Жанр: Драма
Остров
...тал". Шапка золотом сверкает, пуговицы в два ряда блестят...
Как сел Мирон начальником, так, считай, совсем близко подступило новое время. В
26-м году закрыли морскую границу и норвежские шхуны перестали подходить к
острову. Чуть не с последней брат Егор успел на девять оленей выменять для
Никиты винтовку "Ремингтон" - однозарядное страшной силы боя ружье 32-го
калибра, с которым Никита не расставался до самой старости. И сколько не
перепробовал ружей - винтовки магазинные, карабины русские и немецкие - лучше
этого не нашел. С братом потом рассорили его, когда на острове большой дележ
начался: завидовал Егор Никите, ничего с собою поделать не мог. Но где та
зависть? Что от нее осталось? А ружье поныне цело, как память о временах, когда
меж братьями не было еще зависти.
Но вот - вскоре Худяков-комиссар приехал. К шаману Винукану убийцу слабоумного
подослал, факторию организовал, стал конфисковывать оленей. А чтоб задобрить
народ, красные впервые завезли на остров столько вина, что хватило до весны. Так
и настали новые времена.
Когда Худяков стал забирать оленей, люди десятый уж год жили не при деле - ясно
стало, что Сумароковы не вернутся уже, и те в особенности, кто купеческими
заработками только и жил, так оскудели, что рады-радехоньки были наняться
пастухами в факторское стадо. И особая даже гордость явилась в них, ибо они
могли теперь чужим распоряжаться. Так братья Никиты, Егор и Ефим большевиками
стали, много народа.
Никита жить хотел своей волей. Стали делить семейных оленей: он сестру
незамужнюю в дом взял, чтобы больше была его доля. Обычай есть обычай - получил
он пятьсот оленей. Но вот то, что золото родовое жребием ему выпало, обидело
почему-то братьев. Тогда, при дележе, все люди перессорились на острове. С тех
пор на Колгуеве недружно живут. И Егор Никите словно не брат стал: "Ничего
Никита, - полюбил повторять он. - Мы твоих оленей скоро всех заберем, сами на
них ездить будем".
Даже когда у Никиты жена умерла, Егор пришел на поминки и сразу указал на самого
красивого оленя - "этого забить". Он прекрасно в оленях разбирался и, конечно,
знал, что такого резать нельзя - племенной олень, лучшая важенка в стаде. Никита
другого оленя забил на угощенье - поменьше, но еще жирнее, чтоб угодить гостям.
Но Егор как узнал, что не смог насолить брату, даже есть не стал.
Вот как прослыл скупым Никита. Но если один потчует гостей, а другой сгорает от
зависти - то скажи, который из них скупой?
В какой-то год приплодилось в никитином стаде много оленей и вот, чтоб не
сдавать излишки фактории, он пошел к Косте, бедному родственнику жены своей и
сказал: 25 диких дам я тебе и к ним 20 обученных. Ничего с тебя не возьму, всю
зиму катайся, только молодых приучи к упряжке - и все. Необученный бык легко
обучается, если его в упряжку между двумя ездовыми запрячь: к концу первого же
дня слушаться начинает. Но не тут-то было.
- А-а, какой хитрый, какой ленивый, какой жадный Никита! - завопил несчастный
Костя. - Хочет, чтоб я ему оленей даром обучал! Нет, нет и нет!
Не сдержавшись, вскричал Никита:
- Молчи, глупый человек! Я тебе сорок пять оленей даю, своих добавишь - сто
оленей будет у тебя. Хочешь - на моих только и езди...
- Не-ет! - злорадствует Костя. - Кулак есть русский ты, кулак настоящий, твои
друзья-богачи живут в Англии, капиталисты твои братья...
Вот как прослыл скупым Никита.
