Жанр: Драма
Червь
...ное, ни на что не похоже - если бы не все эти страсти Господни, она бы уж
точно прошлась насчет такого дурацкого покроя.
В: Как же закончилось это свидание?
О: Как и началось, сэр. Вдруг в один миг она исчезла. Как сквозь землю
провалилась.
В: А у девицы, что же, язык отнялся? Не полюбопытствовала она у Его Милости, что
это за зловещее видение?
О: Как же, сэр, конечно полюбопытствовала. Я просто забыл сказать. И Его Милость
ответил: "Это одна из тех, кого ты должна удовольствовать". А на прочие вопросы
отвечал лишь, что скоро она все узнает.
В: Как Его Милость увещевал ее, когда она не пожелала идти в пещеру?
Вы, помнится, сказывали, что они между собой говорили.
О: Снова пошли попреки: она-де и упрямица, и строптивица, и не станет-де он
оказывать потачливость покупной шлюхе. А у самой пещеры, когда она не выдержала
и повалилась ему в ноги, он, выхватив шпагу, вскричал: "Будь ты проклята! Там
внутри - предмет исканий всей моей жизни.
Посмей мне воспрепятствовать - и тебе конец!" А рука-то дрожит, точно он
обезумел или трясется в лихорадке. Видит Ребекка - лучше уступить, а то и правда
заколет.
В: Не дал ли он какого намека, отчего для исполнения его замысла непременно
понадобилось ее соучастие?
О: Ни малейшего, сэр. Уж это потом разъяснилось. Сказать ли, что она обнаружила
в пещере?
В: Говори. Все рассказывай.
О: Сперва она ничего не различала, потому что в пещере было темно, хоть глаз
выколи. Но Дик тащил ее все дальше и дальше, и скоро она заметила, что стена в
глубине освещается как бы пламенем костра. И точно: пахнуло гарью. Дошли они до
поворота - проход, изволите видеть, чуть изгибался навроде собачьей лапы, и за
поворотом пещера делалась просторнее...
В: Что же вы запнулись?
О: Боюсь, сэр, вы мне веры не дадите.
В: Плетей тебе дадут, если не перестанешь крутить. Так отдерут, как в жизни не
дирали.
О: Как бы меня за правдивые слова тем же самым не отпотчевали. Что ж, делать
нечего. Только уж вы, ваша честь, не забудьте: я всего-навсего передаю чужой
рассказ. Очутились они, стало быть, в просторной пещере, и в пещере той горел
костер, а возле него трое: две богомерзкого вида карги и женщина помоложе.
Смотрят на гостей с великой свирепостью, но видно, что ожидали. Ребекка вмиг
поняла: ведьмы. Одна, молодая - та, что встретила их у пещеры, но теперь она
была вся в черном и держала кузнечный мех. Другая сидела, имея по одну руку
черную кошку, по другую - ворона, оба от нее ни на шаг. Третья же сучила нить на
колесной прялке. А позади них, сэр, стоял некто в черной епанче и маске: палач
палачом. Из-под маски виднелся только рот да подбородок, и подбородок заметно,
что черный, а губы толстые, арапские. И хоть прежде он ей только на единый миг и
показался, Ребекка тотчас его узнала. А как узнала, так и поняла, какое страшное
бедствие с ней содеялось. Потому что это, сэр, был не кто иной, как Сатана -
Возлевол, как его чернь называет. Вот как я вас вижу - так же ясно и она его
видела. Вскрикнула она с перепуга, и этот самый крик я и услышал.
Хотела бежать - не тут-то было: Дик и Его Милость вцепились и тащат к костру.
