерла, Лорен приготовила ее к погребению. До сих пор не знаю,
почему она так привязалась к Конни - бывают у женщин такие странности, которых я не
понимаю и никогда не пойму, - но точно могу сказать: то, что она делала, Конни помогало
лучше всяких лекарств. Вот почему я на ней женился. Я ее не люблю - по крайней мере, не
так люблю, как Конни, и, думаю, она это понимает; но у нее были в жизни свои проблемы, о
которых говорить не стоит, а со мной она наконец-то нашла тихое пристанище.
- Понимаю. Но почему вы мне об этом рассказали?
- Вдруг сообразил, как мы с женой должны выглядеть в ваших глазах. А мы ведь
все-таки, несмотря ни на что, одна семья. Братьев у меня никогда не было, детей тоже-хоть
мы и старались. Родители давно умерли, никаких родственников в Америке нет. Вот вдруг и
подумалось: у меня ведь никого нет, кроме жены и этих Ребиков. Даже друзья один за
другим выходят на пенсию и перебираются во Флориду. А у вас есть дети?
- Нет.
- С ними веселее, без них спокойнее.
- Да, все так говорят.
- Знаете, хотел бы я уметь плакать так, как все. Не могу. Слезы кончились, когда
умерла Конни.
- Понимаю, - говорю я, не зная, что еще сказать.
- Два года я жил как во сне. Не смеялся, почти не разговаривал. Когда ел, не
чувствовал вкуса: что ни возьму в рот - словно резину жую. А потом будто ожил. Теперь
опять наслаждаюсь вкусной едой, а на досуге пытаюсь создать компьютерный генератор
анекдотов.
- И как, получается? _
- Ничего не выходит. Анекдоты-то он рассказывает, только смеяться мне не
хочется.
На следующий день я села за стол, положила перед собой немецкий словарь и начала
писать письмо Марианне Кеппен по дрезденскому адресу, который мне сообщили из
Комитета. За первым письмом - второе, за вторым - третье. Никакого ответа. Вообще
ничего. Письма падают в пустоту.
- Знаешь, - сказал как-то Сэм, пристально глядя на меня, - надо кому-то туда
съездить, постучаться к этой женщине в дверь и выяснить, кто она такая и чего хочет.
- Я даже знаю, кто должен этим заниматься. Ты.
- А пока что, может, разберете наконец вещи в доме вашей матери? - подала голос
Мелани.
Продать дом, где прошло наше детство, было немыслимо. "Давай продадим дом", -
сказала Мелани три года назад, как раз когда я переехала во Францию. "Нет, - твердо
ответил Сэм. - Пока мама жива - ни за что".
Мелани написала мне. Я написала в ответ: пусть решают сами. Тогда она позвонила.
- Ты понимаешь, что мы платим налоги за дом, который стоит заколоченным? А
ведь эти деньги могли бы пойти детям. Их хватит, чтобы оплатить ребятам отдельное жилье.
- Мелани, - сказала я, - денег у нас полно. Открой чековую книжку и купи
каждому из детей по дому. Но, если Сэм хочет сохранить мамин дом, пусть так и будет.
- Значит, ты меня не поддержишь?
- При чем тут - поддержу, не поддержу? Это дело Сэма. Если он не хочет
продавать дом, в котором вырос, значит, и не надо. Спорь с ним, уговаривай его, если
хочешь, но я вмешиваться в это дело не буду.
- Это твое кредо, верно, Алике? - сказала тогда Мелани. - Ты никогда ни во что
не вмешиваешься!
И повесила трубку. Месяц спустя она прислала мне открытку с извинениями, а я
написала в ответ, что обижаться тут не на что.
Но теперь мама умерла, уже два месяца она лежит в могиле.
- Это аморально, - говорит Мелани, - держать пустой дом, когда столько
бедняков ночуют на улицах. Если уж ты непременно хочешь сохранить дом, сделай из него
приют.
