Жанр: Драма
Остров
...мишь любовь островом? Ей нужен свежий воздух, живая сила... А я со
своею книгой - ну не жалкая ли я личность?
Вопрос такого рода обязателен. Вопрос такого рода непременно должен быть задан,
творчество должно быть испытано самым глубоким сомнением, и если оно все-таки
желает продолжаться, то оно должно найти себе оправдание. Так вслед за авторской
гордыней является чувство вины, а затем и раскаяние - возможно, самое важное
чувство во всей этой истории.
Нарисуй меня - и я оживу.
Появлюсь в темноте осенней аллеи,
Неторопливо, жуя яблоко, подойду.
Нарисуй.
Иначе как мне ожить?
Здесь ни яблока нет, ни аллеи, ни осени -
Только глина, болота и небо первобытно-пустынной земли
И море пустое с холодною солнечной проседью.
Нарисуй меня.
Помоги
Себе вспомнить меня:
Тогда осторожно
Я попытаюсь
Если возможно
Стать собою,
Стать кем-то иным
Выдрать лицо из глин,
Проклюнуться из песка
Хотя бы в виде ростка...
Поверь, мне не страшно оленьим хребтом
В тундре лечь указательной стрелкой на юг,
Стать морошкой, рекою, льдом
В пустом глазу мамонта;
Быть расклеванным чайками,
Стать их дерьмом,
Даже проще дерьма - кадмием или кальцием -
Мне не страшно. Уже давно.
Но.
Я хотел бы быть чем-то иным,
Чем торф в глуби этих болот.
Хоть редким воспоминанием.
Хоть рисуночком на квитанции...
Ну, а потом, в один прекрасный день ты - раб своего труда - заканчиваешь книгу.
Это самое страшное: ибо в этот миг ты понимаешь, что умер. У тебя была книга -
как приключение, как игра, как творчество, как мучение и изгойство - и теперь
ничего этого не осталось. У тебя была книга, как убежище. У тебя была книга, как
отговорка - ведь ты разучился жить, нормально жить за эти годы.
Теперь никаких отговорок не осталось.
С тебя как будто содрали панцирь. Конечно, ты избавился от надоевших смыслов, от
тяжкой, одинокой, ни с кем неразделенной работы, но на самом деле, ты сбросил
всю защиту и простился с понятной картиной мира, с привычной, обжитой, в прямом
смысле, вселенной с Островом посередине, который ты и пешком и словесно исследил
вдоль и поперек...
Жуткая смесь ужаса и радости по окончании книги - возможно, одно из самых
поразительных ощущений в жизни. Страшнее только возвращение. Возвращение домой.
Ведь когда-то ты отправился в поход, чтобы "обрести себя" и принести в подарок
любимой красивую историю - а возвращаешься... Совсем в другое место, в другие
обстоятельства, другим человеком к другому человеку...
Ведь она тоже жила, эти пять лет, твоя любимая, она ждала, но отвыкла от тебя,
твои черты истончились в ее памяти, стали похожи на беглый рисунок пером,
которым схвачены только самые общие, хотя, быть может, и самые прекрасные твои
черты.
В этот-то момент, словно контуженный водолаз ты начинаешь медленное всплытие из
своей придонной тьмы к свету нового дня, о котором ты ровным счетом ничего не
знаешь, потеряв счет неделям за письменным столом. По счастью, на пороге этого
нового дня ты случайно встречаешь старого товарища, с которым не виделся лет уже
десять - и по марке машины, по манере разговаривать, по всему - понимаешь, что
он, конечно, на что-то другое потратил все эти годы. Вы начинаете говорить за
жизнь. Он, действительно, встроился в систему и разбогател, и у тебя мелькает
даже мысль, не попросить ли у него взаймы денег. Но тут он спрашивает, где ты
был - и ты, отвечая, осознаешь, что каким-то необъяснимым образом побывал везде,
где хотел побывать тогда, когда вы еще были друзьями и ваше прошлое еще не
разделилось, а будущее было мечтой: вот, и на Острове своем, и на Новой Земле, и
в осеннем Крыму, и в Париже... А потом он еще спрашивает почему-то: "Послушай, а
ты устал?"