Там они остановились, и Его Милость заговорил на языке, которого она не
разумела, но заметила, что держится он с величайшим почтением, словно предстоит
перед наизнатнейшим лордом или самим государем. Сатана же ничего не отвечает и
все на нее смотрит: глазищи в прорезях маски будто рдяное пламя. И снова она
порывалась бежать, но Дик и Его Милость хоть и стояли как завороженные, однако ж
из рук ее не выпускали. Она и начни вполголоса творить молитву Господню, но так
и не договорила, потому что молодая ведьма без единого слова уставила на нее
палец, как бы уличала: знаю, мол, что ты там бормочешь. Подскочили к ней старухи
и давай ее теребить да щипать, точно кухарки курицу. Уж она и плакала, и пощады
просила, а те, кто ее держал, стоят истуканами и бровью не ведут. А хрычовки
знай себе лапами хватают, да так безжалостно, словно не простые ведьмы, а из
племени дикарей-конебалов. Смрад от них препротивнейший, как от козлищ. И чем
громче она рыдала, тем пуще они теребили ее и гоготали. А тем временем Сатана,
желая лучше видеть их забавы, подобрался поближе.
В: Постойте-ка, Джонс. Поразмыслите и ответьте мне вот на что. За верное ли она
знала, что перед ней предстал сам Сатана? Не был ли то человек, вздумавший для
какой-либо причины принять на себя вид оного? Не была ли ей явлена обманная
личина?
О: Этот самый вопрос, сэр, я ей делал не единожды. Но она стояла на своем.
"Никаких, - говорит, - сомнений: сам Сатана во плоти. И это так же верно, как и
то, что мы едем на коне, а не на другой какой скотине".
Именно так и выразилась.
В: Добро. Только вот что я вам скажу, Джонс. По мне, этот вздор не заслуживает
никакого вероятия. Потаскуха лгала вам в глаза.
О: Может и так, сэр. Я и сам не разберу, где тут правда, где ложь. Одно
несомненно: без чудес не обошлось. Ее как подменили - куда только девалась
прежняя Ребекка.
В: Продолжайте.
О: А дальше, сэр... Срам да и только. Но придется рассказать. Словом, ее
повергли наземь, а старые ведьмы приступили к своему повелителю и принялись
услужать ему за камеристок, и скоро он стоял во всей своей наготе, явив напоказ
демонскую свою похоть: вот-вот бросится. А она все стенала и плакала, ей уже
воображалось, что настал для нее Судный День, что это кара за былое распутство у
мамаши Клейборн. Он же воздвигся над ней, черный, как Хам "по древним
представлениям, один из трех сыновей Ноя;
Хам (его имя переводится как "жаркий") стал прародителем черной расы", и уже
располагался исполнить то, к чему имел хотение. Дальше она ничего не помнила,
потому как лишилась чувств и неведомо сколько времени пребывала без памяти. А
придя в себя, обнаружила, что лежит у стены пещеры, куда ее, должно быть,
перенесли на руках или оттащили. Притом срамные части ее терзала великая боль:
знать, беспамятство не спасло ее от жестокого поругания. Она чуть приоткрыла
глаза и увидала такое, что усомнилась, не грезится ли ей: молодая ведьма и Его
Милость стояли перед Дьяволом, ровно жених с невестой, только голые, а он не то
совершал обряд венчания, не то кощу иски его передразнивал: благословлял с
глумливой ужимкой, подставлял для поцелуя свое седалище. А как сладили бесовское
венчание по своему поганому чину, так тут же довершили дело телесным
соединением. Повалились все до единого вокруг костра и предались непотребству,
какое, как сказывают, обыкновенно творят ведьмы на своих шабашах.
В: Как, и Его Милость с ними?
О: Да, сэр. И Дьявол, и его челядь, и Дик, и хозяин - все, сэр. А Его Милость -
уж вы не прогневайтесь - от недуга оправился и такую оказал в блудных занятиях
сноровку - Дьяволу не уступит. Это Ребекка так говорила.
Что, дескать, встречала она у мамаши Клейборн мастаков по этой части, но куда им
до него. Да что люди - даже ворон взобрался на кошку и тоже покрыть норовит.
В: Прежде чем спрашивать дальше, должен предупредить. О том, что здесь
рассказывалось, больше никому ни слова. Узнаю, что ты проболтался - тут тебе и
конец. Понял ли?
О: Понял, сэр. Честное слово, никому не скажу.
В: То-то же. Иначе, видит Бог, не сносить тебе головы. И вот тебе вопрос. Среди
этих блудодейств не поминала ли она особо такого рода занятия, коему Его Милость
предавался бы со своим слугой?