Еще было в другой год, что в марте дождь пролился над островом и по дождю сразу
ударил крепкий мороз. Весь остров, как панцирем, оковало льдом. Олени до корма
добраться не могут, гибнут тысячами. Стада разбрелись по тундре, люди за ними,
чтоб не потерять своих. Председатель, Мирон Иванович, тоже поехал. Привел людей
в факторское стадо, всем дал по два оленя, чтоб на упряжках искать. Никита один
не взял: "я лучше пешком пойду". Председатель сделал вид, что удивился: "верно
люди говорят, что ты скупой, Никита, не жалеешь даже ног своих". Никита
рассмеялся: "Мне не ног своих - оленей жаль. Бесполезно их запрягать, трех
километров не пройдут, сдохнут. А отдавать за них ведь своих ты велишь?"
Вот какой скупец был Никита.
Всю жизнь Никиту терзала молва, но он не отвечал ни на открытую злобу, ни на
тайную зависть, понимая, что это ненасытно ропщет в людях малодушие. Время
слабых настало и он знал, что ему не сжиться с ними, что до конца жизни будет он
их торжествующей слабости невыносим, как матерый волк невыносим собакам, и что
будут его травить безо всякой причины. Так и было. У него отбирали богатство -
он наживал новое. Нагружали непосильными трудами - он из них только с выгодой
для себя выходил. Тюрьмой грозили - не боялся. В конце концов все, чему люди
завидовали, отняли у него. И все равно - ни разу не пошел Никита на поклон к
властям, ни разу не пожаловался другим на свою долю. Теперь ты понимаешь, почему
я говорю, что Никита - настоящий герой.
Подвигов Геракла было двенадцать - подвигов невероятных, изощренной сложностью
своею обязанных, конечно, недоброй воле царя Эврисфея, который испытывая героя,
заставил его заодно обежать всю эллинистическую вселенную от острова Эрифия гдето
в Атлантике до неведомой страны Гипербореев где-то на северо-востоке.
Поскольку одновременно испытывали зевесова сына и боги, путь его от начала до
самого бессмертного конца сопровождался жестокими кровопролитиями, помрачениями
разума, убийством собственных детей, искупительным рабством и даже ношением
женского платья - разворачиваясь перед нами всею той симптоматикой, на которой в
ХХ веке расцвела теория психоанализа. И тут Никите где соперничать с Гераклом!
Вся его вселенная - остров в Баренцевом море, который он никогда не покидал.
Нрава он был веселого, рассудительного, царям не служил, кровопролитиями себя не
прославил и не мог, конечно, рассчитывать взойти на Олимп к бессмертным.
Тем более, что всех подвигов Никиты было четыре: он доставил плоты, изловил
рыбу, воздвиг знаки и не пал духом, когда больше не осталось у него никакой
надежды. Ни на вмешательство богов, ни на внезапный поворот судьбы - как у
всякого окончательно раскулаченного советского человека.
Начались его испытания незадолго до войны, когда перестали на Колгуев из
Архангельска завозить дрова и решено было заготавливать и распиливать пловучий
лес, целые груды которого валяются на западному берегу острова. Председатель
выступил на собрании, держал речь. Сказал - выгодное дело. Привез лес, продал
дрова - вечером горячий хлеб кушаешь. Однако, кто возьмется? Желающих не
нашлось. Решили тогда поручить дело единоличникам. Вызвали Никиту и братьев
Винукан. "Хватит, - говорят. - Разжирели вы в тундре. Будете дрова возить". -
"Втроем?" - "А сколько людей вам надо?"
Ближайший плот в 120 бревен связали они в двадцати километрах от поселка в устье
речки Васькиной и оттуда по шаркам да по мелям как бурлаки тащили, порою по
грудь заходя в студеную воду. Ветер с моря плот к берегу гонит, волнами бьет,
того и гляди разорвет на куски. Дотянули один плот, задумались: если так
работать - смерть не задержится. Никита пошел к русским морякам, дал два оленя,
нанял катер - чтоб связанные плоты морем тянуть. И так нормально пошла работа.
Заготовили дров, сколько надо.
На собрании, однако, опять недовольны: "Никита богатый, оленный, хитрый Никита,
облегчил свою работу, не сам бревна тащил, привез катером".
Только заведующий факторией Малыгин вступился за него:
- Что тут обсуждать? Это его олени. План он выполнил, а как - это его дело.
