Жанр: Драма
Все еще здесь
... о чем еще? Проблем у нас хватало:
вот, скажем, кто-нибудь каску потерял, и надо придумать, где раздобыть новую, чтобы на
утренней поверке ему не пришлось стоять перед сержантом без каски. И какие мы хитрости
изобретали - хоть для "Шоу Фила Сильвера" впору! Но вот чего у нас точно не бывало -
это разговоров об отношениях. Сидеть кружком и обсуждать, как такому-то наладить
отношения со своей подружкой - нет, такое нам и в голову не приходило. Самое большее,
кто-нибудь мог сказать: "Я в эти выходные со своей девчонкой поругался, придется искать
новую". Прочие отпускали пару бородатых шуток, а потом разговор переходил на чтонибудь
другое. Армейский треп прост и схематичен, словно диалоги в разговорнике; но в
отпуску, когда ты сидишь со своей девушкой в кафе и болтаешь обо всем на свете, - о, это
совсем другое! Разговор с девушкой не течет по заранее известному руслу - он бросается в
стороны, словно норовистый конь, и никогда не знаешь, чем обернется следующая реплика.
В нем нет схематичности, его не приведешь в систему и не разложишь на элементы. Еще и
поэтому я избегал говорить с Эрикой о войне: мне казалось, война - сугубо мужское дело,
и чем меньше женщины о нем знают, тем лучше. Все равно как мужчины не хотят слушать
разговоров о месячных или присутствовать при родах (хотя в наше время приходится).
Однажды Эрика спросила меня: "Как ты думаешь, если отбросить банальности, зачем
мужчине нужна женщина?" Хороший вопрос. Должно быть, мужчинам нужны женщины,
потому что не все в этом мире поддается логике. Взять хотя бы любовь. Почему мы
влюбляемся в одного человека, а не в другого? Во-первых, конечно, сексуальное влечение.
Скажем, Мелани Ребик, набери она несколько фунтов, могла бы быть очень
привлекательной, хоть лицо у нее и простенькое. А Алике Ребик - интересная женщина,
умная и с чувством юмора (я очень ценю в людях чувство юмора), но сексуально не
привлекает. Однако это не все: кроме эротического зуда, есть что-то еще; что-то глубинное,
что пронзает насквозь и потрясает все твое существо.
В первый раз я увидел Эрику весной семьдесят четвертого. Она улыбнулась; я
подумал: "Ой, какие у нее ямочки!" И все, пропал. Ямочки на щеках - что тут такого? Что
они говорят о человеке, о личности? Да ровно ничего. Проявление определенного набора
генов - только и всего. Но от улыбки моей будущей жены, от этих ямочек на ее щеках
исходило такое щедрое солнечное тепло, что я - после семи месяцев тяжелой и страшной
службы в пустыне - просто не мог ему противостоять.
Понимаю, строить здесь отель - безумная идея. Любой армейский офицер просто
посмеялся бы над идиотом, вкладывающим деньги в такое ненадежное дело. Но у меня с
этим отелем случилось так же, как с Эрикой: взглянул - и пропал. Самое смешное, что
началось все тоже в кафе. Во Франкфурте, в девяносто седьмом. Я развернул "Геральд
трибюн" - а там статья о возрождении Ливерпуля. "Ух ты! Город "Битлов"!" - сказал я
себе и побежал покупать билет на самолет.
Трудно сказать, что я ожидал увидеть, но увидел старый город, изрядно потрепанный
жизнью и, на мой взгляд, заслуживающий лучшего. Мои прежние представления о
Ливерпуле оказались изрядно искажены; в сущности, до сих пор Ливерпуль для меня
оставался подростковой фантазией времен увлечения "Битлами". Больше всего поразили
меня здешние жители, как две капли воды похожие на нашу белую голытьбу откуда-нибудь
из кентуккской глубинки, - убогие, темные, никому не нужные, годные разве что на
пушечное мясо для удобрения чужих земель; да нет, и на это едва ли годятся - вооружение
у солдат теперь такое, что без инструкции на ста пятидесяти страницах в нем не
разберешься, а они и инструкцию-то прочесть не смогут. Хотя, пожалуй, в наших нынешних
войнах они могли бы принести кое-какую пользу; думаю, из таких людей получаются
хорошие полицаи и каратели.