О: Она, сэр, в подробности не входила. Сказала лишь, что играли бесовскую
свадьбу - и все.
В: Но об этом гнусном занятии не обмолвилась ни разу?
О: Нет, сэр.
В: А в пути не случалось ли вам при тех ли, иных ли обстоятельствах заметить
какие-либо указания на такую противоестественную связь между Его Милостью и
Диком?
О: Нет, сэр. Жизнью клянусь.
В: Точно ли?
О: Точно, сэр.
В: Хорошо. Рассказывайте, что было еще.
О: Среди этих мерзостных игрищ одна ведьма приблизилась к Ребекке и потрясла ее
за плечо, словно хотела проверить, опамятовалась она или еще нет. Ребекка же и
виду не подала, что пришла в память. Тогда ведьма сходила за каким-то зельем и
влила ей в рот. На вкус - горькое, тошнотное, прямо алоэ или поганки.
Действовало оно усыпительно, и скоро Ребекку сморил сон. Но не думайте, ваша
честь, ей и во сне не было покоя, потому что было ей сонное видение, и такое
отчетливое, что легко можно почесть за явь. Видела она, что ступает по длинномупредлинному
проходу - вот как коридоры в жилищах вельмож, - а по стенам, сколько
хватит глаз, развешаны большие тканые шпалеры. А рядом с нею следует Дьявол,
одетый во все черное. И хотя он безмолвствует, однако обхождение ей оказывает
самое учтивое, будто джентльмен, который знакомит даму со своим домом и всем,
что до него относится. Пригляделась она - а Дьявол-то с тем, из пещеры, вовсе и
не схож, лицо больше как у Его Милости, только смуглое. И она как-то догадалась,
что это они соединились в одном обличий. Вот какие чудеса.
В: Девица с ним не разговаривала?
О: Нет, сэр. Она сказывала, это единственное, что было не как наяву.
Идут они по проходу, а он все трогает ее за руку и то на одну шпалеру укажет, то
на другую - будто это карандашом или кистью нарисованные картины знаменитых
художников. Да, вот еще что. Свет по проходу разливался жидкий, кое-где совсем
сумеречно, ничего не разглядеть. И свет какой-то дьявольский - не поймешь,
откуда идет. Вокруг ни тебе окна, ни светильника, ни факела, ни даже малой
свечечки. А еще в полумраке она заметила, что шпалеры не висят недвижимо, но
колышутся - то вздуваются, то опадают, точно за ними гуляет ветерок или
сквозняки. А она никакого ветра на себе не чувствовала.
В: Что же они изображали, эти шпалеры?
О: Ужаснейшие злодейства и жестокости, какие только претерпевает человек от себе
подобных. Вживе она бы такого зрелища не вынесла, а тогда, хочешь не хочешь,
пришлось рассматривать: стоило Сатане лишь указать на шпалеру, как взгляд
Ребекки сам собой на нее обращался. И вот ведь что ужаснее всех ужасов: шпалеры
тканые, а люди и предметы на них не стоят на месте, а двигаются как живые,
только что без звука. И все-то на шпалерах как настоящее, а стежков да нитей не
различить: все картины разыгрываются прямо у нее перед глазами, как на театре, а
она как бы стоит близ самых подмостков. Так вот по дьяволову повелению пришлось
ей все до единой картины пересмотреть. И рада бы зажмуриться от такой
бесчеловечной жестокости, да веки точно как отнялись. Вообразите, сэр: на какую
картину ни взглянет - всюду смерть. И на каждой представлен Дьявол - где сам
действует, где всему делу главный зачинщик, а где стоит в сторонке и со
злорадством ухмыляется: не я, мол, тружусь - на меня трудятся, полюбуйтесь,
какие у меня на этом свете славные пособнички! А если она силилась рассмотреть,
что там делается в отдалении, то эта часть картины вдруг сразу приближалась. К
примеру сказать, смотрит она как бы с возвышенного места, как солдаты разоряют
город - и тут же видит, как в десяти шагах от нее закалывают невинных
младенчиков или на глазах у них насилуют родную мать. А то заглянет через окошко
в камеру пыток - и вот уже прямо перед ней перекошенное болью лицо жертвы.