Пришлось согласиться председателю. Но тем хуже неймется ему. В другой раз
вызывает Никиту, говорит: "Раз ты такой хитрый, Никита, вот тебе еще план -
заготовить рыбы. Посмотрим, как тут тебе твое богатство поможет".
Прежде чем нефтяники пришли, на востоке большое озеро было Песчаное: гольцы
водились, рыба-чир, кумжи. Но ленивому эту рыбу не достать. Пришел Никита с
напарниками, стали на лодках рыбу искать. Рыбу искать ведь надо, а не ждать
когда она случаем сама поймается. Все озеро обошли и, наконец, закинули невод. В
каждую ячею рыба попала. "Проклятая рыба, - смеялся Никита. - Так и лезет сама,
сеть невозможно вытащить..."
Сдали рыбу. Опять пришлось председателю расплачиваться. Уже война была, а Никита
получил, опять-таки, другим на зависть, три ящика масла коровьего и несколько
мешков муки. Что делать с ним? Отрядили на земляные работы - окопы для батареи
тяжелых орудий рыть. Он роет. Вечером получает за работу свои наркомовские
двести грамм - то знакомых угощает, то выменяет что-нибудь. С батарейцами
русскими сдружился, с ними в "железную игру играет" - кто дальше через голову
назад гирю-двухпудовку швырнет.
Однажды все-таки какой-то план он не выполнил. Обрадовался председатель. "Это
дело оставить так нельзя, - говорит. - Я завтра с винтовкой приду арестую тебя".
"Ладно, - сказал Никита. - Только ты когда еще мне на глаза только покажешься, я
тебя из своего ружья, как последнюю нерпу, прострелю промеж глаз. Так что ты
завтра не приходи. Послезавтра приходи, чтоб я знал, что ты без винтовки идешь".
Так ничего и не смогли поделать с ним. Только всю жизнь подбрасывали работу -
грузы ли военные возить, с геодезической ли экспедицией по острову ездить - на
все был Никита. В этом, казалось бы, геройства нет никакого, да ведь я не шутя
обмолвился, что в сравнении с Гераклом Никита только терпелив. Всего четыре
года, четыре сезона охотничьих и четыре лета, которые положено тундровому жителю
кочевать с оленями, съели у Никиты экспедиции. Кто поступал к геодезистам в
распоряжение, считай, из собственных дел выбывал. Летом по острову ездить было
надо, выбирать для знаков ориентиры, зимой бревна возить с морского берега на
вершины сопок. Сколько их Никита перевозил - кто сосчитает? На Артельной сопке
большой знак должен был стоять - туда двести бревен затащил Никита, а знак не
построили. Так они и лежали там, пока пастухи не сожгли. Летом снова экспедицию
возил, зимой опять бревна - все на своих оленях. Повелось, что русский, Аркадий,
на берегу ломом бревна ворочает - Никита возит.
Как-то раз взялся Никита бревна грузить. Очень тяжело, взмок весь. Аркадию на
лоб свой мокрый показывает: мол, что ж ты худо так, с прохладцей, не до пота
работаешь? Аркадий понял, рассердился, тулуп свой скинул, в одном свитере
остался. Стали грузить. Пока Никита одну упряжку загрузит, Аркадий - две.
Посмеялись они, и с той поры стали как братья. Едет Аркадий к чуму - дети уже
бегут чай кипятить. Оленей распрягают. Аркадий садится, достает кисет, первую
самокрутку сворачивает Анке-шестилетке, вторую пятилетнему Филиппу - никитиному
сыну, и потом уж - себе и Никите. Когда закончились работы, Никита Аркадию на
прощанье бочку оленины засоленной подарил. Тому родственники из Архангельска
письмо прислали: голод такой, что сварили и съели лисью шкуру...
И за эту работу получил Никита деньги. Много денег - экспедиции хорошо платили -
целую сумку набил дамскую, не мог закрыть. Деньги взял, уехал, наконец, к семье,
в тундру. И - вот поразительно! - никто, ни один человек не пришел к нему и не
предупредил, что деньги обменивают. Так и пропали они: в 47-м году дело было. В
очередной раз позавидовали ему.