Устал... Как бы это объяснить?
- Устал, конечно...
- Ну, а запахи ты чувствуешь? Цвета различаешь?
- Это различаю.
- А я - нет. Что-то перестал... На дачу приезжаю - и ничего не чувствую. Никакой
радости...
И в этот момент ты понимаешь, ни он тебе, ни ты ему помочь не в силах. Жизнь с
каждого слупила свою цену. И каждому позволила взять то, что он хочет.
И тогда ты осознаешь свое богатство.
Ты написал книгу. И это двойная награда: с одной стороны, эта книга есть, она
существует, как факт. А с другой стороны, внутри тебя ее нет больше, она ушла в
прошлое, как решенная задача. Ты пуст и свободен, как Дао. Теперь ты и
понимаешь, что это счастье - выдох, отдача всех сил, полная высказанность,
освобождение от замысла, свобода.
Линька. Сброшенная, ставшая слишком тесной кожа.
Это награда, к которой, на самом деле, уже ничего нельзя прибавить.
А сказка? Мне кажется, ты ее прочитала, любимая. Она подходит к концу, и мы лишь
можем поучаствовать в финальных актах человеческой драмы, когда боги и эльфы уже
оставили остров, и постепенно, человек за человеком, оставляют его лучшие люди.
Близится конец цикла.
Помнишь, я рассказывал тебе, как истерзанное пространство земли перед пилорамой
на Кривой представилось мне воронкой, оставшейся на месте битвы, которую
последние боги, герои и преданные им люди дали здесь темным силам забвенья,
пытаясь отстоять остров? Я как-то стал представлять себе это воинство,
перебирать по именам всех, кто мог бы стоять плечом к плечу в этой битве.
Вспомнил шамана Ивана Пурпэя, вспомнил бесстрашного охотника Хабчикала и Хаду
Ваэрми, вспомнил Никиту и "старого" Григория Ивановича, Алика с Толиком и седого
Иону, когда-то мальчиком запечатленного на картине Ады и Володи, да и самих Аду
и Володю, Тревора-Бетти с Гиландом и самого себя с Петькой. Что нам оставалось
бы делать, как не драться, окажись мы на острове в страшный час последней битвы,
когда во весь горизонт тьмою встанет то ли флот, то ли тучи? Вот тебе сюжет для
сказки. Мы еще не знаем, что это, и в чем принцип зла заключен, и не знаем,
следовательно, что окажется наиболее действенным против него - выстрел из
старого громобойного ружья, удары бубна, слова пророчества или иконка Николая
Угодника с наолифленным лбом - но так ли, иначе, а никому, кроме нас, не
защитить этот остров от разорения и свистопляски темных, дремучих сил. И я не
знаю, какое оружие выбрать. Хотя, может быть, моя битва заключается именно в
том, чтобы собрать и поименно назвать всех, кто избежал тления и гибели. И тогда
тут должна быть и старушка-бабушка Маремьяна, и купцы Сумароковы, и Косовскийчеловек
с маяка Северный, и Коля Одинцов, и Корепанов - все те, кто любили
остров и отдали ему частичку своей жизни. Может быть, наша задача совсем проста
- скликать их всех и назвать поименно, чтобы создать образ осмысленного
пространства, пространства человечества.
Может быть, если назвать всех, то тьма рассеется как дым? Ибо зло это прежде
всего бессмыслица и морок - и мы, собрав людей, как горсть смыслов, отстоим
остров от погибели и забвения?
Теперь, когда все осталось позади, любимая, когда закончились все мои
приключения и приключения текста, когда мечта сбылась, километры стали строками,
а шаги - словами; когда глупые надежды улететь на своем острове, как на
монгольфьере, в прекрасный город, посреди которого высится храм мертвых царей,
развеялись как дым; когда позади осталось добровольное затворничество и корпение
над книгой; когда годы, как им и положено, ушли без возврата - я чувствую себя
легким и счастливым, как будто вернулся к началу.