- Но это семейный дом. До нас в нем жила какая-то семья, так должно быть и
дальше.
- Тогда продай.
- Да, надо продать.
- Но сперва вам придется туда съездить и разобрать вещи.
- Не сейчас, хорошо? Я пока не готов.
- К чему? Послушай, ты никогда не будешь готов. Это тяжелое дело, надо быть
совсем бессердечным человеком, чтобы делать его спокойно.
- Я не совсем бессердечный.
- Я тоже. Да, я купила двести пакетов для мусора - как ты думаешь, этого хватит?
И однажды утром, вскоре после этого разговора, мы с братом выезжаем с подземной
автостоянки и направляемся в сторону острова Мэн по Стрэнд-стрит, затем по Уоппинг и
Челонер-стрит, потом - налево по Парламент-стрит, вверх по Парк-роуд к Эгберту, а у Эгберта
наша машина сворачивает к реке - к дому, где прошло наше детство. Газа и
электричества здесь нет, а вот вода в водопроводе еще есть. Мелани заглядывает сюда время
от времени, следит, чтобы дом не заселили тараканы или осы, чтобы его не облюбовали
бродяги и наркоманы; открывая дверь ключом Сэма, она вспоминает другой дом, в котором
родилась и выросла она сама, - теперь там живут другие люди, и чужой человек спит в
спальне, где маленькая Мелани в пижаме с кроликами лежала и прислушивалась, ожидая
шороха-ключа в замочной скважине, возвещающего, что папа пришел с работы домой. Она
снова чувствует запах жареной рыбы на кухне, снова ощущает под рукой холодный мрамор
камина, снова видит себя в зеркале семнадцатилетней - на ресницах у нее дешевая тушь, в
голове мысли о Сэме Ребике, который на этой неделе запустил руку ей в трусики и сунул
палец туда, откуда каждый месяц течет кровь. Ей некому рассказать об этом, и она
рассказывает мне, отчаянно краснея, не находя слов, но изнывая от жажды хоть с кем-то
поделиться - ведь матери у нее не было, мать ее умерла не так, как свекровь, - внезапно,
от сердечного приступа, который Мелани всегда считала болезнью отцов, а не матерей; Этта
Харрис шла по Теско и, когда ей стало нехорошо, оперлась о стенку стоявшего троллейбуса,
но троллейбус поехал, и, оставшись без опоры, она рухнула лицом вниз, а когда ее привезли
в больницу, было уже поздно. Было ей всего шестьдесят два. Манни, на три года старше ее,
оставшись один, не выключал свет по вечерам и всю ночь просиживал перед телевизором,
листая футбольный раздел
"Эха". "За ним всю жизнь ухаживали женщины - сначала мать, потом жена, и,
оставшись в одиночестве, он сразу очень постарел и опустился. Ходил с прожженными
дырами от сигарет на брюках, а однажды заснул с сигаретой и устроил пожар".
Раз в месяц сюда приезжает газонокосилыцик и подстригает траву перед домом,
чтобы неухоженная лужайка не уродовала улицу и не портила вид из соседских окон. В
глубине сада цветет гортензия - новые побеги на старых стеблях. Несколько дней назад
прошли обильные дожди: трава растет буйно, и одуванчики высоко поднимают желтые
головы.
- С чего начнем?
В доме пять спален. Гостиная с французскими окнами, выходящими в сад. Чердак.
Подвал. Чулан. Большая модернизированная ванная. И кухня, которую модернизировать не
успели.
- Да тут одного дня не хватит, - говорю я. - А возможно, и двух, и трех.
- Точно. Чем раньше начнем, тем раньше кончим. Так с чего?