В первый же день, едва я вышел на улицу, меня встретил пронзительный вопль:
- Ах ты жопа!
Вопила какая-то девица, обращалась она, естественно, не ко мне, а к своему
приятелю.
- Кто жопа? Я жопа? Да как ты смеешь, подстилка драная?
- А вот так и смею! Тебя и задницей-то назвать жирно будет!
- Заткни хлебало!
- Ну погоди, ты у меня еще попляшешь! За все тебе отплачу!
- Ой, напугала!
- Ты, придурок ирландский, еще узнаешь, с кем связался! Вот расскажу своим
братьям...
А старик на скамейке, ожидающий автобуса, старик в теплом твидовом пальто,
коричневой вельветовой кепке и до блеска начищенных ботинках, поднял глаза от
коммунистической газеты "Морнинг стар" и сказал мне:
- Не обращайте внимания. У нас это дело обычное.
После обильного завтрака в клубе "Атеней", под портретами строгих стариков в
париках, я отправился на лекцию по истории города, организованную для меня местными
властями. Эти бедолаги, похоже, всерьез вообразили, что их слезные или пафосные речи
могут меня в чем-то убедить; и, если я решу здесь строиться, они будут поздравлять себя с
успехом, в полной уверенности, что произвели на меня неизгладимое впечатление своим
красноречием. Но я всегда принимаю решения сам.
Туристы сюда заглядывают - в этом сомнений не было. В отеле "Атлантик Тауэре",
где я остановился, отовсюду слышалась американская речь. Но одной толпы туристов у
дверей Музея "Битлз" мне мало. Чтобы начать строительство, я должен быть уверен в том,
что делаю. Совершенно уверен. Кошелек у меня не бездонный, и мне вовсе не улыбается
швырять деньги на ветер. Я должен загореться страстью к этому городу. Должно быть, это
понимали и отцы города; в нашем разговоре они особенно напирали на то, что по этим
самым булыжным мостовым когда-то шагали мои предки. Что ж, очень может быть. Меня
усадили за стол и разложили передо мной карту иммиграции: стрелочки вели из России и
Польши в Гамбург, из Гамбурга - морем - в Гулль, оттуда через Пеннины в Ливерпуль, а
в Ливерпуле эмигранты садились на пароходы, чтобы отплыть в Новый Свет.
- Посмотрите на эту фотографию, - говорили мне. - Этот мальчик мог бы быть
одним из ваших дедушек. Эл Джолсон, настоящее имя - Аза Йоэльсон, из Литвы. Уплыл в
Америку из Ливерпуля на пароходе "Умбрия" вместе с отцом, матерью и двумя сестрами в
возрасте восьми лет. Возможно, на том же пароходе плыли и ваши предки.
Да, это вполне возможно. Мои предки, Шифрины, в Америке сменившие фамилию на
"Шилдс", тоже выходцы из Литвы; быть может, они плыли за море на одном пароходе с
маленьким Азой. Они стучали башмаками по булыжной мостовой, точно воспроизведенной
в Морском музее, и читали объявления об отплытии пароходов в Америку; теперь эти
объявления, потрепанные и пожелтевшие, хранятся в музее под стеклом, рядом с
фотографиями самих пароходов. Там же, в музее, я узнал, что в Ливерпуле существовала
целая индустрия наживы на нищих эмигрантах, последний свой скарб отдававших за места в
тесном и вонючем третьем классе. Были и ночлежки, где путешественников обворовывали
во сне, и грузчики, вызывавшиеся доставить на борт ваш багаж, - и больше ни их, ни
багажа никто не видел, и торговцы, за бешеные деньги снабжавшие эмигрантов
плесневелым хлебом и червивым мясом. А если вспомнить, что до того Ливерпуль
наживался на торговле рабами... Быть может, нынешний его упадок - наказание за
прошлые грехи. Говорят, после картофельного голода в Ирландии какая-то девушка сказала:
"Гнев Божий пал на нашу страну".