Я смотрю на тебя. Ты изменилась. У тебя новая прическа. Ты узнала меня. Должно
быть, я сам изменился и вернулся из Похода совсем не тем восторженным мальчиком,
что когда-то уезжал за сказкой тебе...
Но тебе, кажется, жаль именно его - наивного романтика, погибшего в странствиях.
Тебе жаль его, но ты подходишь ко мне и целуешь в губы: и этот поцелуй слаще,
чем первый поцелуй любви.
И склонившись к твоим ногам, я обнимаю их и держу молча, как зверь, не знающий
слов благодарности, не в силах вымолвить слова, которые хотел сказать: "Любимая,
какое счастье, что я там был. И какое счастье, что после всего, что случилось с
нами, мы все же встретились..."
V. Книга приложений
"...Освоенный изначально, в середине прошлого столетия, русскими учеными (в том
числе знаменитым ботаником Рупрехтом), Колгуев посещался в девяностые годы
англичанином Тревором-Бетти, который в основном работал на северо-западе и юговостоке
острова, а также экспедициями Пирсона и Филдена, которые исследовали
прибрежную зону с ее восточной стороны. В 1902 году ботаник Р. Поле, зоолог
Бутурлин и педолог Шульга исследовали значительные пространства, ненамного,
однако, зайдя за границы территорий, посещавшихся более ранними исследователями.
По этой причине, а также потому, что после 1902 года обстоятельных исследований
на Колгуеве не проводилось, значительные территории острова, особенно его
северо-восточная часть, остались почти полностью неизученными. Сообразуясь с
этим, я в качестве первоочередной задачи наметил себе исследование северозападных
территорий Колгуева: мне необходимо было собрать наиболее полный
материал по флоре острова, поскольку последняя еще недостаточно известна и
бесспорно предлагает много интересного..."
А. Толмачёв, "Экспедиция на остров Колгуев в 1925 году".
I.
Мои мысли, как звери
Выведенные неловкой рукою германца
На голые пастбища маргиналий,
Как звери,
Неуклонно бредущие в гущу контекста,
К смыслу и сути,
Как звери, гонимые жаждой к заветной струе водопоя,
Мои мысли стремятся к тебе.
И когда нас капризной рукой рисовальщика
Разносит по разным страницам,
Мои звери с упрямым неистовым взором
Лишь ускоряют неслышную поступь.
И дорога скитаний
Все туже свивается в волшебную ветвь арабески.
И чем дальше раскинуты петли узора, творимого нами,
Тем туже натянута связка.
Мои звери так тихо бегут рядом с тобою, любимый,
Что слышно как время скрипит под ногами,
Время скатывается с кровли мира,
Время стекает с пальцев.
Хорошо пианисту пристраивать время
В бравурные пьесы в ритме presto.
Иная доля у нас.
Выручать усмиренные ветры из неволи пространств,
Где они, обреченные быть сквозняками, томятся.
Примирять своенравное время с разомкнутым кругом судьбы,
Объезжая его на необъятных пространствах полей
Ненаписанных - нет - непроявленных книг.
Гела ГРИНЕВА.
II. Григорий Иванович рассказывает
1.Чай.
Когда пацаном был дед у меня, тогда чай появился. Говорит, у купцов появился.
Когда ямдать (переносить чум с одного места на другое) собирались, так говорили:
пацаны, чум разбирайте скорее, чаю попьем... И вот - они быстрее стараются. Как
будто очень тянуло чай выпить... Сразу, говорит, все разберешь, все сделаешь -
потом чай пьем... Перед тем как выехать из чумовища. Потом, когда приедем - чум
быстро собирали, чтобы чаю попить-то. Как будто очень вкусный казался чай. Чай,
говорит, очень любили пить тогда. Прям красота была... Радовались, когда ямданка
была... Уже слышишь, как старшие говорят, что надо чум разобрать и переехать на
другое местечко... И вот, говорит, ждешь... Уже с нетерпением ждешь... Чай так не
пили. Гости приедут - тогда только чай. А так все бульо-он, бульо-он... Суп, суп...
А чай роскос был, в детстве моего деда.
2. Первоначальные ненцы.