- С кухни. __
Кухня осталась такой же, какой была в сороковых, потому что мама не слишком-то
любила готовить. Правда, она обожала принимать гостей - но для этого нужны не
хромированные кастрюли, не скороварки, не посудомойки, овощерезки и прочие хитрые
приспособления. Для этого нужна посуда. Обеденные сервизы "Ройял-Далтон": белозеленые
тарелки с узкими золотыми каемками, суповые, мелкие и десертные, а кроме того,
разливательные ложки и судки для соуса; чайные сервизы "Ройял-Альберт" с цветочным
рисунком - чайные чашки, блюдца, тарелочки для пирожных, чайники, сахарницы,
молочники; бокалы для вина, рюмки для шерри, тумблеры для виски, крошечные рюмочки
для ликера, все из чистого хрусталя. И каждый набор - не меньше чем в четырех
экземплярах, потому что отец, из уважения к братьям и сестрам, настоял на том, чтобы у нас
был кошерный дом, а в кошерном хозяйстве один набор посуды используется для мясной
пищи, другой для молочной, еще два - для празднования Пасхи (один для мяса, другой для
молока) и еще один - раз в год, для первого ужина после праздника Йом-Кипур, когда
разрешается пост. Сэм принес с собой коробки и старые газеты. Мелани позвонила в службу
уборки помещений. Что оставить, что выбросить? Что отправится в черные полиэтиленовые
мешки и закончит свой век на помойке?
- Алике, фарфор тебе нужен?
- Нет. А Мелани?
- Она сказала, нет. А хрусталь?
- Несколько штук возьму. Тебе что-нибудь нужно?
- Нет, мы с Мелани из такого старья не пьем. Час спустя - упакованы и заклеены
пятнадцать коробок.
- Займемся шкафами с едой, - говорит Сэм.
На полках продуктовых шкафов мы обнаруживаем: муку, сахарную пудру, сахар,
сахарозаменитель, рис, сухой тмин, сухую мяту (все - сильно поеденное молью),
нераспечатанные запасы печенья ("Рич-Ти", "Дайджестивз", "Райвита", крекеры с кремом),
банки ананасов в собственном соку, фасоли, быстрорастворимых супов, тунца, сладкой
кукурузы, растительное масло, бутылку ванилина, три пакетика корицы, вустерский соус,
табаско (многие продукты просрочены лет на десять); в ларе с мукой найдены две сотни
фунтов в вышедших из обращения пятифунтовых банкнотах, в пакете сахарной пудры -
кольцо с бриллиантом. Кольцо Сэм кладет себе в карман, мятые, траченные молью банкноты
с головой королевы - в бардачок автомобиля.
Мы трудимся в поте лица своего, разбирая по кирпичику здание, возведенное
тридцатидевятилетним браком наших родителей и нашим собственным детством; мы
выбрасываем противень, на котором мама жарила пироги, горшок, в котором варила курицу
для супа (обычное блюдо штетлов - его любил отец), потому что мама знала, что
настоящая жена должна готовить, должна быть хорошей хозяйкой, должна весь день
проводить у плиты, чтобы накормить мужа и детей, должна посвятить себя дому. "Но что
значит это домашнее рабство, Алике, по сравнению с тем, что ждало меня в Германии -
лагерь, каторжный труд, пуля в голову, когда я ослабею и не смогу больше работать" - так
она могла бы сказать мне, но никогда этого не говорила, никогда не заговаривала о том, чего
ей удалось избежать, предпочитая вспоминать о льняных скатертях матери, о кружевных
наволочках и запахе отцовской трубки.