...Золото глухо звенит, да звонко отзывается, тускло блестит, да глаз жжет, золото
молчит, да молве покою не дает. За золото свое Никита ходил меж людей
непрощенным, хотя золота давно и не осталось у него. Мало-помалу все он сменял
на сгущенку, сахар и сухое молоко русским с Северного маяка: в разное время от
разных родственников четверо детей на него свалилось, да еще в войну - кормить
надо было. Даже от брата Егора сын к Никите жить сбежал - совсем тот почернел
душою от зависти.
Но Никита у людей прощенья не искал. Жил, как считал нужным. Бывало кричат ему:
"Никита, сегодня выходной, чего ты работаешь-то?" Он ответит: "А после смерти
каждый день будет выходной. Теперь что - сложа руки сидеть?"
Вот почему богатство всегда возвращалось к нему. Работе своей он цену знал и
никогда не сбавлял ее. Бывало, не сторгуется, вечером скажет жене: "Думаю, с
досады партнер мой сейчас плачет сидит". - "А что, плохо торговали?" - "Нет,
торговали хорошо, да партнер мой очень скупой оказался, цену дать пожалел".
К тому же Никита не пил. Однажды вышел случай, что выпить ему захотелось - сын
из интерната приехал - и как раз подошел к острову пароход и пошла на берегу
купля-мена. У моряков одна валюта - водка. К Никите солидный мужик пришел, шесть
бутылок принес, хотел выменять две нерпичьи шкуры. Никита на бутылки посмотрел,
на шкуры: нет, шкуры дороже будут. Шапка выйдет, на сапоги останется... Взял со
стола эти бутылки. Пароходский обрадовался - кто из ненцев перед водкой устоит?
- думал, Никита бутылки спрячет сейчас. Но он только спросил: "где твоя сумка?"
В сумку бутылки обратно сложил, проводил гостя до дверей, попрощался. А с сыном
рассвет пошел встречать на морской берег.
Еще было у него правило для охоты: как первый снег ляжет - охотнику спать
отдельно от жены. Когда зверь пойдет, охотнику женские нежности в большой вред,
охотник сам должен чутким, как зверь, быть.
Бывало другие охотники заводили старую песню: "Отчего это, Никита, у тебя есть
добыча, а у нас нету?"
- А-а, я сколько раз говорил: отдельно спите!
И еще было правило нерушимое у Никиты: за всю жизнь он не променял на водку ни
куска оленьего мяса. Ибо если оленному народу начать самый корень жизни своей
подсекать - ждет гибель его.
Помнил он старые времена, помнил как семье его олени достались. Во время
гололеда лишилась семья оленей своих и тогда Тимофей с сыновьями нанялся к
Сумароковым-купцам в пастухи. Заработал много бумажных денег. Эти деньги отдал
потом Лудникову-купцу, чтоб тот обменял их на золотые. И когда через год привез
Лудников золото, Тимофей у Сумарокова выкупил несколько десятков лучших
племенных важенок и сразу переклеймил уши. Так что олени ардеевские тоже,
считай, золотой пробы были. Гордился ими Никита, ибо не было им равных на
острове: быстрые, крупные, выносливые. На оленях запросто лису догонял, один раз
догнал даже волка. Был у него олень, по силе совершенно подобный лошади. Он
бревна на нем таскал, и только никак не мог подобрать пару ему - любого тот
перетягивал.
И подсаночных своих любил Никита - кроме него да сына никто и ездить на них не
мог, рванут - только снег заискрит, и пока не пробегутся как следует, будут
нести так, что дух захватывает, бешеные совсем делались, если их придерживать.
И вот настал 59-й год. Филипп из интерната к отцу вернулся. Того не узнать.
- А где олени наши?
- Нет больше оленей. Совхоз организовался. Все теперь совхозные...
- А подсаночные мои любимые?
- Подсаночные остались.
Потом рассказал, как было дело: пришли пьяницы поселковые, ликуют. "Теперь тебе,
Никита, придется своих оленей сдать! Теперь не отвертишься..."