Первоначальных две семьи было только. Сюда привезёны. Потом уже начали завозить
- но уже потихонечку. Первый-то был Хэнтези (Хэнтызейский), а второй, вроде, был
Лыхы - не помню точно, не хочу врать. Второго-то у Васькиной высадили. В устье
Васькиной. А первого - в устье Песчанки. Вот, бу'гра-то там, это их бугра. У
вторых тоже бугра-то была, но ее, видать сломали экспедиции... Это, у Солдатова
экспедиция была... Давно это было. Где-то в пятьдесят первых годах. Которая башнито
строила. Тофографы. У них часть там стояла. Видать, бугру эту разбили, или
черт его знает...
Те, первоначальные ненцы, которые у Васькиной были - они ждали свое судно.
Добыча у него была. Тогда колоссальная была добыча - тогда песцов, наверно,
сколько было угодно. Оленей, тоже, несколько было штучек: наверно, высадили-то с
оленями. Может, десятка два, может десять - в обшем, чтоб ездить. А земля-то
очень хорошая была для оленей - нетоптанная... Новая земля была. Красивая земля
была... И вот он видит - высадились люди, приехали люди на Васькину. Он
чувствовал, и жене сказал - у него еще сын был - ты отойди подальше, чтобы в
случае чего... Если не наши, я убегать буду, вокруг бугры бегать буду. Если убьют,
ты иди, на восток иди, вдоль берега поедешь, оленей с собой заберешь, на
Песчанке других найдешь, скажешь, что меня убили. А если наши - наши, говорит,
не будут трогать. Он опасался: их наверно, инструктировали, когда высаживали,
знали, наверно. И он парусник-то знал свой, наверно.
Пиратства, наверно, очень много было тогда, раньше. Вот - жена в стороне уже,
издалека смотрела - может с Покойницкого ручья смотрели, оленей может, в яме
держали, или в лощинке незаметно, чтобы в случае чего убежать потом. И у нее
мужа на глазах убили. Долго смотрела-смотрела. Те уехали. Когда корабль ушел,
она посмотрела: все ограбили, ничего не оставили даже. И она поехала туда на
восток, в устье Песчанки. А бугра все еще так осталась. Там тоже была семья. И
они потом рассказали об этом.
А потом уже приехали, Хорсюдбея бривезли - это мой пра-пра-дед - наверно
здоровенный мужик был. Наверно, великан был. "Великан-хор" называли, это
прозвище его было. Может, на той земле себя показал, может, знаменитый охотник
был, никому не поддавался... Ручищи были здоровенные, как крестьянские. На
ненецкие руки, дед говорит, не похожи были. Поэтому его сюда - может, один
какой-нибудь хозяин поселил тут с оленями... Дедушка рассказывал про прадеда:
когда ямдали первый раз, говорит, чум разбирали, половину на оленях везли, а
половину сами тягла-то они тянули. Наверно, из этих оленей все олени появилисьто...
Из этих мало-мальских оленей. Хотя по признакам, говорят, вроде даже дикие
были. Какие-то рога крупные находили... Видать они погибли во время гололеда. Такто
их не встречали, по признакам только. Потом еще какую-то семью привезли. С
этого все пошло. Оленей немного было. Дичи-то много было. Откуда их привезли? И
у дедушки, и у отца лицо вообше не ненецкое было. Он белый был человек. Белорыжий
был. Я вот так немножко черный стал, а в детстве вообще белый был. До 48
года белый был. Такие, чисто белые волосы были. Русые. А у прадеда, Ивана
Васильевича, Пурпэя, "Ржавого", голова-то полностью лысая была, как яйцо. У
матери отец по имени Сено', был у Лудникова купца рулевым. Они в Норвегию ездили
с Лудниковым, вроде. Сено Марюев - слыхали, нет хоть? У нас Ардеевы двух родов.
Есть род Филиппа Никитича - а наш род совсем другой. Бог его знает, откуда
привезены были. У меня дед походил на русского. Может, помор был, или с
Кольского. С запада откуда-то. У них носы-то не ненецкие были... Руки очень
большие были... Прадед у меня море любил, по морю болтаться. Он лодку себе сшил,
за моржами гонялся. У него приспособление такое было - бочку делает... Потом
спящего моржа берет два или три, сколько успеет на льдине. К бочке потом
привяжет... Он же и шаман был.
