Жанр: Драма
Остров
...о он, остров (одно,
большое, живое) обеднеет оттого, что какому-то заезжему москвичу зазудело
узнать, что там, внутри...
Вот такой примерно ход мыслей.
Когда я немного освоился в нем, я многое понял.
Понял, например, как сложились два проекта заполярной истории, касающейся,
разумеется, и сииртя. Один из них (ненецкий) основан на предании, передающемся
из уст в уста, живом, постоянно обогащающемся за счет переплетения и наложения
друг на друга различных историй и некоторой доли привносимой фантазии. Другой
(наш) направлен на извлечение из преданий экстракта данных, а также на получение
данных другими способами - в результате раскопок, лингвистических изысканий и
анализа литературных источников. Поэтому для нас история сииртя закончилась. Для
ненцев она странным образом продолжается - вопреки доводам рассудка, чувственно
- во времени мифа, сокрывшись под землей, параллельно нашему току жизни...
Как возникла подобная развилка? Я должен был изучить вопрос.
Наступил затяжной библиотечный период.
Как научная проблема сииртя показались на горизонте во второй половине XVIII
века - то есть в то самое, примерно, время, когда последние их колена еще
доживали свой век (во всяком случае, в 1929 году ямальские ненцы убеждали
археолога В.Н. Чернецова, что "последние сииртя еще за четыре-шесть поколений до
наших дней встречались где-то на северном Ямале, а затем окончательно исчезли").
В XVIII же столетии академик санкт-петербургской академии Иван Лепёхин, совершив
путешествие по ненецким тундрам архангельского края, обратил внимание на то, что
"Вся самоедская земля в нынешней Мезенской округе наполнена запустевшими
жилищами некоего древнего народа. Находят оные во многих местах, при озерах на
тундре и в лесах при речках, сделанные в горах или в холмах наподобие пещер... В
сих пещерах обретают печи, и находят железные, медные и глиняные домашних вещей
обломки и сверх того, человеческие кости. Русские называют сии домовища чудскими
жилищами. Сии пустые жилища, по мнению самоедов, принадлежат некоторым
невидимкам, собственно называемым по-самоедски сирте..."[50 - И. Лепехин. Дневные
записки путешествия по разным провинциям российского государства. ч. IV. СПб,
1805, стр. 203.]
Александр Шренк, с немецкой методичностью принявшийся за дело полвека спустя,
уже не довольствовался столь общими замечаниями. Он первым, как уже говорилось,
записал ненецкие предания о сииртя; выяснил восходящие к сииртя генеалогии;
указал на то, что многие топонимы печерского края, особенно часто встречающиеся
в устье Печоры - Куя, Норыга, Вельть, Коротаиха, Конзер, Вандех - не будучи ни
русскими, ни ненецкими, являются своеобразными следами этого исчезнувшего
народа, который он также отождествлял с чудью (т.е. "чужими людьми") русских
летописей, убежденный в его "чисто финском" происхождении. Он же указал на
поморские рассказы о войнах новгородцев с чудью, отчего в районе Мезени одна из
речек, где была настигнута и истреблена чудь, до сих пор носит название Кровавой
Полосы. Обратившись к языку топонимов, А. Шренк сослужил науке добрую службу:
потом обнаружилось их множество, и наряду с русифицированными (вроде названия
сельца Великовисочное, по видимости совершенно русского, но, на самом деле,
заключающего в себе чудское слово "виска" - речка) отыскалось еще много ненецких
- речки Сииртета и Сиирти-яха, огромное количество холмов, названия которых
отличаются лишь оттенками значений, которыми они привязаны к сииртя. Таковы
Сиртес, Сиирте-мя ("чум сииртя"), Сииртя-седе и другие.
А. Шренка, по-видимому, волновало, почему сииртя устраивали себе земляные
жилища, имея под рукой довольно леса: он пытается объяснить это тем, что лес был
недостаточно хорош в северной тайге, а на берегу океана плавника было
недостаточно для построения жилья; затем замечает, что у них могло не быть
орудий, необходимых для обработки "крепких северных деревьев" - что, безусловно,
содержало в себе долю истины - но в конце концов вынужден предположить, что
ответ заключается в полукочевом, как у всех охотников, образе жизни этого
народа. "Мне кажется, - пишет он, - что эти пещеры и хижины предназначены были
не для зимования, а скорее для временного пребывания в них их владельцев,
которые, по примеру полукочевых лапландцев, проводят лето на берегах океана или
рек, обильных рыбою... а на зиму перебирались со со своими стадами в низшие
широты... Нынешние жители Пустозерска поступают точно так же... Лопари, живущие на
северных берегах русской Лапландии, до сих пор еще не построили себе ни одной
хижины, а довольствуются во время лета простыми шалашами из хворостняка..."