- Ладно, - сказал Никита. Но решил: этому никогда не бывать. Выгнал стадо в
тундру на круглую сопку, взял аркан... Девяносто семь оленей лучших, каждый их
которых пяти совхозных стоил, забил он на этом месте. Бездельники жизнь его
отнимали - и не хотел он, чтоб они торжествовали над ним победу. Так закончилась
история старинного золота: последнее оно оленьей кровью в землю стекло...
Тогда Никита сказал сыну: "Я слышал, на Новой Земле как-то на собаках люди
ездили. Надо будет, что ли, собак завести". Потом еще серьезно поговорили: "Я
так думаю, Филипп - оленное дело дальше не пойдет. Надо выучиться тебе, русской
специальности какой-нибудь научиться..."
Филипп Никитич стал сначала учителем труда, потом художником. Незадолго до
смерти отца он приехал на Колгуев и записал рассказы Никиты на диктофон. Так я
услышал его голос: низкий голос сильного человека, время от времени прерываемый
густым кашлем, какой бывает у курильщиков, но ничуть не надтреснутый, не старый
даже голос, в котором не только не было жалобы тяжело прожитой и уставшей жизни,
но, напротив, веселое, насмешливое что-то звучало, когда Никита рассказывал о
тех, кто всю жизнь злобствовал на него.
- Глупцы, - говорил Никита. - Все у меня отобрали, а я все у них богачом
считался. Оленей забрали - на что им олени? Я иду - в болоте шкуры брошены.
Домой пришел: "жена, давай скорее чаю, совхоз кучу денег на болото выбросил". -
"Что за деньги выбрасывает совхоз?" - удивляется старушка. - "Сейчас покажу".
Шкуры принес, рассортировал, выделал, арканов наплел. Каждый аркан продавал
потом пастухам по 250 рублей или выменивал на одного оленя.
- Слова говорят, ничего не делают, - говорил Никита. - Раньше люди хотя бы
стыдились этого.
Было время, когда на Колгуев заходили пароходы по пути на Новую Землю. И вот
заспорили два шамана - колгуевский и новоземельский - кто из них сильнее. "Есть
сопка Косая, я через нее насквозь пройду", - один говорит. Другой отвечает: "А
эту сопку видишь? Я ее в пыль сотру, один песок останется..." Потом заметили, что
Никита наблюдает за ними, замолчали оба. "Таких шаманов после третьей рюмки
половина поселка будет. Настоящие шаманы ничего о своей силе не говорят. Вообще
молчат".
Про зависть история: как дал Никита Косте двух своих оленей бревна перевезти.
Тот три бревна нагрузил, оленей стеганул - они шарахнулись, нарты опрокинулись и
сломались. Костя страшно разозлился, перепряг нарты, глянул на Никиту: "Ну, -
говорит, - я теперь твоих оленей загоню насмерть". Помчался. Олени Никиты
сильные были, ничего с ними не стало, а вот своего оленя, третьего в упряжке,
Костя правда загнал, тот захромал на обе ноги.
Когда Никита хотел повеселиться, он рассказывал про костину охоту. В голодный
год дал он злосчастному Косте упряжку, чтобы тот съездил, добыл чего-нибудь.
Целый день Костя ездил, ничего не привез. "Что, и утки нет?" - "Нет". - "И
куропатки нет?!" - "Нет". Оказалось потом, что Костя не слезая с нарт охотился.
Лень было на землю сойти...
Хриплый смех раздается в динамике... Никто не смеется в ответ. Никто не может уже
по достоинству оценить шутку героя...
Пробовал и Никита в совхоз устроиться пастухом, да матерого волка разве ж примут
псы в свою стаю? Он совхоз обманывать не умел, воровать не умел, так что не
прижился в бригаде. Пришел к председателю: "Я по-своему работать только могу.
По-вашему не способен". После этого стал он числиться совхозным охотником и
разнорабочим. Пришла пора - призвали его оформлять себе пенсию - 13 рублей.
Он подумал.
- Тринадцать рублей? На час работы мне это.