3. Как с норвежцами менялись.
Они на Песчанке, на кромке там высадились, говорят: а чего у вас есть, давайте
будем меняться, не обманем... Наш сигнал только будет - флаг свой. Если флаг
поднимем - значит, мы. И вы тоже должны свой флаг повесить. А мы говорит, вместо
этого флага вешали платок женский, шелковый, краси-ивый, ярко-красный флаг был...
На хорей туда. Поднимаем. Они флаг поднимут - наши идут на берег. Значит наши,
свои. Потом, один раз, говорит, как мы оплошали-то. Схуна подошла, люди
высадились, а мы флаг не заметили. Флаг повесили свой. Эти хорей пнули: что ж
это у вас за тряпка? Мой дед маленько по норвежски балакать умел. По английски
немножко. До этого-то у него англичане жили. Два англичанина. Он по английски
сначала спросил. Они головами мотают. Ну, уже ясно, что не наши. Они говорят:
садитесь в лодку. Всю пушнину забрали у нас, поехали. Думали, добрые люди. А
оказались не добрые люди. До судна довезли, до схуны - тогда эти парусники
ходили - думали угостят - ничем не угостили, сразу, говорит, всех наголо обрили,
волосы сняли. И опять всех высадили на берег. И, говорит, грести всех заставил
кормовой за рулем. И кто худо гребет - у него в руке палка была длинная - так по
голове этой палкой бьет. Без шапок, говорит, все. Шапки снять велели. В обшем,
грабители были. Как пиратством занимались. Типа пиратов они ходили. Как по
голове палкой дадут - чуть в глазах искры не появляются... Говорит, нас высадили -
и все. Привет. Помахал этот, который за рулем был, и они уехали. Пото-ом уже
наше судно - смотрим, где песчаные сопки, по эту сторону озера-то, смотрим -
флаг поднялся - это они подъехали. Мы сразу няхой (поезд-то транспортный)
пригнали, сразу поехали... Уже в песчаных сопках они были, видно издалека... Свой
флаг подняли. Говорит: мы с собой взяли тот запас, который купцам был. Сено тоже
тут был. В июле дело было, как раз Лудников должен был подойти, его подобрать.
Сено тогда переводчиком был. Сразу он рассказал, что было. Хорошо, говорят, что
вас хоть не утопили, в живых оставили. Это судно мы знаем, - говорят, - очень
хорошо знаем, говорят. Они не торгуют, а грабят, или напоют, людей на берегу
оставят, а всю пушнину забирают. Они такие, плохие, говорят. Суд должен был
быть, в Норвегии. Это у них последнее предупреждение было. Сейчас в суд подадим
на них - и все, им конец. Их плаванье кончится.
4. В старые годы.
Сейчас ведь люди не поют. Раньше чай пьют, поют. А теперь даже похабщину не поют
- похабщину смотрят... Наши деды, отцы... Сейчас, если сравнить, даже на один
процент не годится этот народ... Вообще негодный стал народ. Раньше было - если
человек заехал, или ударил кулаком - это уже все. Тот, который дрался, это не
человек будет. С ним даже мало общаться начнут, пока он вобше, большое извинение
не сделает. Перед тем, кого обидел. Или можно заплатить. Даже оскорблять было
нельзя. Оскорбление - то же самое. У ненцев было - врать, воровать - это самое
плохое. А обзывать - только смешно. Скажешь - "пердун ты". Ну, все посмеются. А
так, если человеку скажешь - ты вор, лгун - это уже не человек. Вобше на него не
смотрят. Вранье, оно всегда со временем доходит ведь. Твое вранье опять до тебя
дойдет, очень горячо даже попадет... Уши даже гореть будут. От стыда. Раньше воров
наказывали. Особенно воров. Тоже в старину, здесь, на Колгуеве-то. Соборная
сопка, народ соберется весь, старейшины, ему позор делают. Все слушают его: что
он украл, что он стащил. И ему приговор делают. Судят. Вот, допустим, такое
внушение ему сделают - как приговор ему дадут - что если не вернет ворованное,
то тебя медведь задерет. И это всё, полностью - или морально сам себя изведет
человек, или что-нибудь такое случится. А чтобы сбылось, приговор делают такой:
если у кого нибудь кусок скуры медвежьей есть, из нее кусок вырежут, и на
собрании присутствующие женщины все растопчут. Должны все женщины растоптать. И
у него приговор исполнится. По нашей вере, медведь - это самый чувствительный к
оскорблениям зверь, всегда чувствует, когда про него говорят. Он все слышит как
будто... Или его задерет, или сам себя морально... Сам по себе уйдет... После этого
приговора. Думать будет уже. Или скажут "духи будут приходить" - и у него в
голове все начнется уже... Космар, космар. Он заболеет. И никто не станет лечить
его. Сам. Психически. Этого приговора за воровство все боялись. У ненцев никогда
воровства не было раньше.
