Жанр: Драма
Остров
... том, хватит ли у меня на это сил.
Но делать нечего - летом 1997 года я отправился на Колгуев в третий раз.
И хотя цель моей командировки была определена достаточно четко для того, чтобы
различные инстанции, в том числе управление погранвойск и краевая администрация
способствовали ее выполнению, главным сокровищем моего багажа, единственной
вещью, без которой мне нечего было делать на острове, был маленький колокольчик,
который ты, возлюбленная сердца моего, дала мне в дорогу. Если читатель помнит,
сииртя очень любили колокольчики: и если уж они должны были откликнуться, то на
что еще, как ни на его зов?
И вот опять - вертолет, грохочущий над тундрой, солнце, рыбьей чешуей
вспыхивающее то здесь, то там на поверхности моря и вдруг - ясность, голубизна
неба, контрастный мартовский свет - в июле - в ослепительном сиянии которого на
этот раз Остров предстает моим глазам...
Все знакомо: покривившийся маяк на кошке, тракторные следы, в разные стороны
расползающиеся от прилепившегося к берегу поселочка, три линии домов, пожарная
цистерна. Люди, сбившееся в кучку неподалеку от вертолетной площадки. За сто
шагов от нее нет уже решительно никаких оснований утверждать, что существует
Москва и прочие столицы мира. Вековые торфы подернулись первой зеленью, синие
горы по-прежнему парят над горизонтом необъяснимо притягательным изломом. Земля
только что вытаяла из-под покрова зимы. Мощные снежники на морском берегу
придают пейзажу колорит первозданного ландшафта ледникового периода. Но желтая
калужница в луже у гостиницы уже зацвела. Выходит, я попал в начало апреля - по
московскому календарю.
Сколько-то времени уходит на встречи со знакомыми, на разговоры с Григорием
Ивановичем, с Аликом и Толиком, которые, не спрашивая даже зачем я приехал и
куда мы отправимся на этот раз, лихо срывают целлофан с пачек "Кэмела", делятся
новостями и тут же начинают собираться в дорогу, будто знали, что я опять приеду
сюда, обязательно приеду, хотя я ведь, честно говоря, не собирался...
Уходим в тундру. Скорее надо "вытоптать" Москву из себя: слишком тяжела душа,
забитая столичными заботами. Но - быстро выходят. Ходьба по тундре - хорошее
лекарство; неторопливый, целительный ритм. Тем более, идем налегке, услав
рюкзаки вперед оленьей упряжкой.
Немота. Ветер, пронизывающий как ножи, ветер, громыхающий, как железо. Дует
сильнее. Сильнее нельзя. Но еще сильнее. Выдувает слезы из глаз и слюну изо рта.
Мы движемся в бурой чаше молчания, в долине реки, навстречу. Космы седой травы
течением ветра вытянуты на юг; по отмелям струйки песка метет к берегу, прочь от
серой воды ледяной. Жизнь проклюнулась в синем: незабудки, колокольчики,
генициана. Кайф, какого еще не бывало - брести и брести в этом ветре в час
предрассветный года. После раскаленного асфальта Москвы, толп и стрип-бара
"Белый медведь" вижу, как в долине безмолвия белый лебедь, подхваченный крыльями
ветра, поднимается из темной пучины озера, обрамленного кружевом снежников. Тихо
рядом со мною бегут твои звери, любимая - к самой сути, в самую гущу контекста -
сокол-сапсан, кулик-тулес, обладатель серебряной дудочки, и лапландский
подорожник, мастер тихих гудков мелодичных...
Вперед, вперед - ступая по веточкам ивы, по бурым торфам, как по гати. Десять
тысяч лет, минувших со времени последнего оледенения, десять тысяч лет ивы,
морошки, мхов в отложениях, в черном бродиле болот. Ветер опять вцепился в нас
на гребне холма, над снежниками курится туман. Усталость дает знать о себе
знакомыми мыслями: "хватит!". Хватит балков, нар, холода, земли после великого
оледенения, орнитологии и геологиии... Настолько это знакомая песня, что не стоит
и обращать внимания. Просто Остров знает, что на этот раз я действительно пришел
прикоснуться к тайному. И он хочет, чтобы за это прикосновение я заплатил полную
цену...