Истинно так, сэр. Уж вы поверьте.
В: Чем же это видение закончилось?
О: И тогда возжаждала она великой жаждой - это, сэр, ее слова: она разумела
жажду духовную, - и обратились ее помыслы к Искупителю нашему Иисусу Христу.
Стала она выискивать, не мелькнет ли где в картинах что-либо Его знаменующее,
крест или распятие, но ничего похожего не нашла.
А тем временем они, похоже, дошли до конца дьяволовой галереи, и впереди Ребекка
увидала стену, преграждавшую им путь, а на ней шпалеру, и от шпалеры той шло
яркое сияние, но что она изображала, не разобрать. И в душе у нее шевельнулась
надежда, что там-то и узрит она Христа - как дай Бог всякому по скончании земных
трудов. Кинулась она вперед, а ее удерживают: изволь и дальше картины
разглядывать. А ей уже невмоготу.
Наконец не утерпела она и, подобравши юбки, бросилась туда, где уповала утолить
жажду. Как же она обманулась, сэр! На шпалере она увидала не лик Христов, а
нищенку, босоногую оборванную девчушку, которая заливалась слезами, как и сама
Ребекка, и тянула к ней ручонки, точно дитя к матери.
А позади нее, куда ни глянь, - огонь: огонь неугасимый, а над ним чернеет вечная
ночь. И от этого-то огня разливается яркий свет. Видеть его она видела, но жара
не чувствовала. Зато маленькую нищенку пламя, должно быть, обжигало - сильно
обжигало, и у Ребекки сердце разрывалось от жалости и сострадания. Хотела
дотянуться - не тут-то было: уже, казалось, вот-вот прикоснется, но между ними
точно стоит незримое стекло. Да, вот еще не забыть бы, сэр. Когда она тщилась
дотянуться и спасти девчушку, ей все чудилось, что это ее давняя знакомица - что
некогда они пребывали с ней в любви и дружестве, точно сестры. После же,
поразмыслив, она уверилась, что девчушка никто как она сама до приезда в Лондон.
А что не вдруг себя узнала, так то из-за одежды, что была на нищенке (Ребекка,
сэр, хоть в те дни и бедствовала, но все-таки нищенством не промышляла).
В: Переходите к завершению.
О: Мне, сэр, совсем немного осталось. Но сейчас вы опять скажете, что я
употребляю ваше доверие во зло.
В: Употребляйте во что хотите. Вы уж и без того каким только вздором меня не
доезжали.
О: Так вот, подступило пламя к девчушке, и запылало ее тело. И не как
обыкновенно горит плоть, а больше как воск или жир, когда понесут к огню.
Вообразите, сэр: сперва черты ее оплывали, расплав капал и растекался лужицей, и
вот эту лужицу и пожрало пламя, ничего не осталось, кроме черного дыма. Быстро
все совершилось, описывать - и то дольше. Ребекка сказывала - как видение перед
взором спящего. И взяло ее великое смятение и ярость, потому что во всей галерее
не усмотрела она ничего более жестокого и несправедливого, чем огненная смерть
нищенки. Оборотилась она тогда к Сатане - думала, он стоит позади. Поправить тут
уж ничего не поправишь, так пусть хоть видит ее негодование... На этом месте она
рассказ прервала. "Что же, - говорю, - ты оборотилась, а его нет?" - "А его
нет", - говорит. Помолчала и прибавила: "Не смейся надо мной". - "Какой тут
смех", - говорю. Тогда она продолжила: "И вижу я позади уже не галерею, а иное
место, некогда хорошо мне знакомое: стою я будто бы в Бристольском порту. И
родители мои тут же. Смотрят на меня печальными глазами, как бы говоря: "Знаем,
знаем, кто была та нищенка, сгинувшая в гееннском пламени". А с ними стоит еще
один человек, по переднику судя - плотник, как и мой отец, только что годами
помоложе да лицом поблагообразнее. Увидала я его, и потекли у меня слезы. Ведь и
он в юные годы был мне коротко знаком. Понимаешь ли, о ком я?" - "Никак сам
Господь?" - спрашиваю. "Он, - говорит. - Нужды нет, что явился в недобром сне,
что уст не разомкнул. Все равно это был Он, тысячу раз Он: Господь наш Иисус
Христос". Я, сэр, не нашелся, что сказать. "И как же, - спрашиваю, - Он на тебя
глядел?" - "Так же, - говорит, - как я на маленькую нищенку. Только холодное как
лед стекло нас не разделяло, и я, Фартинг, поняла, что путь к спасению для меня
не закрыт". Вот такая история, сэр. Вся как есть, только что рассказана другим
голосом да при других обстоятельствах.