В чурки тоже играли здесь на берегу. И у каждого своя палка была, по силе. Это
ведь совсем недавно перестали играть... С этой пьянкой. Драться пошли... Это уже
конец света...
Так люди не живут. Когда я старшим рабочим работал в совхозе, в 73-м году у нас
ремней на упряжь с избытком было. Ремни из шкуры морского зайца. По тем старым
деньгам один метр - 1р.50 коп. И мы еще на ту землю, в другие совхозы продавали.
Тягловые ремни, вожжи, уздечки, все зайцовые были ремни - упряжь вся на пуговках
была, все лямки на пуговках. И человеку удобно, и красиво, и оленю не трет. А
сейчас упряжь красивую видел ли? Хоть один хорей хороший видел ли? Чтобы
сосновый, с костяшкой на конце и крепкий, чтоб осенью лед пробовать: выдержит
ли? Вся упряжь сейчас - веревка на веревке. И нарты веревка на веревке, без этих
веревок они вообше, наверно, развалятся. До веревок дошло, до пластмассы.
Раньше человека по саням судили. На свадьбе по нартам смотрели. Чтоб пуговицы
были моржовые, нарты новые, красивые. У мужиков бубенцы были, у женщин
колокольцы.
5. Песни.
Я много песен знаю: которые бывает, человек по пьяни поет, сам свою жизнь
оплакивает, или радости какие. Жизнь свою оплакивает, пьяный бывает... В основномто
всё сами себе оплакивают свою жизнь, которую прожил... Что было у него... Все
свои приключения - все в песне расскажет.
Эпические наши песни очень длинные. Целая книга. Страниц, может, десять,
двадцать. Не двадцать, а, в общем, листов двадцать. Я смотрел "Эпические песни
ненцев". Книга. Вот такой толщины. Наверно видел, наверно? Опять же, мотив надо
знать. У каждой песни очень разный мотив. Как ведь еще человек споет... А то мотив
будет совсем другой... И рассказы тоже длинные. Рассказ этот свой обязательно
полностью споет опять человек.
Откуда столько песен знаю? Много дома с дедом сидел. Дед болел, и я болел. "С
дедом почти наравне по болезни были-то". Он болел, старый был, долго никуда не
ходил - вот сказки всякие он рассказывал...
Смолоду дед здоровый был, а когда умер (ему исполнился 81 год) стал такой мааленький...
Про него наверно я не рассказывал? Он этого англичанина встречал. Их
высадили сначала где-то на востоке, или на севере, потом у Антипа жили, им не
понравилось, а потом в гости к прадеду поехали, и им у них понравилось, к ним
перешли, покуда за ними не приехали... Все у них жили. Историю мне дед всю
рассказывал. Он сказочник был. А мать, опять же, пела...
А бывают песни успокаивающие, самоуспокаивающие тоже, ребенка ласкает, или
думает что-нибудь, и про себя напевает, чтобы не волноваться.
Я когда-то в клубе песни пел, всегда первое место занимал... Конечно, всухую не
пою, пьяный пою только... Так, забываешься, когда чего-то делаешь, тоже поешь. Порусски,
по-ненецки тихонько поешь. Раньше пьяные не ругались. Редко ругались.