За два дня дошли до Кривого озера в центре острова, вселились в покосившийся
балок, наловили рыбы... На той стороне озера, километрах в пяти от нашего жилья я
присмотрел два живописных холма, вполне, как сдавалось мне, пригодных для того,
чтоб попытаться...
Но я еще не готов: жду то ли какой-то перемены в себе, то ли знака.
Ночью видел над озером удивительную картину: туман, после двенадцати совершенно
скрывший солнце и противоположный берег, сделался так густ, что в какой-то
момент можно было видеть только берег, на котором стоишь и воду, бестрепетная
гладь которой постепенно растворялась в тумане, пока совсем не сливалась с ним.
Но над туманом было голубое небо, светлым холодом отражавшееся в воде. Масса
тумана составляла бесформенную середину картины, делая переход воды в небо
совершенно свободным от каких-либо границ, горизонтов, линий. В какой-то момент
показалось даже, что сквозь пустоту тумана небо провалится на меня.
Пролетел гусь, тускло отразившийся в запотевшем зеркале вод. И в этом мире водынеба,
слившихся воедино, слышны были только ночные голоса птиц. И больше ничего.
Вода, пустота, отражение двух желтоватых облачков в синеве озера. Кроме нас - ни
одного человека на многие километры вокруг. Какой-то фантастический покой.
Подумал, не пора ли прибегнуть к колокольчику. Потом решил, что рано: я еще не
выходил своего, не пропустил через себя это прекрасное, очистительное
пространство.
Каждый день, уходя все дальше, я приближаюсь к тебе, любовь моя. Когда-то
казалось, что мне не дойти. Ибо чем дальше я шел, тем больше оставалось, тем
жестче становились никому не высказанные и никем не подтвержденные
обязательства, принуждавшие меня следовать еще дальше, тем необъятнее -
окружавший простор. Но знаешь - я добрался-таки до "Синих гор" Колгуева и
оглядел свой остров с высоты птичьего полета. И если мне суждено еще раз
оказаться в Бугрино и издалека на плоскости тундры увидеть далекие, манящие
холмы, я с полным правом смогу сказать: "я был там". Ибо я был там.
Так что теперь, похоже, уже близко...
18 июля: третий день уже стоит настоящее жаркое лето. Лежу на земле, на вершине
Ярей-седа, Песчаных сопок. Воздух дрожит над тундрой, ветер несет крошечные
облачка, колокольчики и пахнущие медом цветочки дриады дрожат вокруг, и холмы...
Как красивы эти холмы! Песок, раскаленные камни, зелень. В тени - снег. На
солнце - бабочки, похожие на ос мушки гудят не переставая. Во времена кочевья
здесь, в песках, жила пара волков: да и сейчас среди дюн, песчаных воронок и
кратеров не оставляет чувство, будто ты один на Земле. Видно Большое Сердце.
Вчера я там был, оставил на вершине монету, как положено по обычаю. Серебро
скрепляет любовь и сулит богатство. Обычай должен продолжаться. И должно
совершать магические действия на вершинах гор, иначе зачем вершины?
Сейчас на Сердце наползла тень облака. Темное Сердце... Черное Сердце...
Как жаль, что нельзя этот горизонт, полный простора, солнца и величия, унести с
собой, и хотя бы на миг, на один миг позволить взглянуть моими глазами на него
тебе любимая, и вам друзья мои! Решительно невозможно! Чтобы добраться до него,
у меня лично ушло пять лет, и я протопал не сто, не двести, а бог знает сколько
километров кочек, прежде чем дошел до этих прекрасных вершин. Птицы, шмели...
Тонкий рисунок песчаных волн, не затронутый ни единым прикосновением, творение
ветра и солнца... Жан-Анри Фабр, Франция, Прованс, мир дюн, прекрасный, как
мечтания о любви...