Будь бдителен, читатель! В этом отрывке много второстепенных и даже неверных
соображений (в конце-концов первые ненцы на Колгуеве жили и зимовали в "буграх"
представляющими из себя ни что иное, как "земляной шалаш" - и таковых бугр было
немало, о чем свидетельствуют названия реки Бугрянка и поселочка Бугрино). А в
то же время слово "Лапландия", хоть и вскользь, упомянуто тут дважды - а именно
оно вскоре окажется наиболее важным для нас.
Землянки лопарей видели на острове Кильдин у мурманского берега голландцы во
время своего броска в Китай через "северо-восточный проход" в XVI веке.
Летописец экспедиций П.М. Ламартиньер среди глубоко аффектированных описаний
чудес Севера упоминает, между прочим и о "барандайцах", которых голландцы видели
в районе мыса Варандей, примерно в двухстах километрах к востоку от устья
Печоры: они плавали по морю среди льдин в кожаных лодках и одевались в одежду из
шкур морского зверя, очень отличавшуюся от одежды ненцев, с которыми голландцы
также встречались неоднократно.
Русские переводы П.М. Ламартиньера, Я.Г. Ван-Линсхотена и Г. де Фера, летописца
последнего похода Виллема Баренца, появились только в начале нашего века, когда
внимание русского общества вдруг устремилось на Север. Тогда же было замечено,
что и очень древние источники намекают на существование у берегов Ледовитого
моря какого-то неизвестного народа. Таковые содержались, например, в арабских
средневековых космографиях, которые в разделах, касающихся славян и других, еще
более северных народов, представляли из себя сложную компиляцию, возникшую на
основе цитирования разных частей очень небольшого количества сочинений - в
основном, "Путешествия" Ибн-Фадлана, написанного после посольства в Поволжское
Булгарское царство в 922 году - и нескольких других, еще более отрывочных
сведений, проникших в арабский мир в основном до того, как Поволжская Булгария
была подмята под себя Ордой. Различные персидские и арабские географические
источники, проанализированные Б.Н. Заходером, как единый мега-текст, названный
им "Каспийским сводом" сведений, рассказывают, в частности, что севернее
Булгарии, за страной народа йура, в "Черной земле" омываемой "Морем мраков"
обитают некие "береговые люди", пребывающие "в крайней степени невежества и
глупости". "Они плавают в море без нужды и цели, а лишь для прославления самих
себя, что вот, мол, они достигли такого-то места"; в море водится рыба-нимфа, из
клыков которой делают ручки для кинжалов и мечей[51 - Заходер Б.Н. Каспийский
свод сведений о Восточной Европе. т. 2, М., 1962, стр. 68.]. В арабской традиции
существуют тексты, связанные с мифическими походами Зу-л-карнайна (Александра
Македонского) на Север, где он, якобы, встречает голубоглазых и русоволосых
людей, которые жалуются ему на северные племена, совершающего на их страну дикие
набеги. Получив от голубоглазых железо и медь, Александр расплавляет их и
возводит непреодолимую стену, как это описано в 18-й суре Корана, по случайному
созвучию с нашей темой называющейся "Пещера". На поиски железной стены Зу-лкарнайна
средневековые географы востока затратили немало времени и сил и, не
обнаружив ее на востоке, мысленно "переместили" на Север. На вопрос Александра,
что едят эти северные племена, русоволосые отвечают, что "выбрасывает им море
каждый год две рыбы. Расстояние от головы каждой рыбины до ее хвоста составляет
десять дней пути и более"[52 - Ковалевский И.П. О степени достоверности ИбнФандлана.
Исторические записки, М.-Л., 1950, стр.283.]. Здесь речь идет,
конечно, о гигантских рыбных косяках или о нерестовом ходе рыбы в реки,
происходящим, действительно, на протяжении нескольких дней несколько раз в
сезон.
Средневековыми нордическими арабесками нельзя не восторгаться, как
произведениями великолепной поэзии. То же можно сказать и о рассказе югричей
(ладожан) воеводе Гюряте Роговичу, записанном в "Повести временных лет", где
действительные, по-видимому, события приобретают плотность и коэффицент
искажения, свойственные поэтической метафоре: "Югра же рекоша отроку моему:
дивно мы находихом чюдо, его же несмы слышали прежде сих лет, се же третье лето
поча быти, суть горы заидуче в луку моря... и в горах тех клич велик и говор, и
секут гору, хотяще высечися; и в горе той просечено оконце мало, и туда молвят,
и есть не разумети языку их, но кажуть на железо и помовляют рукою, просяще
железа..."