В: Ишь чем выдумала подмалевать свои небылицы! Возвысилась до святости через то,
что спозналась и сблудила с самим Люцифером? Да как вы за такие речи не спихнули
ее с седла в ближайшую канаву? Повесить мало того, кто поверит хоть единому
слову. Или самого в воск перетопить.
О: Да я, сэр, не стал ей прекословить из хитрости. Расчета не было.
В: Переходите к пробуждению.
О: Слушаюсь, сэр. Она в сонном своем видении совсем уж было бросилась к ногам
Господа и родителей, но прежде чем успела это исполнить, сон рассеялся, и она
вновь увидела себя в пещере. Вокруг ни души. У нее от сердца отлегло. А была она
по-прежнему нагая и совсем закоченела, потому что от костра остались лишь
тлеющие уголья. И она, не найдя никого, покинула пещеру, как я вам и докладывал.
В: Куда же, по ее мнению, сгинули остальные? На помеле, что ли, умчались?
О: Вот и я про то же спрашивал, сэр. Ведь на моих глазах никто из них, кроме
Дика, из пещеры не выходил. Но ей было известно не больше моего.
В: Не приметила ли она в пещере какого-либо хода, ведущего еще глубже?
О: Своими глазами не видела, но рассудила, что такой ход имелся. Или же они
оборотились какими-то зверушками, а я оставил их без внимания по причине их
обыкновенности. Вот как те вороны, о которых я рассказывал.
В: И чтобы я этому поверил! Сказки для старых баб.
О: Справедливо рассуждать изволите, сэр. Тогда остается одно: что в пещере
впрямь имелись укромные ходы. И может статься, что по ним можно пройти гору
насквозь и выбраться с другой стороны.
В: Располагал ли вид местности к таким предположениям?
О: Уж и не знаю, сэр. Я, изволите видеть, с другой стороны утес не осматривал.
В: А этот дым, который вы наблюдали, - разве он выходил не через отверстие
наверху?
О: Что верно, то верно, сэр. Но чтобы из такого отверстия вылезло пять человек,
а я не заметил - куда как сомнительно.
В: Вы еще поминали гул - не дознались вы, от чего он происходил?
О: Дознался, сэр. Ребекка сказывала, его производило большое колесо прялки, за
которой сидела одна карга. И колесо это от малейшего ее касания вертелось так
быстро, что нельзя было глазу уследить.
В: Ой ли! В подземной норе, за две-три сотни шагов от вас - и такой гул? Что-то
не больно верится.
О: Ваша правда, сэр.
В: Точно ли она имела в предмете уверить вас, что Сатана ей овладел?
Было ли заметно, что езда верхом причиняет ей боль?
О: Нет, сэр.
В: Не выказывала она ужаса или омерзения при мысли, что носит во чреве его семя?
Я разумею, не при том разговоре, но впоследствии. Заговаривала ли она еще об
этом обстоятельстве?
О: Нет, сэр. Только ежеминутно благодарила небеса за избавление и повторяла, что
вновь обрела Христа. Свет, как она выражалась.
В: Не сказывала она, отчего Дик бежал прочь как бы в великом страхе?
О: Нет, сэр. Она лишь предположила, что, пока она лежала одурманенная,
приключилось такое, что бедняга совсем с ума спрыгнул.
В: А что за червя она поминала, когда вы ее нагнали?
О: Червь со шпалеры в дьяволовой галерее, сэр. Шпалера изображала лежащую без
погребения мертвую красавицу юных лет, которую гложет сонмище червей. Один же из
них был огромности необычайной, что и природа таких не знает. Он-то и не выходил
у Ребекки из памяти.