На обратном пути совершенно выбился из сил. Все-таки туда-обратно выходит девять
часов. Да плюс жара. Звон в ушах, показалось даже, что все вокруг звенит от
кузнечиков... Но кто сказал, что путь возвращения легок? Вернуться труднее, чем
сделать первый шаг. Мы выходим беспечными, не подозревая, естественно, какие
испытания ждут нас; выходим налегке, не представляя, как надолго затянутся
поиски сокровища, и как непосильно-тяжело будет обретенное, наконец, богатство,
без которого возвращение делается и бессмысленным, и невозможным...
Видно, я все-таки переутомился, если такие мысли поперли в голову. За час,
примерно, до дому, сел у реки и долго смотрел на воду. Мокрым лицом ловил ветер.
А ветер ловил птиц - и они проносились мимо в его упругих волнах.
Hundertwasser. Если собрать все звуки, связанные на острове с водой, то
получится фантастическая музыкальная ткань. Звуки капели со снежников, плеск
каждой речки, разный на каждом перекате, удары океанских волн, лопотание озера,
шлепки по воде гусиных крыльев и лап, скольженье садящихся уток, урчанье и
чавканье болот, то немота, то тонкий свист тумана, шуршание подтаявшего снега...
Читал, что в древности в Индии люди собирались к какому-то водопаду, чтобы
улавливать звуки воды. Здесь на Колгуеве, можно было бы создать совершенно
фантастическое, вибрирующее всеми оттенками текучего мелодизма произведение.
Выкупался в глубокой ванне ручья, заполненного прозрачной ледяной водой.
Несколько восклицательных знаков. Сразу отпускает сердце, груз пройденных
километров и липкого пота слетает вмиг и я, как персонаж Рокуэлла Кента, скачу
на зеленом берегу голый, чувствуя себя диким сыном природы.
Сегодня.
Все было продумано, пожалуй, даже слишком хорошо накануне, поэтому мой замысел и
вывернуло наизнанку. Ему противилось, правда, одно объективное обстоятельство -
плотный, холодный туман, низкий, холоднющий туманище, который натянуло с юговостока,
но, думаю, виноват был и я сам, посчитав, что дело, в общем, несложное
- достигнуть холмов на той стороне озера и в ночной час позвонить сииртя. Я
специально просмотрел заранее местность и все прекрасно понял: стоило вылезти на
гребень "нашего", ближайшего к балку холма и дальше по гребню прямехонько идти к
подножию холмов, которые я избрал для совершения своего обряда; на пути была
всего одна перемычка - ложбинка между двумя озерами, но дальше - ровная "спина",
казавшаяся мне прямой, как дорога. Я вышел из балка часов около одиннадцати,
поднялся на гребень: светило солнце, отбрасывая на склон холма мою
неправдоподобно-длинную тень. Но в то же время я увидел стену сизого тумана,
быстро наступающую на меня и покрывавшую всю землю мраком... Сколько минут было у
меня в запасе? Пятнадцать? Двадцать? Я шел на закат, но тьма настигала
неумолимо, сырой воздух колом вставал в бронхах. Над озерами впереди средь
кочковатой тундры, словно над огромными кипящими котлами, закурился туман. Перед
тем, как меня накрыла серая пелена, сквозь которую не видно было даже солнца, я
заметил, как в белый пар, клубящийся над озером, чуть слышно скользнув по воде
озера, села утка. Через десять минут я окончательно потерял представление, куда
идти. Видимость была метров сто, но логичное днем предположение, что нужно
просто ориентироваться по самой высокой точке рельефа - если не глазами, то хоть
ногами ориентироваться - не подтвердило себя. В полусфере, очерченной туманом,
все точки казались одинаково высоки, и даже выйдя на сухое место, нельзя было
сказать, куда идти. Уточка крякнула на своем болотце. Озеро, большое. Такого я
никогда не видел, однако... Еще одно озерцо слева, болотистая ложбина. Я подобрал
палку и воткнул на ближайшей вершине для ориентировки. Пошел вперед, но никаких
холмов не обнаружил. Где я? Кругом мгла тумана, незнакомые болота и озера и
почти полная тишина. Я спустился по снежнику (откуда взялся снежник?), перешел
очень глубокую протоку между двумя озерами и шел вперед, пока снежник был виден
сзади - ничего. Пришлось вернуться. Нашел свою палку, торчащую на вершине. На
секунду подумал, не стою ли я, собственно, на холме к которому стремился, но все
же он не мог быть таким плоским. Я пошел по "спине" в обратную, как я надеялся,
сторону, пока не увидел впереди вздымающиеся в гуще тумана тяжелые отроги...