Сядут, между собой разговаривают, поют... Между собой разговаривают, потом уже
кто-то споет... Когда совсем уже запьянеет, тогда уже начнет петь...
Григорий Ив. говорит о том, о сем, о том, что песни бывают длинные, короткие,
много похабщины, говорит, если бы я одну похабщину пел, целая пластинка
получилась бы. Но в конце концов, прокашлявшись и склонив голову, почти закрыв
глаза, запевает жалостнейший монотонный плач.
Это, значит, когда-то он пастухом был при трех кобылицах, при русских значит, и
столько оленей у них было, что в стадо воткнулся, а чума своего найти не может.
Не знает даже, в какой стороне чум у него. Под вечер уже. В какой стороне чум-то
у него? А стадо-то больсо-ое. И вот, прошло время, он уже стариком стал, не
пастухом стал, вообще никем стал, на него уже смотреть перестали полностью. На
него уже внимания обращать не стали. И вот, ему налили чарочку первоначально, а
потом подавать не стали. Над его головой передают чарки, а на него больше не
обращают внимания. И он оплакивает это.
Это с той земли привезённая песня. Дядя пел, матери старший брат. Василий
Михайлович, Нины Васильевны отец.
Еще старинная песня про самоеда, который очнувшись утром у кабака, думает -
неужели я пропил пятнадцать рублей? Пропил. И где мои олени? Тоже пропил. Идет
он, не знает, куда деваться ему, а навстречу русский. Тоже плачет. Ты что
плачешь, может, я тебе помогу? Как ты поможешь, единственного сына в армию
забирают. А давай я вместо него пойду, а до того, как заберут, ты меня кормитьпоить
будешь. Обрадовался русский. Взял его в дом. Каждый день кормит, поит
допьяна. Очнулся уже, когда на ногах у него сапоги были и маршем куда-то идут:
увидел на своих ногах сапоги солдатские. Тошли до Тобола, там острог. Ворота со
столбами. У каждого столба солдат стоит и собака прикована. Ээ-х, думает, так
мне не убежать, через эти ворота, попробую через ограду. Вроде не так высока.
Короче, долго примеривался, сиганул через ограду. А платье на нем солдатское.
Бежал. Все-таки добежал до своих. И сам спасся, и русскому помог.
Григорий Иванович приготовляется петь шуточную песню - стоя, с прихлопываниями.
"Это женская песня. Женщина поет о себе". В обшем, она замуж вышла четыре года
назад. А детей-то за эти четыре года нет. Бесплодная оказалась. "Ха'втарка
стала". Хавтарка - бесплодная. И вот это она и поет...
"Сейчас опять будем критиковать ту землю". Большеземелец поет ту песню. Тоже
пьяный поет. Я обычно когда чего-то делаю, всегда пою эту песню...
В обшем, днем облаву делали на песцов. Все соберутся люди и облаву делают. А с
круга, в общем, лиса убежала. И женщины все, которые ехали, малоземельские, все
закричали: пусть большеземельский едет, догоняет лису на оленях своих с
обрезанными рогами. Пусть догонит! И он говорит: я-то конечно, поехал, но олени
мои измотались... Как догнать с круга ушедшую лису? У меня олени совсем из сил
выбились, легли, задохнулись...
Еще одну песню поет стоя, прихлопывая себе в ладоши.
В общем, покойники пришли свататься к одному хозяину. У него дочь была. И
покойник на латах - когда входишь в чум, латы бывают, видал, нет? - там начал
плясать-то. Говорит, как имя той, которую мы сватать пришли? А тот уже, отец
девушки, тоже под покойника начал спрашивать у жены: как это зовут-то нашу
дочку-то? Они забыли, как их дочку-то зовут. Умом тронулись. Тоже как покойники
стали, наверно. И жена его начала плясать, спрашивать, как дочь зовут. Потом у
дочки голова-то разболелась и вообще, уши вяные. Она братишку схватила и
березовую лопату вместо себя закутала, и ушла в тундру от них...
6. Идолок.
Один р
...Закладка в соц.сетях