В: Если все было так, как она рассказывала, то не странно ли, что ее так просто
отпустили, не боясь, что она разгласит о случившемся? Что Сатана способен
самолично явиться за своим достоянием - ну, в это мы входить не будем, но что,
явившись, он свое достояние не прибрал - этого я постичь не могу. Отчего не
бросили ее бездыханной, отчего не испарилась она вместе с прочими?
О: Мы с ней, сэр, и об этом толковали. Она была того мнения, что ее спасла
молитва: лежа в пещере, она молила Господа отпустить ей прегрешения и от всего
сердца обещала, если Он вызволит ее из этой лютой беды, никогда больше не
грешить. Тогда она не получила никакого знамения, что ее молитва услышана,
однако почла за такое знамение то, что увидела во сне. А как проснулась и
обнаружила, что избавлена от всех своих гонителей, так уверилась в том еще
крепче. А там явились и новые следы Божественного присутствия, "света", как она
его называла: и что меня повстречала - своего, как она выразилась, "доброго
самаритянина", - и что мы благополучно выбрались из опасного места, и что она
смогла возблагодарить Господа и торжественно повторить свой обет. Повторить так,
как я вам докладывал: по образу своей веры, с телесным трясением и слезными
стенаниями.
В: Поразмыслите-ка вот о чем, Джонс. Вот она против всякого своего чаяния и
хотения натыкается на вас. Следовать с вами к родителю Его Милости ей не с руки.
Девица неглупа, мужскую братию успела узнать до тонкости, вас со всеми вашими
слабостями тем паче; она представляет, какого рода история скорее всего придется
вам по нутру. И она потчует вас своей стряпней, приправленной суевериями и
притворным обращением, разыгрывает раскаявшуюся блудницу, которая прибегает к
вашей защите. Мало того - предупреждает, что к делу прикосновенны столь
мерзостные и ужасные силы, что, случись вам предать происшествие огласке, вы
прослывете богопротивным лжецом. Что вы об этом думаете?
О: Правду сказать, сэр, были у меня такие мысли. И все же, прошу покорно не
прогневаться, но покуда я не убедился, что она обманывает, я ей верю. Вон в
народе говорят: "Рыбак рыбака видит издалека". А как сам я, прости Господи,
натуральный лжец, то всякого лжеца узнаю с первого взгляда. Так вот, в ее
раскаянии я никакого притворства не заметил.
В: Очень может быть. Как и в ее россказнях о приключении в пещере - при всей их
вздорности. Ничего: сыщут девицу - я до истины доберусь. А теперь расскажите о
дальнейшем ходе событий. Вы отправились прямиком в Бидефорд?
О: Нет, сэр. В первой деревне, какая встретилась нам на пути, все уже спало,
только собаки разлаялись да какой-то малый на нас накричал. Ну, мы и пустились
прочь, а то привяжутся приставы или дозорные - беда. В Бидефорд ночью въехать
тоже не отважились: городские ночные сторожа еще хуже. Решили заночевать на
дороге, а как рассветет, явиться в город уже без опаски.
В: Расположились под открытым небом?
О: Да, сэр. На берегу реки.
В: Вы больше не склоняли ее ехать к Его Сиятельству?
О: Склонял, сэр. Но когда я кончил речь, она отвечала: "Ты же видишь, что это
невозможно". - "Отчего, - говорю, - невозможно? Я не я, если нам не перепадет
изрядное награждение". И тут, сэр, она наговорила такого, что я только рот
разинул. Что она, мол, знает мое сердце, что оно настроено совсем на иной лад.
Что если для меня в жизни нету ничего милее золота - а ей известно, что это не
так, - то у нее в юбке зашито не меньше двадцати гиней, так что пусть лучше я ее
убью на этом самом месте - и деньги мои.
Я, сэр, возразил, что она неверно меня поняла: я хлопочу единственно о том,
чтобы исполнить долг перед батюшкой Его Милости. А она: "Нет, о золоте". -
"Вот, - говорю, - ты уж меня и лжецом в глаза называешь.