Пожалуй чувство, которое я испытал, сродни было не радости, а жути. Холмы-то я
нашел, да двигаясь в противоположную от них сторону. Что-то подобное, кажется,
происходило с Алисой в стране чудес, но там во всю буйствовала математическая
фантазия Кэролла, а тут-то кто вытворяет со мной эти штуки? Я начал подниматься
наверх, как вдруг услышал крик, который ни с чем не спутаешь, раз услыхав - это
был крик сокола-сапсана! Сделал еще несколько шагов к вершине: птицы, злобно
крича, носились надо мной и я слышал то самое жуткое "вжиканье" перьев, которое
раздается, когда сокол бьет добычу. Нет, человека тронуть они не могли, но пойми
и меня читатель: была ночь, хоть и белая, я двигался ни с чем не сообразным
образом, и, в довершение, у самой цели столкнулся с препятствием, которым была
неподдельная ярость разбуженных птиц, подтверждавшая, что где-то рядом находится
их гнездо... Накинув на голову капюшон, потому что звук ножа, рассекающего воздух,
действовал мне на нервы, я стал обходить вершину и тут увидел их. Сплетенный из
едва опушившихся живых телец круг, в который четыре белых птенца сплелись,
обнявшись, клювиками внутрь. Я достал колокольчик и позвонил над головой самого
крупного птенца. Сокол отозвался в вышине и со страшной скоростью пронесся мимо,
имитируя атаку. Несколько раз сфотографировав соколят, я решил их больше не
беспокоить и пошел на соседнюю вершинку. Выбрал себе кочку поудобнее, сел и
позвонил. Я позвонил тебе, возлюбленная сердца моего, позвонил дочери, брату,
всем друзьям, которых помню и люблю и единственному другу, которого отнял у меня
город Нью-Йорк. Позвонил и сииртя. Но сииртя не показывались. Гуси сонно
прогоготали вдали, вскрикнула и долго квакала куропатка. Я подождал. Огляделся.
Случайно взгляд мой упал на обглоданную утиную гузку... Я сидел на холме, в
четырех или пяти местах изрытого свежими песцовыми норами! К тому же из под ног
вдруг хлынул прохладный пряный запах: полынь! Полынь солнца моего, полынь сердца
моего, жизни нашей (если только возможен такой вот ботанический
экзистенциализм), полынь!
Я понял, где надо оставить колокольчик.
Потом я раскурил сигарету, посмотрел, куда сносит дым и, сориентировавшись по
ветру, стал спускаться в белое молоко внизу. Пространство сразу подкинуло мне
озеро, никогда, клянусь, мною не виданное, но теперь мне все равно было, когда и
как я доберусь до дому. Я исполнил то, зачем приехал сюда, остальное было
неважно. Правда, один раз меня напугало видение огромной горы со снежником на
склоне, горы, которой быть здесь не могло, но пока я приходил в себя, гора
растворилась, оказавшись лишь массой тумана... Потом я попал в балку с мощным
снежником, прорезанном талой водой недели две назад. Теперь на высохшем дне
лежал утонувший олененок. Я перешел пять балок, заполненных снегом, ни разу не
встретив ни одной из знакомых мне примет, даже палки, которую оставил на той
вершинке для ориентировки. Потом вдруг в тумане, не так уж далеко, раздались
гулкие удары по железной бочке - сигналы, подаваемые мне сотоварищами. "Слышуу!"