Гнев Божий пал на Ливерпуль.
Об этом я и думал, когда впервые увидел Ливер-билдинг. Жуткая вещь: ни грамма
элегантности, ни грамма вкуса, аляповатость и тяжеловесная сентиментальность в каждой
линии. Две башни торчат непонятно зачем - похоже, возвели их только для того, чтобы
было куда воткнуть пару башенных часов. Типичная мечта нувориша: куча денег, желание
впихнуть в свое здание все, что когда-то где-то видел, и запуганные архитекторы, не
осмеливающиеся перечить всесильному хозяину. Получилась какая-то дикая помесь
греческого храма с Ричардсоном, строителем универмага "Маршалл-Филд" в моем родном
городе. Я частенько задумываюсь о том, как возводился храм Соломонов. Наверное,
грандиозное было строительство: целые леса кедров ливанских шли под топор, камнетесы
обтесывали огромные глыбы бронзовыми топорами, шахтеры, не разгибая спин, добывали
золото (а откуда, интересно, его тогда добывали?), а зодчие регулярно отправлялись на
ковер к боссу и, выходя из дворца, матерились последними словами. Ну и вкус у нашего
владыки, говорили они. Да он весь проект угробит этими своими херувимами, и резными
колоннами, и цветами, и драгоценными камнями, и прочей аляповатой роскошью, на
которую у нас уйдет не меньше семи лет!.. Но ничего не поделаешь - царь верил, что чем
больше блеска и позолоты, тем больше храм порадует Бога.
Однако со временем уродство Ливер-билдинга сгладилось: он сделался визитной
карточкой города и в этом качестве, пожалуй, стал даже симпатичен. Это единственное, что
мог бы сказать в его защиту человек несведущий, но мне, архитектору, известно кое-что
еще. Ливер-билдинг - одно из первых в мире зданий (а в Англии точно первое), в
строительстве которого использовался железобетон. Снаружи это незаметно - выглядит он
вполне каменным. Но эта безобразная громадина на берегу Мерси начала революцию, в
дальнейшем, с развитием арматуры, приведшую к созданию символов архитектуры
двадцатого века - небоскребов! Не было еще ни Эмпайр-стейт-билдинга, ни Крайслербилдинга
- а это чудище уже двадцать лет стояло здесь, словно ископаемая переходная
форма, невзрачная и уродливая, но для зоркого глаза палеонтолога таящая в себе
неисчислимые сокровища.
Так что Ливер-билдинг мне понравился, и, глядя на него, я начал понимать, куда
попал. Однако для отеля этого было недостаточно. То, чего я так ждал, пришло ко мне
несколько дней спустя - момент истины, миг, когда ты загораешься изнутри, словно кто-то
плеснул на сердце бензином и поднес спичку.
Я шел по Уотер-стрит, по восточной ее стороне, и разглядывал встречные здания.
Пристань в Ливерпуле огромная, построенная на века; разрушить ее, кажется, в силах только
землетрясение. Вообще Ливерпуль очень интересен для архитектора - мощные угловатые
здания, серый камень и сталь, временами перемежаемые странным красным песчаником,
какого я нигде больше не встречал, но выглядит он настолько пустынным, что редкие
прохожие кажутся здесь неестественными, словно актеры на киносъемке. Пустынный город
и очень тихий - а мне почему-то казалось, что здесь будет шумно, как в фильмах Феллини.
Сила обстоятельств обратила взгляд Ливерпуля внутрь себя, заставила предаться
самосозерцанию, но самокопание от природы чуждо этому городу, обращенному лицом к
морю... Такие мысли бродили у меня в голове, когда я взглянул налево - и чуть не
выпрыгнул из собственной кожи, и бросился бегом через дорогу, едва избежав гибели под
колесами какого-то автомобиля, выслушав от шофера добрую порцию брани и даже этого не
заметив, рванулся к этому дому, спеша удостовериться, что глаза меня не обманывают и на
посеребренной табличке у дверей действительно написано... то, что написано.
Офисное здание. Здание, прекраснее которого - так мне тогда показалось - не
найти в целом свете.