Подошел к помойному ведру, порвал и выбросил пенсионную книжку. Пенсию ему все
равно потом приносили домой, в ящик складывали. Он ни рубля оттуда не взял,
внуку потом отдал все на игрушки, на велосипед. Сам же так и жил: охотился,
обрабатывал собачьи и оленьи шкуры, камус выделывал, торбаса, унты шил. Жизнь
прожил он по силе своей. Всю силу, сколько было ее, изжил, раздал, расточил,
пока совсем не осталось.
За три дня до смерти отца Филипп, сын, решил сходить на охоту.
- Иди, - сказал Никита. - Только давай на обед я гуся-то общипаю...
- Да куда тебе, ты и сидеть-то не можешь...
- А что - лучше лежать, смерти ждать? - спросил Никита. - Буду лежать и щипать...
Жизнь - стихия героя. И словно чувствуя это, старик хотел быстрее и незаметнее
пройти фазу умирания, у слабых порой с особой торжественностью и пышностью
растягивающуюся на долгие годы. Пронырнуть ее, уйти - как на охоту, ничего по
себе не оставив, кроме строго ружья, мешочка с капсюлями и медными гильзами,
формочкой для литья пуль, пустого железного сундучка и той странной памяти,
которая способна в трудную минуту жизни ободрить потомство и призвать его к
мужеству. Он уходит: за плечом длинное ружье, красная малица подпоясана ремнем,
иней блестит в длинных седых волосах... Ты скажешь: "странно, что после всего люди
запомнили его таким". И я соглашусь. Но именно таким вспоминали его - как
всегда, без шапки бредущим навстречу пурге.
Он умер в 1993 году[46 - См. "Книгу приложений", VI.].
Нож
Последняя ночевка в Бугрино.
Днем, чтоб не сидеть без дела, мы сходили в администрацию и в фельдшерский
пункт, собрали статистику для социологического отчета[47 - См. "Книгу
приложений", IX.], потом по очереди пили чай с Аликом, с Толиком, с Григорием
Ивановичем, потом скоблили подаренные Аликом хорошие, но невыделанные оленьи
шкуры, а потом, когда надоело и скоблить, и болтать, ушли гулять берегом моря, и
было хорошее чувство, что все - мы наелись Колгуевом досыта и самое время
улетать.
И тогда неожиданно остро зазвучала в душе тоска по дому, по тому обжитому,
осмысленному, единственно-родному миру, который я покинул так давно, что как
будто и позабыл о нем. А оказывается, надо было только разрешить себе думать об
этом - и все сердце охватывало нетерпеливое предчувствие встречи. Я вернусь в
свой мир другим, с неисчислимыми дарами, с неимоверно раздвинутыми границами. У
меня будет что подарить любимой. Какую историю расскажу я первой?
Мысли о возвращении были так сладостны, что, засыпая, я позволил себе немножко
понежиться в них - стал представлять, как это будет, и тут же решил, что если в
Нарьян-Маре мы сразу возьмем билеты на самолет, то я даже телеграммы отправлять
не буду, свалюсь как снег на голову. Из аэропорта сразу поеду домой, перестираю
все походные вещи, приму душ и вечером - замечательно-теплым летним вечером, а
может, слегка прохладным или даже туманным вечером, но все равно летним - сяду
на электричку и поеду на дачу к тому часу, когда любимая моя уложит дочь спать и
останется одна. На платформе будет уже темно, горьковатые запахи позднего лета
нахлынут на меня, банный запах сухих березовых листьев в перелеске у платформы
подтвердит, что время не стояло на месте, я пойду, почти побегу, издалека увижу
свет в окошке дачи... Только бы она никуда не вышла в этот момент. Но нет! В
мечтах своих я, разумеется, представлял, что любимая ждет меня, причем ждет
неотлучно, и вот уже я вижу ее в проем между занавесками: она печально отрывает
взгляд от книги и смотрит в черное окно, еще не зная, что я приехал...
Тихо стучу. В окно или в дверь? Черт, опять стучат в дверь! Да и не стучат уже,
открыли, теперь впотьмах бестолково тычутся туда-сюда в коридоре...