- заорал я через озеро, не зная, долетит ли до них мой крик. В общем, я шел
правильно, просто забрал на ветер слишком вправо: он все же не восточный был, а
юго-восточный, а я все время старался держаться лицом на ветер...
На следующую ночь я опять сходил к холмам. Колокольчик лежал на месте.
Да, любовь сердца моего, они не пришли и не забрали его, и не оставили взамен
нож из синего железа или берестяной туесок с лекарственными травами... Должно
быть, я бездарно воспользовался твоим даром и слишком много времени потратил на
то, чтобы зафиксировать все, что происходит со мною. Зачем я взял с собою
фотоаппарат? Зачем оказалась в руке моей ручка и листок бумаги? Зачем я просто
не остался здесь на всю ночь, внимая? Московская нетерпеливость все-таки подвела
меня... Боже мой, Боже мой, какой жуткий профессиональный детерминизм, какая
тупость!
Если бы я просто сидел и ждал, я увидел бы их. Они были совсем близко, поверь.
Совсем близко. То, что разделяло нас, было тоньше бумаги - и все же оно
оказалось непроницаемым. Должно быть, я так и не смог до конца поверить в эту
встречу. Потому и отвлекался на разную ерунду. Но того, что я пережил в эту
ночь, такого удивления и такого непонятного счастья я не переживал дотоле
никогда...
Много дней спустя, в Москве, выслушав мой рассказ, ты неожиданно спросила:
- Так ты говоришь, видел озера, кипящие как котлы? Видел утку, севшую на воду,
сокола, дыры в земле?
- Ну конечно... Да я сидел на песцовой норе!
- На песцовой норе? - ты рассмеялась. - Да ты в самом деле не представляешь, где
ты был...
Наверно, и в самом деле не представляю...[57 - См. "Книгу приложений", VIII.]
Сказка для Гелы
Ну вот, любимая: похоже, я и сходил туда-не-знаю-куда. И даже отыскал там то-незнаю-что.
Я называю это книгой, потому что иначе никак не определишь это
собрание подобранных в пути историй, дневниковых записей и кое-как сочлененных
между собою глав, частью благоразумно кратких, частью - разметанных, словно
взрывом, на десятки страниц избыточным внутренним давлением.
Книга.
Когда-то я вышел за калитку подмосковной дачи и уехал разыскивать свою
картографическую мечту - Остров - полагая, что привезу из странствий прекрасную
сказку тебе. Сказку, которая скрасит нам долгие зимние вечера и позволит мне
стать участником Похода. Потому что несмотря на неудачу Паломничества, столь
красноречиво засвидетельствованную его летописцем, я верил, что Поход
продолжается и, следуя тайными тропами, его тайные участники пробираются к
неведомой цели. Со временем я получил подтверждения того, что моя догадка верна,
я даже узнал имена некоторых участников Похода - но тогда у меня не было ничего
- лишь острая жажда настоящего духовного братства и достойной этого братства
сущностной, самородной истины, которую не вычитать ни в каких книгах, которую
можно добыть только самому...
Когда я уходил, нашей старшей дочери было два года, она еще так смешно, так
неумело бегала и подолгу разглядывала опушившиеся одуванчики, как величайшие
чудеса. Теперь ей восемь, она задает взрослые вопросы и те истории, которые я
насобирал в книгу для тебя, я могу рассказать и ей тоже. Младшая меньше, пока
что она лишь улыбается и сидя раскачивается словно неловкий, неуверенный в своих
движениях медвежонок. О моем походе она узнает лишь понаслышке. Бог мой! Я так
давно по-настоящему не бывал дома, что порою мне даже страшно становится - не
слишком ли долго я странствовал, собирая свои истории, чтобы по возвращении быть
узнанным и принятым с прежней любовью?