Фасад его напоминал улей - соты с бесконечными ячейками-окнами, утопленными в
сером камне; в стеклах отражались окна дома напротив, в тех окнах - эти окна, и ряд
отражений уходил в бесконечную глубину. Я обежал дом, чтобы взглянуть на него со двора:
здесь окна, укрепленные на кронштейнах, выступали над поверхностью стен, рамы их были
лишены всяких украшений, весь облик дома поражал аскетической строгостью. Я снова
обошел дом кругом, чтобы еще раз взглянуть на табличку - от обозначенной на ней даты у
меня голова шла кругом.
Сердце мое отчаянно билось, на глазах выступили слезы. И Эрика еще называет меня
"холодным"! Господи, как могла она прожить со мной двадцать семь лет и настолько меня
не понимать? Более того - твердить, что меня и понять-то невозможно. "Ты знаешь обо мне
все", - говорил я ей. На это она отвечала, что, если это правда (с чем она, разумеется, не
соглашалась ни на минуту), то одно из двух: либо мои эмоциональные травмы так глубоки,
что я сам их не замечаю, либо - о чем она, конечно, и думать не хочет - я попросту мелок.
Но, если это правда, как могло случиться, что с того дня в мыслях моих неотвязно
поселился человек, умерший задолго до моего рождения, человек, о котором известно
только одно - он создал чудо, настолько удивительное, что его трудно осознать? Каким он
был? Как он жил, о чем думал, что чувствовал? Что это значит - на семьдесят лет
опередить свое время? Непохожесть на других, непонимание, бесконечное одиночество...
должно быть, Эрика права - мне трудно это понять. Я вырос в дружной, любящей семье и
просто не представляю, что значит быть одиноким. В темный век, когда и жилые дома, и
конторские здания строились похожими на средневековые соборы, этот человек додумался
до первого принципа модерна, блестяще сформулированного Луисом Салливаном, -
принципа, которого я свято придерживаюсь, пусть в наши дни это и немодно: " Форма
должна соответствовать назначению - вот закон".
Все это и многое другое я изложил отцам города в зале заседаний мэрии, под
портретами безвестных покойников. Отцы разлили по чашкам кофе, взяли себе каждый по
печенью (за самые вкусные печенья - шоколадные - произошла некоторая молчаливая
борьба), размешали сахар, вытерли руки салфетками, и я заговорил:
- Я ничего не знаю об истории вашего города, ничего не знаю о ваших нынешних
проблемах. И, честно скажу, мне это неинтересно. Но сто пятьдесят лет назад здесь, в
Ливерпуле, жил человек по имени Питер Эллис - и он построил здесь два фантастических
здания. Одно из них - гостиница "Ориел Чем-берс" на Уотер-стрит, другое - жилой дом
на Кук-стрит. Если вы позвоните у дверей дома на Кук-стрит и вам откроют, вы увидите
потрясающую лестницу - чугунную, без центральной опоры, на кронштейнах, с
застекленными перилами, на вид совершенно современную. Трудно поверить... да что там,
невозможно поверить, что это родилось в Ливерпуле в середине девятнадцатого века!
Должно быть, подумал я, Эллис откуда-то взял идею - но откуда? Может быть, из Чикаго,
откуда я родом, - ведь именно в Чикаго родился модерн? Я обложился книгами, долго
рылся в справочниках: нет, Эллис не заимствовал свою идею из Чикаго - чикагцы
заимствовали у него. Зачинателем американского модерна был человек по фамилии Рут; так
вот, оказывается, еще ребенком, во время Гражданской войны родители отправили его в
Англию, подальше от ужасов войны, и все это время он провел в Ливерпуле. Представляю,
как этот мальчик стоит на Кук-стрит и часами наблюдает, как возводится здание Эллиса.
После войны возвращается в Чикаго - но образ безумной спиральной лестницы с
застекленными перилами навеки отпечатывается в его памяти. Потом он вырос, стал
архитектором: именно ему принадлежит план современной застройки Чикаго. Он умер
молодым, но знаете, кто был его партнером? Человек по имени Дэниел Бернэм. А знаете, как
называется самая знаменитая постройка Бернэма? Флэтайрон-билдинг - первый в мире
небоскреб!