Л.П. Лашук приурочивает рассказ к горам, заходящим в "луку моря", т.е. к хребту
Пай-Хой на Югорском полуострове, где в XI-XII веках кочевала "каменская самоядь"
от которой, надо полагать, югричи, платящие дань Новгороду, и услышали о
странном подземном народце[53 - Лашук Л.П. "Сииртя - древние обитатели
Субарктики". В кн. "Проблемы антропологии и исторической этнографии Азии". М.,
1968.].
Здесь нам следует решительно прекратить цитирование, потому что не знаю, как у
читателя, но у меня в какой-то момент возникло натуральное отвращение к
дальнейшему накапливанию свидетельств подобного рода, что-то вроде чувства
холостого хода: я мог бы, по-видимому, отыскивать новые примеры - но по сути они
ничего не добавляли к тому, что было известно о сииртя из ненецких преданий,
оказавшимися на удивление исчерпывающими и полными.
Только ознакомление с работами археологов дало какие-то новые ощущения - точно
так же появление на сцене археологии в свое время резко изменило динамику
научного осмысления проблемы.
Появились новые сведения.
В 1929 году В.Н. Чернецов обнаружил стоянку сииртя на мысе Тиутей-Сале на севере
Ямала. На клину меж океанским побережьем и руслом реки им были обследованы две
землянки и два холма, вокруг и внутри которых было найдено большое количество
предметов, принадлежащих несомненно, культуре береговых охотников: кости моржа,
клин и оселки из песчаника, грубо сделанный наконечник стрелы из оленьего рога,
рукоятки весел, прекрасная ложка из рога, тонкая дощечка с вырезом посредине,
"которая представляет собой обломок какого-то предмета, возможно, маски",
деревянный нож, имеющий, скорее всего, культовое значение и осколки сосудов,
сделанных из обожженной глины с большой примесью кварцевого песка, выглаженных
перед обжигом изнутри травой.
Железа обнаружилось мало: изоржавевший обломок ножа, наконечник стрелы вильчатой
формы, кольцо, скребки для кожи и "несколько бесформенных обломков".
Бронза и медь попадались "в виде небольших листочков".
Север Ямала прилежит уже к зоне арктических пустынь. Ледяной ветер, сквозящий в
дюнах, колкая песчаная поземка, струящаяся по необозримым пляжам Карского моря,
раскаты разбивающихся о берег тяжелых волн, резкие крики чаек пронизывают эти
места какой-то ни с чем не сравнимой тоской отчаяния и заброшенности, которая,
хоть на краткий миг, а придавит всякого цивилизованного человека ощущением
полной отрезанности от привычного мира и невозможности вернуться туда.
И, однако же, откуда-то взялась здесь медь? И более того - бронзовое изображение
птицы и "эполетообразная застежка с изображением медведя"? Должно быть,
обитатели сей вымершей стоянки не всегда были прижаты к океанскому берегу, а
знавали лучшие времена, когда ни путь на юг, ни торговые связи с югом не были
еще закрыты для них?
Экспедиция 1929 года вынуждена была прервать свои работы из-за внезапной смерти
ее участницы, Н. Котовщиковой, которая, работая отдельно от Чернецова на мысе
Хаэн-сале, успела сделать несколько замечательных находок. Среди них - "узкий,
сильно сточенный железный нож", два топора с правой заточкой, "обломок бронзовой
подвески, явно не местного происхождения", своеобразное украшение - "пронизку",
свернутую из тонкой листовой бронзы, обрывок кольчуги и, наконец, скелет
"маленького человека с сильно стертыми зубами нижней челюсти..."[54 - Чернецов
В.Н. Древняя поморская культура полуострова Ямал. "Советская этнография" № 4-5,
М.-Л., 1935, стр. 120.]
Признаюсь, не скелет, а именно "обрывок кольчуги" более всего потрясает меня,
как достоверное свидетельство какого-то более счастливого прошлого сииртя,
нежели доля прибрежных охотников, оттесненных к северным пределам земли. Ведь
для охоты на моржей кольчуга не нужна. Кольчуга нужна для битвы. И не для битвы
за кромку океанского песка, а за какой-то гораздо более обширный простор, в
котором уместились бы вожди и воины, жрецы и плодоносящие женщины этого народа!