Покончив с кухней, мы расходимся по своим спальням. У себя я нахожу:
апельсиновую губную помаду шестьдесят шестого года, окаменелую, не оставляющую даже
самого слабого следа на тыльной стороне кисти; голубые тени "Ревлон"; пустую палетку от
подводки. В гардеробе висят пятнистая блузка от "Биба" и пурпурное мини-платье от Мэри
Куант - помнится, в нем я ходила на концерт "Битлз" в "Эм-пайр" и прыгала и визжала
вместе с другими девчонками, перекрывая рокот бас-гитары, и ритм ударных, и голоса
Джона и Пола, выводящие "HardDay's Night". Подростковая сексуальная истерия. Нас
распирает от гормонов, мы - тринадцатилетние - обнаруживаем в себе неведомые прежде
желания, явившиеся внезапно, как внезапно вырастает грудь: вчера еще ничего не было, а
сегодня, намыливаясь в ванной, вдруг обнаруживаешь под рукой холмик с нежным
бутончиком соска. Явление груди приводило нас почти в такой же ужас и восторг, как
немного спустя - первая кровь; к тому и к другому прилагались новые обязанности, теперь
требовалось носить лифчик и пользоваться прокладками. И в то же время, и так же внезапно,
над кроватями у нас появлялись плакаты "Битлз" - Пол с невинным мальчишеским лицом,
самый милый и нестрашный из всех, и Ринго, некрасивый длинноносый "битл-еврей"; Ринго
был для нас старшим братом, с ним мы делились романтическими фантазиями о прогулках
при лунном свете с красавчиком Полом. А с Джорджем мне однажды удалось поговорить.
Он ехал в своем зеленом "Воксхолле" вниз по Мей-тер-авеню, а я сдернула с головы
школьный беретик и подбросила его вверх так, что он летающей тарелкой завертелся высоко
под небесами. Джордж посигналил, опустил стекло и крикнул: "Эй, а поймать сможешь?" Я
рванула через дорогу, дотянулась до беретика в прыжке, поймала его на палец и закрутила у
себя над головой. Джордж рассмеялся и сказал: "Садись, подвезу". Мы ехали через
Ливерпуль к аэропорту, и он задавал мне обычные вопросы: "Алике Ребик? Твой папа -
доктор из Токстета?" - "Да". - "Как же, его весь город знает", - сказал он. Прохожие
оборачивались на нас посмотреть, и мои волосы развевались на ветру, как знамя. "Классная
у тебя грива, - сказал Джордж. - Наверное, трудно причесывать?" - "Вообще не
расчесать!" - гордо сообщила я. "А я свои отращиваю. И я, и все остальные. У нас теперь
волосы будут длиннее". У въезда на автостоянку при аэропорте, взяв с заднего сиденья
зеленый рюкзак, спросил: "Домой-то доберешься?" - "Конечно, - ответила я. - На
автобусе доеду". - "Молодец. Ладно, еще увидимся. Берет не потеряй". Где-то с полчаса я
стояла у его опустевшей машины, пожирая ее глазами, снова и снова перебирая в памяти
каждую деталь этой удивительной поездки. Попросить автограф мне, разумеется, и в голову
не пришло - что вы, как можно! - и теперь, много лет спустя, мне уже невдомек, было ли
это на самом деле или это ложное воспоминание, наивная подростковая фантазия. Но синий
беретик - вот он, лежит на верхней полке, с приколотым к нему позолоченным школьным
значком. Здесь же сложены стопкой мои пластинки. Старый проигрыватель стоит на столе.
Я включаю его в сеть, достаю из конверта "Rubber Soul", ставлю на вертушку: игла с
шипением и шорохом движется по исцарапанной пластмассе. Я бросаю синий берет в мусор,
а когда заканчивается песня, выключаю проигрыватель, хороню его в отдельном черном
пакете и завязываю узлом.
Мы наполнили уже двадцать мешков, когда Сэм, повернувшись, чтобы открыть окно,
обнаружил у стены мамину гладильную доску, до того знакомую, что мы могли бы двадцать
раз пройти мимо нее и не заметить. Для нас она сливалась со стеной - простая деревянная
доска, вся в трещинах, купленная в сорок седьмом году, через несколько месяцев после
свадьбы; на этой доске мать отглаживала воротнички так, как учила ее в Дрездене
бабушкина горничная Фрида: "Мегпе Hebe, всегда начинай гладить изнутри. Вот так,
видишь?" А потом мама - мне: "Милая, всегда начинай гладить изнутри. Видишь? Вот
так".