Не знаю, как объяснить вам, что я чувствую. Не думаю, что я сделал открытие.
Возможно, кто-то об этом знал и раньше. Но в одном уверен: никто не переживал это так,
как я. Я только и думаю об этом Эллисе. Кто он? Каким он был? В вашем архиве мне
удалось найти о нем только одно: его не поняли, работу его осмеяли, он разорился и
закончил жизнь уже не архитектором, а инженером. Он был гением, черт побери, понимаете,
гением - а ваши обыватели его растоптали, стерли с лица земли! А я не гений. Обычный
архитектор, которому повезло - я могу быть честным и строить то, что мне нравится. Мое
имя не войдет в учебники истории. Никто не напишет мою биографию. Будете смеяться, но я
к этому и не стремлюсь. Никогда не мечтал оказаться гением. У меня жена, трое детей -
хватит с меня и этого. Но сейчас я хочу построить отель в Ливерпуле - в знак...
признательности? Почитания? Да, как-то так, хоть это и банально звучит; но я хочу в
старости, выйдя на пенсию, оглянуться и сказать: "Я построил отель в Ливерпуле -
дряхлом, забытом, никому не нужном городе, в котором однажды произошло чудо". Я умру
- а отель мой, с Божьей помощью, будет стоять. Не вечно, разумеется, - ничто не длится
вечно. Но сотню лет точно простоит. Я построю так, что снести вы его не сможете - разве
что взорвать. Если захотите использовать его как-то иначе - пожалуйста; все меняется, этот
город уже не тот, что был раньше, а через двадцать лет он станет не тем, что сейчас, значит,
и отелю не вечно оставаться отелем. Все, чего я хочу, - возвести здесь здание, в котором...
И тут подал голос Уотте:
- Я вот тут подумал - вы ведь собираетесь обыгрывать тему "Битлз"? Так вот,
можно развесить по стенам фотографии "Битлз" на шоу Эда Салливана. Пусть янки
чувствуют себя как дома.
Уотте в Ливерпуле главный. Без его одобрения здесь ничего не делается. Старичок -
божий одуванчик в дешевом костюме, такой маленький, дряхлый и высохший, что, кажется,
его может подхватить и унести первый порыв ветра, сидит на заседаниях, жует никотиновую
жвачку для бросающих курить и время от времени изрекает такие невероятные банальности,
что все изумленно оборачиваются в его сторону. Есть у него и хорошие стороны: Уотте не
страдает аллергией к деятельности - обычной болезнью бюрократов - и не боится
перемен. Однако даже он не может изменить заведенного порядка, по которому любое дело,
предложенное на рассмотрение городских властей, исчезает в трясине комитетов,
подкомитетов, отделов подкомитетов и так далее. Нет нужды добавлять, что в каждом из
них заседают безнадежные идиоты.
Наконец работы начаты. Каждый день я отправляюсь на строительство: не важно,
солнечно сегодня или пасмурно, тепло или холодно и ветрено - каждый день с утра я на
месте. Одеваюсь по-рабочему: джинсы, ботинки, плотная рубаха, беру с собой каску. Мне
нравятся стройки. Нравятся огромные машины, их утробный рев и бряцание железа,
нравится, как легко подчиняются они рукам суровых мужчин. Нравятся краны, бульдозеры,
экскаваторы. Нравится смотреть, как работают строители. Пусть от них пахнет потом, пусть
они матерятся через каждое слово - плевать, лишь бы работали на совесть. Нравится мне и
их соленый юмор. Время от времени после работы, когда они всей компанией идут в
пивную, я иду вместе с ними, пытаюсь пить то же пиво, что и они, в пабах, не изменившихся
с тридцатых годов, - полуподвальных берлогах, где стоят за стойками и разливают пиво
иссохшие женщины с редкими сальными волосами и зубами, на которые не стоит смотреть
лишний раз, если не хочешь по ночам мучаться кошмарами.