Обрывок кольчуги, символ проигранного сражения, вместе с обломком диковинной
подвески был все же принесен сюда, на край края земли, откуда сииртя оставался
один путь - под землю. И вот, они ушли. Один, оставшийся, чтобы сторожить вход в
подземелье, одряхлел и умер, и вот его-то скелет и обнаружили люди...
Красиво придумано?
Читая археологические отчеты со скрытой завистью, которую и должен испытывать
библиотечный червь, представляя себе полную восторга работу настоящих
исследователей, я, тем не менее, никак не мог понять - что же из всего этого
следует?
Что из того, что в торфяном слое Харде-седе было обнаружено древко простого
лука, дощечки с круглыми и квадратными отверстиями, плоские личины богов с
прорезанными "глазами" и "ртом", иглы для вязания сетей, "остатки круглого
сосуда, сшитого из бересты"? Береста, положим, важна (вспомним берестяной
туесок), но ритуальные ложки из моржовой кости и оленьего рога, бело-бронзовая
лапчатая подвеска и миниатюрная бронзовая бляшка, сломанный кремневый наконечник
стрелы и отщепы из кремня, следы металлургического производства "в виде железных
шлаков и сплавившегося в стекловидную массу песка" - к чему они? Да, мы узнали
теперь о землянках и охотничьих стоянках какого-то примитивного народа: но
ничего такого уж волнующего в этом нет. Непонятно, собственно, откуда берется
вся та поэзия волшебства, которой пронизаны ненецкие предания о сииртя. Ведь не
будь этого волшебства, этих странных встреч с ними на стыке миров - никакой бы
загадки и не было...
И все же мне посчастливилось разыскать один текст, охватывающий огромный массив
сведений и усложняющий проблему настолько, что в ней кое-что начало проясняться.
Речь об уже упоминавшейся работе Л.В. Хомич. Она содержит важнейшие выводы, в
изложении которых нам не избежать обширных цитат, которые не позволят нам
соскользнуть в вольные интерпретации.
Прежде всего, - задается вопросом автор, - что означает отождествление сииртя с
"чудью"?
Общим мнением является то, что чудь - название какого-то финского племени.
Существуют, однако, и другие точки зрения. Одна из них была в специальном
докладе сформулирована В.Н. Чернецовым, работы которого положили начало
"археологическому" периоду в изучении сииртя. На основании сходства
археологического материала, относящегося к III тысячелетию до н.э. от Карелии до
Лены он предполагает, что в это время "на пространстве между Уралом и Енисеем на
базе взаимодействия частей уральского (точнее, праугорского) населения,
праюкагиров и, возможно, каких-то частей древнейших самоедов, происходило
формирование пралопарей, расселившихся постепенно на запад..." "Выявление рядом
ученых сходства между саамским, самодийским[55 - К языкам самодийской группы
принадлежат языки ненцев, энцев, нганасан, селькупов, а также несколько
исчезающих и мертвых наречий, известных только в словарных записях 18-19 веков.]
и юкагирским языками делают такое предположение еще более убедительным..."
"Имеется ряд данных, которые позволяют связывать сихиртя с какою-то частью
протолопарей (саамов), оставшихся на территории Припечерья после того, как
основная часть их двинулась дальше на запад и заселила Карелию, Кольский
полуостров и север Скандинавии..."
При этом - указывает далее Л.В. Хомич:
1) Известно, что саамы еще в сравнительно недавнее время жили значительно южнее,
заселяя, в частности, Прионежье. Зафиксирован факт переселения коми и ненцев с
восточного берега Белого моря на Кольский полуостров в середине ХIХ века.
Следовательно, подобные переселения могли происходить и ранее.
2) Старое название ненцев - самоеды - наиболее вероятно произошло от сочетания
слов "саамэ-една" ("земля саамов"). К этому склоняется сейчас большинство
ученых.
3) Близость ненецкого языка и языка сииртя может быть объяснена тем, что сииртя
(протосаамы) некогда говорили на самодийском наречии.
4) Низкий рост сииртя подтверждает предположение о родстве их с саамами, так как
саамы - самый низкорослый народ Севера. Мужской скелет сииртя, обмерянный
Чернецовым, имеет рост 159 см и головной указатель 82, соответствующий
саамскому.