Вспоминаю, как в последний раз улетал с Острова вместе с начальником вертолетной
площадки Рубцовым, три года пробывшим в Бугрино после смерти Анатолия
Полуэктовича, а до того еще лет двадцать на той же должности у геологов на
Песчанке. Я зашел к нему купить билет, и как раз застал за сборами. Все добро
этого спокойного, худого, лет шестидесяти человека уместилось в кожаном
портфеле, не слишком-то даже и набитом. Правда, стоптанные валенки, засиженные
до глянца штаны и старую полинявшую куртку он связал в узел и демонстративно
прошествовав к обрыву по-над морем, швырнул "под берег". Он хотел распрощаться с
Колгуевом навсегда. Пришел борт. Этим бортом как раз прилетел в Бугрино ему на
смену паренек в синей лётной форме, который, соскочив с вертолета, повел вокруг
взглядом, полным удивления и внезапного испуга, который сразу выдает новичка.
Поглядев на него, я понял, как сам смотрелся когда-то. Рубцов сдал ему дела и
прошел в вертолет. Пилоты предлагали старому знакомому место в кабине, но он сел
в салоне вместе со всеми. В фиолетовой, ручной вязки пушистой кепке, с портфелем
на коленях он походил на мирного среднерусского пенсионера, а не на человека,
который проработал на Севере столько лет.
- Куда вы теперь? - поинтересовался я.
- Еще не знаю, - с обезоруживающей беспечностью отвечал он. - Пока что к дочери,
наверно, в Ухту...
Дрогнувшее "наверно" выдало его: он отсутствовал слишком долго и тоже не был
уверен, что его узнают...
После острова Москва кажется невероятно странным местом.
Возле троллейбусного парка ветер гонит по асфальту первые сухие листья клена.
Глухие стены вокруг горячи и безжизненны... Уловим запах осени... Сумерки...
Трава пожелтела: значит, меня не было все-таки довольно долго.
Сколько?
Прихожу в себя, только добравшись до двери квартиры. Ключ поворачивается в
замке, я чувствую выброс теплого, давно запертого воздуха.
Цветы на окне засохли.
Твои часы на столе. Они стоят.
Здесь так давно никого не было, что становится страшно.
Только распахнув балкон и изрядно покружив по дому, осмеливаюсь сунуться в свою
комнату. Здесь ничего не изменилось, только экран компьютера покрылся тонким
слоем светлой серой пыли.
Листок на столе оказывается запиской от тебя.
Слава богу, все становится на свои места, все узнаваемо...
Стирая походное снаряжение я не успел на электричку, да и не спешил успеть.
Почему-то именно одиночество оказалось целительным: надо было привыкнуть к тому,
что лето, что ночь темна, что на балкон можно выходить босиком... На миг до боли
остро пронзило воспоминание о бескрайних пространствах, по которым от самого
моря до голых песчаных гребней тянет сейчас жемчужный туман, скрывающий солнце,
чтобы светлую мглу ночи наполнить ловушками и обманками, голосами невидимых
птиц, тенями призрачных гор... Не было случая, чтобы улетев с острова, я не
испытал облегчения, будто вырвался из западни. И точно так же не было случая,
чтобы вернувшись в Москву, я не пожалел о том, что больше не могу раскрыть дверь
квартиры как дверь балка и выйти в распахнутое во все стороны щедрое и
прекрасное дикое пространство.
Сварил две картошки, съел. Забавный вкус. Выпил кофе, выкурил на балконе
сигарету, с удивлением глядя на темный огромный город вокруг, на ущербный месяц,
на звезды в небе...
Потом возле шкафа заметил твои белые туфельки - и понял, что вернулся. Всё.
Можно потихоньку доставать сокровища, привезенные на этот раз: лапку сокола,
подаренную Аликом, корабельный колокол, окаменевшую раковину, фотопленки,
дневник...
Завтра утром я увижу тебя. В первый миг не узнаю, потом пойму, что наступило
счастье, потом расскажу тебе сказку. Ведь обещал же я сказку тебе? Я расскажу о
молодом человеке, которому однажды захотелось все изменить в своей жизни -
отбросить проблемы, навязанные бредовой действительностью, избавить любовь от
рутины быта, расширить мир до самого дальнего горизонта, почти до края,
освободить себя для творения...