А потом я возвращаюсь домой, переодеваюсь, принимаю душ и мечтаю о своем
отеле. Пытаюсь представить себе Эллиса: что бы он делал на моем месте? Интересно, как он
выглядел. С бакенбардами, должно быть, и, пожалуй, в цилиндре. А может, и не в цилиндре.
Черт их знает, что тогда носили. Но он всегда со мной. Мы с ним ведем долгие разговоры.
Он у меня не первый мертвец-собеседник. Много лет подряд я разговариваю с
мертвым Саиди из Туниса, шутником и забиякой, которому, пока он был жив, я никогда не
открывал душу. Этот Саиди научил меня курить, пряча сигарету. Мы сидели на ящиках с
плас-титом, другие такие же ящики стояли вокруг нас - словом, мы в буквальном смысле
играли с огнем на пороховом погребе. Но Саиди поделился со мной способом, по его
мнению, совершенно безопасным - а главное, так нас не мог поймать офицер. Способ
такой: снять шлем, закурить, надвинуть шлем на лицо и стряхивать пепел туда. Так можно
выкурить целую сигарету, а пепел потом вытряхнуть. Тогда-то я и пристрастился к
сигаретам - и потом целых пятнадцать лет пытался бросить.
Мертвый Саиди, с которым я разговариваю, теперь держит гараж в Бат-Яме, помелкому
обжуливает клиентов и ругается по-арабски, когда они распознают его хитрости.
Арабский язык он выучил в Тунисе мальчишкой. Саиди, говорю я ему, как мне пробиться
через эти чертовы бюрократические рогатки? И Саиди отвечает: используй воображение,
Йоссеф. В этом ты точно сильнее их.
Ночь за ночью мы с Питером Эллисом говорим о моем отеле. Я советуюсь с ним обо
всем. Эрика, наверное, немало бы удивилась: на разговоры с мертвецами меня хватает, а на
то, чтобы сесть рядышком с живой женой и обсудить с ней проблемы нашего брака, - нет.
Но дело в том, что в таких разговорах я не вижу смысла. Еще одна особенность женщин:
вместо того чтобы решить проблему, они начинают о ней долгий разговор и, выговорившись
и почувствовав себя лучше, считают, что дело сделано. Им кажется, если на душе стало
полегче, можно сложить руки и успокоиться. Помню, Эрика долго мне объясняла, как ей
пусто и тоскливо; я слушал. Она поплакала, потом вытерла глаза и улыбнулась
удовлетворенно, как будто добилась какого-то прогресса. Но какого? Ничего же не
изменилось. Эрика, сказал я ей, я не вижу смысла расходиться. Зачем? Все, о чем ты
говоришь, можно исправить. И тут она взорвалась. "Джо, - закричала она, - пойми же
наконец, семейная жизнь - это не автомобильный мотор, ее так просто не починишь! Ты во
всем видишь проблемы, которые только и ждут решения: но то, о чем я говорю, - не
проблема, это просто... просто так сложилось. Это совсем разные вещи, понимаешь?"
- Эрика, - сказал я, - будь я проклят, если хоть отдаленно понимаю, о чем ты
говоришь.
На прошлой неделе встретил в подъезде Алике Ребик. Мы вместе дошли до музея
искусств "Тейт" и выпили там кофе. Она заказала эспрессо и пила его маленькими глотками,
оставляя на краю чашки яркие следы губной помады. Лицо у нее очень выразительное,
постоянно в движении. Иные люди улыбаются одним ртом; лица у них неподвижны, только
губы двигаются, словно створки устриц, - а у нее то брови вздымаются, то щеки прыгают,
то ноздри раздуваются. Утомительно это, должно быть.
- Как ваш отель?
- Я давно обнаружил, что ни одно строительство не бывает похоже на другое. В
каждой стране - свои проблемы. Проблема Ливерпуля - воровство. Ничего нельзя
оставить на стройплощадке: кирпич, цемент, молотки, гвозди - все исчезает. Вчера утром,
придя на площадку, я обнаружил, что кто-то пытался увезти кран. Кран, можете себе
представить? Интересно, где они собирались его спрятать? И кому продать?
- С какой охранной фирмой вы работаете?