5) Некоторые замечания путешественников, например, ван-Линсхотена о том, что в
районе Югорского шара он видел пожилого "самоеда" с пятиконечной звездой из
шерстяной ткани на голове, подталкивают выводы в ту же сторону: сииртя
несомненно были родственны саамам, ибо такой головной убор встречается только у
саамов, ничего похожего нет ни у одного из северных народов.
Что же из этого следует? Текст этот не легок для прочтения и полон намеков,
которые нелегко распознать, не погрузившись в проблему с головой. Но из него
должно быть по крайней мере ясно, почему ненцы и сииртя понимали друг друга.
Движение "протосаамов" через горло или в обход Белого моря на Кольский
полуостров, в Лапландию, приоткрывает нам еще один горизонт. Через Лапландию и
своих ближайших родственников, саамов (связь с которыми была разорвана, конечно,
только в историческое время в результате сильного напора с юга русских и ненцев)
сииртя оказываются причастными к загадочной цивилизации, по древности
сопоставимой с цивилизацией Древнего Египта, но понятной еще меньше. По всему
северу Европы - от Лапландии до Нормандии - цивилизация эта оставила мегалиты -
загадочные сооружения из камня: менгиры, дольмены[56 - Дольмен - от бретонского
tol - стол и men - камень. Древние погребальные сооружения, сложенные из
огромных каменных глыб и плит, весом до нескольких десятков тонн; сверху
покрытые одной или несколькими плитами. Некоторые дольмены использовались для
погребений на протяжении сотен лет. Менгир - от бретонского men - камень и hir -
длинный. Простейший вид мегалитических сооружений, состоящий из одного блока,
вертикально вкопанного в землю. Иногда составляют длинные аллеи или расположены
по кольцу. Крупнейший менгир, находящийся во Франции, при высоте 20 метров весит
300 тонн. Лабиринты - сложные центростремительные рисунки, выложенные на земле
при помощи камней, имеющие, как и все мегалитические постройки, ритуальное
значение. Сейды - каменные плиты, поставленные на три небольшого размера камня.
Встречаются на Кольском полуострове.], каменные галереи и лабиринты, сейды и,
наконец, сложные постройки из гигантских монолитных блоков, кромлехи, среди
которых более всех известны Стоунхендж и Эйвбери. Мегалитические сооружения
встречаются во всем мире, кроме Австралии, но поскольку они, как правило,
привязаны к морскому побережью, в изучении их подразделяют на множество зон.
Окраина европейской мегалитической цивилизации приходится на Соловки (где
сохранились прекрасные "лабиринты" и загадочные кучи камней, насыпанные вдоль
берега моря); отсюда через Кольский и Скандинавию "камни" стекают на юг - в
Данию, во Францию и еще ниже - в Испанию даже.
На Соловках же мы обнаруживаем удивительный топоним: "Колгуев" - название мыса
соловецкого острова Анзер. Через него остров Колгуев породнен с Беломорьем своим
воистину странным, нигде более не встречающимся и толком ни с одного языка не
переводимым названием, ключик к которому тоже подбирается, похоже, только в
саамском языке (и, соответственно, языке сииртя). Тогда мыс Колгуев на Анзере -
остаточек того "моста" по которому сииртя-саамы шли когда-то на запад; тогда
становятся понятными и те волшебные качества, которым наделяют этот народ
ненецкие предания. Лапландия все-таки издревле считалась волшебной страной. Из
Лапландии выписывал в Москву знахарей-шаманов Иван Грозный; с Лапландией связаны
представления о Деве-Стуже, трансформировавшиеся потом в образ Снежной Королевы,
в сказке о которой присутствует и добрая волшебница-лапландка... Тут до сих пор
стоят сейды - громадные глыбы, покоящиеся на трех небольших, с кулак, камушках
(в свое время их нелепо пытались истолковать в естественнонаучном ключе, как
фигуры выветривания). Я видел сейды на горе Чуна-тундра и хотя в ту пору более
доверялся веселому Бахусу, чем тяжким северным святыням, вид их поразил меня
странной смесью восторга и ужаса. Если бы я способен был тогда к более тонкому
чувствованию, я бы наверное сказал, что среди этих древних камней, возвышающихся
на голом склоне горы, высоко парящей над окрестностью, я испытал необъяснимый
"страх и трепет".