Отблагодарила за помощь, нечего сказать". А она мне: "Ты, Фартинг, без сомнения,
беден, и бороться с таким соблазном тебе не под силу. И все же ты чувствуешь,
что хочешь поступить дурно. Сколько бы ты ни спорил, но свет озарил и тебя, и
свет этот сулит тебе спасение". - "Тебе бы сперва озаботиться собственным
спасением, - говорю. - Как у людей-то водится".
Она на это: "Прежде и я держалась этого правила. Поверь мне: это гибельный
путь". Тут мы оба примолкли. Я не мог довольно надивиться, до чего же она
уверена, что все обо мне понимает. И говорит-то как: словно бы голосом моей
совести. Размышляю я этак, а она и спрашивает: "Ну что, хочешь ли меня убить и
забрать золото? Нет ничего проще. Опять же, и тело в таком безлюдном месте
спрятать легко". А лежали мы, сэр, на берегу, и вокруг на целую милю ни одного
жилья. Я и отвечаю: "Эх, Ребекка, тебе ли не знать, что у меня рука не
поднимется? А только не есть ли это наш христианский долг - уведомить отца, что
сталось с его сыном?" - "Что есть истинно христианский поступок: известить отца,
что его сын отправился в геенну огненную или умолчать? И вот тебе мое слово:
известие это тебе придется доставить в одиночку, потому что я с тобой не поеду.
И тебе не советую, а то как бы вместо награды не нажить беды. И что толку? Тут
уж все равно ничем не поможешь. Его Милость осужден, а они, чего доброго,
вообразят, что дело не обошлось без твоего участия". И она прибавила, что если я
в самом деле не имею к тому других причин кроме безденежья, то она охотно
уступит мне половину своих сбережений. Тогда, сэр, мы опять заспорили, и я
сказал, что подумаю. "Только вот что неладно, - говорю. - Положим, не поехал я к
Его Сиятельству, а меня в один прекрасный день хвать - и к допросу. Ну, открою я
всю правду - а доказательства? Какая цена моим словам, если их некому
подтвердить? Ох, и солоно мне придется! Тогда вся надежда только на тебя". Она
на это напомнила мне имя своего отца и вновь указала, где он жительствует, и
дала слово, что, случись такая нужда, она мой рассказ подтвердит. Тут мы опять
умолкли и постарались уснуть. Вы, ваша честь, поди недовольны, что я не поставил
на своем. Но уж больно я тогда умаялся. День-то какой выдался: одни
неожиданности. Уж я не знал, не во сне ли мне все это привиделось.
В: Что было утром?
О: Утром мы без приключений добрались до Бидефорда, отыскали на окраине порта
гостиницу помалолюднее, там и поселились. Первым делом спросили завтракать - а
то вон сколько времени во рту маковой росинки не было.
Подали нам кусок пирога. Пирог, правду сказать, оказался черствый, да только мне
с голоду показалось, что я в жизни ничего вкуснее не едал. Там же в трактире нам
сообщили, что на другое утро с приливом из порта уходит судно в Бристоль. После
завтрака мы пошли в порт и сами удостоверились. Я было хотел сговориться с
капитаном, чтобы он взял нас обоих, но Ребекка заупрямилась. И снова пошли у нас
споры да раздоры: я твержу, что никуда ее от себя не пущу, а она объявляет, что
нам надо расстаться. Мы еще кое о чем поспорили, но, чтобы вас не утомлять, в
побочности входить не буду.
Одним словом, пришлось мне уступить. И вот как мы с ней порешили: я отправляюсь
в Суонси, а она в Бристоль; о том, что знаем, станем помалкивать, но коль скоро
одному из нас понадобится заступничество, то другой не замедлит прийти на
выручку. Я справился в порту и узнал, что через два дня смогу отплыть в Суонси,
как я уже сказывал, на судне мистера Перри. Срядились мы с обоими капитанами - и
обратно в гостиницу.
В: Не спрашивали вас, за какой нуждой вы сюда пожаловали?
О: Спрашивали, сэр. Пришлось соврать, что мы, мол, слуги, оставшиеся без места.
Прежде, мол, состояли в услужении у
...Закладка в соц.сетях