- Даже не помню, я их все время меняю. Обещают прекратить воровство и ничего не
делают. В одной фирме совершенно обнаглели - даже не присылали на площадку
сторожей. Как-то ночью я пришел проверить - там не было ни души.
- И что вы сделали?
- Уволил их, разумеется. Что тут еще можно сделать? Я им плачу за охрану - а они
чем занимаются?
- И долго эти люди на вас проработали?
- Три недели.
- За это время у вас что-нибудь украли?
- Гм... как ни странно, нет. Просто чудо какое-то.
- Чудо, говорите? А вы верующий?
- Нет. Прежде иногда обращался к Богу - но он мне не отвечал.
- Нет вестей от Бога?
- Вот именно.
- Джозеф, - заговорила она, наклонившись ко мне, - сторожа, которых вы наняли,
не появлялись на стройплощадке, потому что им это не нужно. Они просто повесили на
ворота свою эмблему - и этого было достаточно, стройматериалы больше никто не трогал.
Видите ли, наши охранные фирмы занимаются не столько охраной, сколько рэкетом. Если
бы что-то пропало, они бы послали своих головорезов по следу, те бы в два счета выяснили,
кто украл, и открутили ему голову. Неужели не знаете, как такие дела делаются? Или Чикаго
совсем позабыл свое мафиозное прошлое?
- Мне и в голову не приходило... - пробормотал я.
- Да вы просто младенец в джунглях! За вами надо присматривать.
Она достала из сумочки сигарету и закурила. На фильтре остался ярко-алый след.
Похоже, эта женщина оставляет следы на всем, к чему прикасается. Я заметил, что в
прическу у нее вместо шпилек воткнуты китайские палочки.
- Вижу, столовые приборы вы носите с собой.
Она рассмеялась. Громкий заливистый смех, подвижный алый рот, алый лак на
ногтях... Удивительно яркая женщина. Не знаю, как ей это удается, но, когда она рядом,
просто невозможно смотреть в другую сторону. Нагнувшись ко мне, легко тронула меня за
рукав и сказала заговорщическим тоном:
- На завтрак я обычно ем человечину.
- Ни секунды не сомневался.
Жаль, что такая женщина одинока, подумалось мне. Как видно, ум и сила характера
не всегда идут на пользу. Взор ее слишком ясен и безжалостен, у нее не осталось ни
иллюзий, ни фантазий - быть может, ценное качество, но едва ли способное кого-то
привлечь. Такими многие возвращаются из армии, и дальнейшая их судьба, как правило, не
из веселых. Она одинока и, кажется, мною интересуется. Быть может, просто потому, что
рядом со мной нет жены. Но я ею не интересуюсь. По крайней мере, в том смысле, какой ей
нужен.
Алике
"Людей, которые могут создать что-то фантастическое, а вместо этого сидят и
охраняют какую-то старую рухлядь, надо к стенке ставить!" - сказал он. И я поняла: этот
человек мне под стать.
В первую встречу с Джозефом Шилдсом, на поминках, я ничего особенного в нем не
заметила. Плотный, примерно моего роста, может, чуть повыше. При ходьбе размахивает
руками, словно марширует; руки у него, пожалуй, длинноваты. Курчавые жесткие волосы
цвета ржавчины - он из рыжих евреев, как царь Давид, -уже поредели и подернулись
сединой на висках. На веснушчатом запястье - часы "Омега": хорошие часы, но не
шикарные, не такие, как "Ролекс" или "Патек Филипп"; значит, не любит шиковать и
швырять деньги на ветер. Вот жена его, возможно, другое дело. На больших ногах -
кожаные ботинки без каблуков и с кисточками; у американцев такие называются
мокасинами. Лицо в веснушках, глаза карие. Пухлые подвижные еврейские губы над
безупречными сверкающими зубами. Единственная моя к нему претензия - волосы в носу.
Вот этого не терплю. Да, люблю мужественных мужчин, но "волосатый, могучий и
вонючий" - не мой тип. Вообще его не назовешь красивым, на кинозвезду вроде Джо
...Закладка в соц.сетях