Тут мы вплотную подступаем к порогу, за которым дальнейшие рассуждения могут
быть с негодованием отвергнуты читателем, как грубая мистическая мешанина. Я
предлагаю этого не делать. Хотя бы потому, что мы, похоже, очень уже близки к
загадке, которую продолжаем не понимать на уровне исходных данных. Иначе говоря,
мы не воспринимаем ни сведения, которые имеются в нашем распоряжении для решения
этой загадки (поскольку они могут быть предъявлены нам в совершенно непривычной
для нас форме), ни того, что же, все-таки, следует нам разгадать - ибо эта тайна
не бумагой и не словом открывается, а только личным прикосновением к ней. Она
требует соучастия. Она небезопасна.
Настала, пожалуй, пора упомянуть об Александре Васильевиче Барченко. Ранние
книги его есть в библиотеках и каждый, кто не сочтет за труд их прочитать,
убедится, что имеет дело с совершенно здравомыслящим человеком, хорошо знающим
Север. В 1921 году, будучи председателем научного совета в мурманском отделе
народного образования, он организовал экспедицию в заселенные лопарями районы
Кольского полуострова, где было распространено странное заболевание, между
русскими называвшееся "меряченье" - встречающееся еще на Севере под определением
"арктической истерии". Симптомами заболевания были постепенно наступающая
невменяемость к окружающему с одновременной способностью предсказывать будущее,
разговаривать на незнакомых языках, исполнять любые приказания. Удар ножом не
приносил вреда человеку, находившемуся в этом состоянии... До революции А.В.
Барченко занимался изучением телепатии и гипноза, что, очевидно, определило
выбор места для странных экспедиционных изысканий. Вернувшись из Лапландии,
Барченко прочитал обширный доклад в Институте мозга и высшей нервной
деятельности, весьма заинтересовавший академика Бехтерева. Барченко высказал
предположение, что саамские шаманы - нойды - являются последними живыми
хранителями знания очень древней цивилизации, которая некогда охватывала весь
северный пояс Европы и воздвигла каменные сооружения, значение которых с таким
трудом истолковывается нами. Он предположил, что они использовались для
ритуального погружения человека в транс (непосвященными истолковываемый как
болезнь "мерячения"), в котором его сознание радикально изменяется, прорываясь в
иное пространство-время-язык...
Исследования А.В. Барченко, ставшего сотрудником Института мозга, с конца 20-х
годов были засекречены ОГПУ. В 1937-м он был арестован, в 1938-м - расстрелян.
Материалы, подготавливаемые им для книги "Дюнхор", в которой он намеревался
рассказать о своих открытиях, после ареста бесследно исчезли...
Теперь ответь - что было мне делать со всем этим? Положим, я обладал множеством
сведений о сииртя, но приближали ли они меня к разгадке их тайны? Да и что было
бы разгадкой? Я, пожалуй, догадывался: в конце концов и сам я побывал в местах
премного любопытных, видывал и Сииртя-седе и Большое Сердце. Но мы с Петькой не
дошли до Сердца и не прислушались к его пульсациям, мы не вопросили окрестность
и не получили ответа. Ибо прикосновение к тайне и было бы ответом, который я мог
бы добавить ко всей этой истории. Но для этого надо было поехать вновь на
остров. И прикоснуться...
Я очень плохо соображал. Я пытался понять, что предстоит мне сделать, что для
этого нужно? Получалось, что ничего. Никаких специальных приспособлений. Ни
диктофона, ни фотоаппарата. Скорее с собой надо было сделать что-то, но что - я
не знал. Несомненно, речь шла о свойствах пространства/времени, пространстве и
времени предания, куда надо было бы мне влезть, чтобы встретить сииртя. Все дело
в том, что в предании прошлое как бы не совсем проходит: оно словно сливается в
другое измерение, в параллельный мир, под землю, куда, однако, можно найти ход и
отсюда, из нашего мира. Ход открывается не всем и не всегда, но принципиально
соприкосновение двух миров возможно. Есть определенные места, где может
открыться лазейка; есть предпочтительное время - суток или года - когда контакт
делается наиболее возможным...
Главный вопрос: верю ли я сам во все это? И как могу я верить, видя, что и самито
ненцы верят с трудом, еле-еле удерживаясь от того, чтобы по нашему подобию
объявить свои легенды "просто легендами", куда нет и не может быть никакого
"входа"?
Помню, как мы говорили о сииртя и Алик сказал с какой-то отчаянной надеждой:
"может быть, один-два еще живут где-нибудь..." Да, вся трудность в том, чтобы
поверить. Приняв сказочные законы всерьез, в конце концов столкнешься с
действительностью, которая так или иначе заставит считаться с собой - в этом я
не сомневался. В чем я сомневался - так это в
...Закладка в соц.сетях