Я расскажу, как поначалу все удается ему: это будет история Беглеца. А потом...
Никто не должен знать, что такое книга, на самом деле. О том, что стоит за нею.
Но тебе я все-таки расскажу. Как однажды книга просто вспыхивает, как спичка, от
одной дерзко написанной фразы, от одной отточенной, будто нож, строки - когда ты
понимаешь, что расколдован от косноязычия и немоты, что обрел, наконец, язык, и
то, что написано тобой только что - стоит всего написанного прежде. Пьянея от
сознания своей силы, от красоты своего голоса ты пробуешь еще и еще - и все
удается. Новый язык не врет, он только требует продолжения, новых и новых форм и
возможностей для самовыражения - и так ставит тебя перед необходимостью вновь
отправиться туда, где ты почерпнул свои невероятные возможности. И так книга
становится жизнью, а жизнь - книгой. И до поры это не страшит тебя. До тех пор,
пока честолюбие авторства не выдыхается и ты не остаешься со своей книгой один
на один. Да-да, было опьянение, был восторг письма и восторги похода, несколько
мгновений (именно мгновений) какого-то непередаваемого, неповторимого счастья...
Но теперь-то из этих восторгов, из того, что ты пережил, надо сварить какое-то
мало-мальски сдобное варево, мало-мальски пристойную книгу, а попутно, как
умеешь, устроить свою судьбу и жизнь близких... Ты, наконец, понимаешь, что книга
твоя, скорее всего, никому не нужна. И в тот миг, когда сомнение и усталость
касаются тебя, восторг уходит из книги и она вдруг оборачивается неподъемной
тяжестью, попыткой объяснить то, что и понять-то невозможно. И чем больше
усталость, тем невыносимее груз ее страниц. Именно в книге останавливается,
умирает порыв движения, которое бросило тебя вперед... И вот сидишь. Сидишь,
наливаешься тяжестью, ворочаешь глыбы слов, песок слов, мнешь глину, а форма
опять не получается столь же легкой, прекрасной и свободной как то, что
открывалось во время пути...
Ты вышел навстречу своей свободе - а в результате собственное творение
поработило тебя. Да, любовь моя, так и бывает. Человек, как и олень, сам входит
в свою неволю. И если это авторство - то это ловушка серьезная, из нее не так-то
просто выбраться.
Авторство, может статься, есть крайний вид эгоизма. Поэтому в какой-то момент ты
ставишь на карту все и решаешь победить. Потом еще удваиваешь ставки и
прибегаешь к обычным в таких случаях допингам, позабыв, что ни о каких ставках
речь изначально не шла, что никто не обещал тебе никакой награды, кроме участия
в Походе.
Просто ты решил, что за твои муки тебе положен куш...
Но разве я знал тогда, любимая, что работа затянется на несколько лет? Я думал
год, два - но не пять все-таки... Я не знал, все будет так мучительно. Не думал,
что книга, приоткрывшаяся сначала, как новый, красочный язык, будет грозить мне
смертельной опасностью. Я переживал приключение - мне было интересно. А теперь
со своею книгой я чувствую изгойство - как проклятый, сижу я за столом по
восемь-десять часов в день, друзья забыли меня и я позабыл, что такое
человеческие чувства, радость и веселье...
Но у творчества есть свои неумолимые законы. За всякое право надо платить, и за
свободу творчества тоже. К тому же я сделал кое-какие заявления, которые требуют
подкрепления поступком. И ничего не остается, как продолжать. Но разве я знал,
что уходя в затвор писательства, буду плакать, расставаясь с тобой, чувствуя,
что книга убивает меня?
Книга разделила нас, книга встала между нами, встала поперек жизни, поглотила
собою все мои чувства, отобрала последнее у меня, довела до предела усталости и
тупизны, когда ничего, кроме проклятого острова, не осталось в моей голове... Но
разве выкор
...Закладка в соц.сетях