Сэм взял в руки эту доску - доску, на которой мама гладила его школьные рубашки
и брюки, а потом - цветастые рубахи, в которых он ходил подростком, в которых кружил
головы девчонкам и отплясывал в "Каверн" под звуки "Битлз", "Джерри энд Пейсмейкерс",
"Формост", Били Фьюри, - взял ее в руки и вдруг поднял на меня полные слез глаза
и сказал:
- Хватит. Больше не могу.
Когда я обернулась, его уже не было. Он сидел снаружи, на траве, под юккой. Я села
рядом на влажную землю. В блекло-синем небе чертил свой путь самолет.
- Не могу больше. Все это сразу... не могу.
А у него шея в морщинах, вдруг заметила я.
- Меня уже тошнит от дома, тошнит от всего. Тошнит от собственной жизни.
Я ушам своим не верила. Мой старший брат, воплощение порядка и праведности - и
вдруг такое несет!
- Сэм, перестань! Что за ребячество?
- Ты понимаешь, что наши дети однажды сделают с нами, со мной и с Мел, то же
самое? Живешь-живешь- а кончается все вот так. Дети роются в твоем барахле и говорят:
на фиг нам это старье, пусть гниет на помойке. Знаешь, вот сейчас, когда я взял в руки эту
доску, у меня слезы потекли. Ты говоришь, ребячество. Я и сам себе все время, всю жизнь
так говорю. Не будь ребенком, Сэм. Пора бы тебе повзрослеть. И вдруг я подумал: да когда
же, черт возьми, я был ребенком? И поребячиться-то не успел. Бар-мицва, пара лет в
Америке - и все. Да и до того... После школы - каждый день - в библиотеку. Учись, Сэм,
учись, на одни пятерки, все экзамены сдавай на отлично. Всех экзаменов еще не сдал - а
уже муж, глава семьи.
- Сэм, а зачем ты вообще женился?
- Я тебе скажу зачем. Потому что смертельно хотел трахаться. А она мне не давала.
Потрогать - пожалуйста, а по-настоящему - нет. В конце концов я понял, что либо пойду
с ней под венец, либо отправлюсь в город и сниму себе проститутку. Знаешь, что я сделал?
Однажды вечером сел на автобус с десяткой в кармане, поехал на Гамбиер-террас,
прошелся, огляделся... и уехал домой. В ужасе. Потому что понял: стоит переспать с одной
из этих девиц - лечиться буду всю оставшуюся жизнь. И на следующий день сделал
предложение. После свадьбы мы наконец-то трахнулись, и с тех пор я не занимался сексом
ни с кем, кроме нее. Тебе не кажется, что одна женщина за всю жизнь - это маловато?
- Как, вообще ни с кем? А в Америке?
- А, в коммуне. Да это, в сущности, и коммуна-то была ненастоящая - просто
снимали дом на десятерых. Мы там прожили всего месяц - дольше не выдержали. Мел
вообще никакая коммуна была не нужна, а мне хотелось посмотреть, на что это похоже.
Оказалось, похоже на бардак, совмещенный со свинарником. А это не для нас. Мы с Мел не
склонны к хаосу, мы рождены, чтобы наводить в хаосе порядок.
- Значит, теперь ты решил наверстать упущенное. И что же, есть кандидатуры?
Он хихикнул, лицо осветилось знакомой волчьей усмешкой Ребиков - как у отца. К
спине у него прилипли сухие листья. У меня на коленках - грязные пятна. Земля усыпана
гниющими розовыми лепестками.
- Есть. Лорен.
- Почему?
- Если честно - у меня встает от одного взгляда на нее. Думаешь, этого
недостаточно?
- И ради этого ты готов наплевать на тридцать лет семейной жизни?
- Знаешь что? У моего члена мозгов нет. Памяти тоже. И уж точно нет совести.
Думаешь, я хочу на ней жениться? Еще чего! Она не из тех, с кем интересно разговаривать.
Не мать моих детей, и матерью моих будущих детей уж точно не станет. Я просто до с
...Закладка в соц.сетях