Слышу тяжелые, заплетающиеся, пьяные шаги. Почему эта чертова гостиница не
запирается изнутри, почему только дверь комнаты? В дверь, будь спок, будут
стучать, пока не откроешь... Я надеваю джинсы, недоумевая, кого это еще принесло,
злой и готовый к самому нелицеприятному разговору.
Ночные гости. Накануне, едва мы вернулись от Коли Одинцова и принялись разбирать
вещи, гербарии, записи - к нам шумно нагрянула первая пара. Как ни странно, это
были бывший спиртовой магнат из Нарьян-Мара и его злой гений, буйный пропойца
Олег А., когда-то заочно приговоренный магнатом к жестокой расправе за хищение
спирта, но, однако же, живой и невредимый и, более того, по-свойски обнимающий
за шею сотоварища. Кооператор, как видно было, не выдержав обрушившихся на него
напастей, ступил на ту же жизненную стезю, что и основные потребители его
продукта. Те давно уже выпили похищенный Олегом спирт и теперь, убедившись, что
кооператор не устоял перед конкуренцией, холодом и недружелюбным отношением
местного населения, мигом явились ему под видом раскаявшихся, но верных друзей,
готовых разделять с ним его горе-злосчастие до последнего пузыря. В одиночестве
купец одичал и отвык от человеческого обхождения настолько, что только рад был
такому исходу дела и пошел кутить напропалую с новыми приятелями. Так что пара,
ввалившаяся к нам, была отменно пьяна. Впрочем, галантна.
- Вот, заглянули к "Огоньку" на огонек, - скаламбурил Олег, доставая из-за
пазухи голубоватую бутылку спирта. Это был здоровенный красномордый парень:
честно говоря, никогда не подозревал, что больные чахоткой могут быть столь
полнокровными. Кооператор, в распахнутой на широкой груди рубахе, стоял у
дверного косяка, смущенно улыбаясь.
Мы повели себя как люди без понятия: шутки не оценили, от угощения отказались и
приняли вид чрезвычайной занятости, чем быстро добились желаемого результата,
произведя на гуляк крайне отрицательное впечатление черствых, холодных и
надменных людей. Больше попыток найти с нами общий язык они не предпринимали,
предложили только обменять бутылку спирта на водку, поскольку спирт иссушил их,
но узнав, что у нас нет и водки, разочаровавшись, ушли, после чего я вскоре
обнаружил, что у меня пропал нож.
Потом была эта женщина, похожая на подбитую черную птицу. Долго, почти неслышно
шурша перьями рваной одежды, ходила по коридору. Потом подошла к двери. Стала
ощупывать и скрестись. Я открыл.
- Вот я вам пуху принесла, - начала она напевно.
- Никакого нам пуху не надо, - отрезал я.
У нее в руках была сумка. Она расстегнула "молнию", погрузила руку во что-то
темное:
- Тут на сапку, как раз на сапку...
Странное, продолговатое, скуластое лицо - почти бесстрастное, если бы не глаза,
полные темной, влажной мольбы. Когда-то, видно, это было очень красивое лицо,
если и сейчас, обрамленное длинными черными волосами, пробитыми сединой, оно
выглядело столь выразительным - только, казалось, в чертах его, как сжатая
пружина, таится какая-то болезненная судорога.
- Ничего не надо. Ничего у нас нет. Ни водки, ни денег. - Фашистским тоном
повторил я, зная, что любой другой не будет услышан.
И в этот момент заметил на пальце ее руки кольцо. "Кольцо из белого металла", -
так записано у Тревора-Бетти. Старинное кольцо - может, из олова, но скорее из
серебра давнишней, до-фабричной плавки, без клейма, без пробы. На Канине немного
есть серебряной руды и - кто знает - может быть, в старое время там был и
мастер? Чтобы узнать историю этого кольца - возможно единственного, которое до
сих пор не было ни утеряно, ни обменяно, ни пропито - мне надо было что-то
сделать, что-то сказать этой черной птице, разделить с нею горсть зерен, но вот
эта судорога в ее лице, готовая вырваться наружу - она пугала меня. Я не хотел
касаться несч
...Закладка в соц.сетях
