Жанр: Драма
Червь
...инужден на сегодня допрос закончить.
Явитесь сюда завтра утром ровно в восемь часов. Вам понятно? И чтобы быть
непременно, сэр. Вы все еще остаетесь в подозрении.
О: Не извольте беспокоиться, мистер Аскью. Я греха на душу брать не желаю.
ДОПРОС И ПОКАЗАНИЯ ХАННЫ КЛЕЙБОРН,
Данные под присягою августа 24 числа, в десятый год правления Государя нашего
Георга Второго, милостью Божией короля Великой Британии, Англии и прочая.
Я прозываюсь Ханна Клейборн. Я вдова, от роду мне сорок восемь лет. Я содержу
заведение на Джармен-стрит, что возле Сент-Джеймсского парка.
В: Ну, сударыня, поговорим без дальних предисловий. Я разыскиваю одного мужчину,
очень вам знакомого.
О: Через это знакомство одни огорчения.
В: Вздумаете меня дурачить - я вас еще не так огорчу.
О: Я себе не враг.
В: Сперва - об этой вашей потаскухе. Известно ли вам подлинное ее имя?
О: Ребекка Хокнелл. Но мы звали ее Фанни.
В: А не приходилось ли вам слышать, чтобы ее называли французским именем, а
именно - Луиза?
О: Нет.
В: Из каких краев она происходит?
О: Из Бристоля. Если не врет.
В: Есть у нее там родные?
О: Может, и есть.
В: Иными словами, не знаете?
О: Она не рассказывала.
В: Когда она появилась в вашем притоне?
О: Три года назад.
В: В каких она была летах?
О: Под двадцать.
В: И как же она попала к вам в лапы?
О: Знакомая удружила.
В: Экая наглость! Долго я из тебя буду по слову вытягивать? Будто я не знаю, что
мамаша Клейборн - самая отъявленная сводня во всем Лондоне.
О: Ее привела женщина, которую я послала за своей надобностью.
В: Какой надобностью? Высматривать непорочных девиц и приохочивать к распутству?
О: Она и без того была распутна.
В: Уже и шлюха?
О: Она лишилась девства еще в Бристоле, в доме, где состояла в услужении.
Хозяйский сынок растлил. А потом ее прогнали. Если не врет.
В: И она понесла?
О: Нет. Она от природы бесплодна.
В: Против природы. И что же, многим она пришлась по вкусу в вашем блудилище?
О: Если она чем и взяла, так не мясцом, а ухватками.
В: Какими ухватками?
О: Умением привязать к себе всякого гостя. Ей бы актеркой быть, а не потаскухой.
В: И как же она исхитрялась их приваживать?
О: Принимала такой вид, будто она не девка, а, напротив, чиста как хэмпстедская
водица "Хэмпстед - северный пригород Лондона" - так что благоволите, мол, и вы
держаться приличий. А гости - ну не диво ли? - мало что сносили такое обращение,
так еще и в другой раз ее выбирали.
В: Она изображала знатную даму?
О: Невинницу она изображала. Хороша невинница! Такую бесстыжую тварь еще
поискать.
В: Какую там невинницу?
О: Недотрогу. Застенчивую Сестрицу, Невинную Пастушку, мисс Девичий Стыд, мисс
Само Простодушие... Прикажете продолжать? Какие только штуки не выкидывала, хоть
роман из них составляй. Невинница! В гадючьем гнезде - и то больше невинности,
чем в этой продувной бестии. А вздумает в угоду гостю взяться за плеть, то уж
посечет так посечет. Старый судья П-н - вы, сэр, верно, его знаете, - так вот,
если его наперед хорошенько не отстегать, ни к чему не способен. С ним она была
надменна, как инфанта, и безжалостна, как татарин, - и все это вместе. А ему оно
и в охотку. Но это к слову.
В: У кого же она выучилась такому лицедейству?
О: Да уж не у меня. Не иначе - у самого дьявола. Такой, видно, уродилась.
В: Но была одна роль, в коей ее окаянная сноровка поспешествовала особенному
успеху, не так ли?
О: Какая роль?
В: Взгляни на этот печатный листок, Клейборн. Мне ведомо, что он был отпечатан
на твой счет.
О: Знать ничего не знаю.
В: Вы его прежде видели?
О: Может, и видала.
В: Так я прочту один выбранный отрывок. "А ежели ты, читатель, ищешь учинить
свидание с Квакершею, то разочти наперед, довольно ль у тебя золота. Хоть
прозвание у блудни не пышное, а на серебро не посмотрит, видом скромница, а
душою скоромница. Известно тебе, что для всякого завзятого развратника ничего
нету слаще, как добиться своего силою; на каковую приманку и ловит их сия
лукавая нимфа: и краснеет, и дичится, и бесстыдником кавалера называет, но,
будучи приведена к покорности, делается подобна любопытной и доверчивой серне и
уже не бьется за жизнь, не лишается от страха чувств, но смиренно открывает
нежное сердечко кинжалу удачливого охотника. А только идет молва, что до таковых
ударов кинжала она сама великая охотница, и несут они не гибель ей, но сэру
Нимроду "Нимрод - внук библейского патриарха Ноя, "сильный зверолов перед
Господом" (Быт., 10,9); имя употребляется как нарицательное для обозначения
страстного охотника" смертную усталость". Что скажете, мадам?
О: Что сказать, сэр?
В: Это все о ней?
О: Может быть. А хоть бы и о ней, что из того? Не я писала, не я печатала.
В: Думаешь, на Страшном суде с тебя от этого меньше спросится? Когда у вас в
заведении впервые объявился тот, чье имя я запрещаю вам произносить?
О: В начале апреля.
В: Прежде вы его не видели?
О: Нет. И век бы не видеть. Его привел ко мне и представил человек хорошо мне
знакомый, милорд Б. Он сказал, что Его Милость желает встретиться с Фанни,
которая успела ему полюбиться. Но я уж и сама догадалась.
В: Как?
О: Дня за четыре до того лорд Б. запиской просил прислать Фанни к нему домой.
Писал, что для друга, а что за друг, не сказывал.
В: Часто ли ваших девок забирают для непотребных занятий на стороне?
О: Только тех, что слывут лакомыми кусочками.
В: Эта была из их числа?
О: Была, прах ее возьми.
В: Лорд Б., представляя приятеля, назвал его истинное имя?
О: Тогда он вовсе имени не поминал, а открыл мне его потом, с глазу на глаз.
В: Что было дальше?
О: Его Милость удалился к Фанни. И на следующей неделе еще два-три раза.
В: Он был привычен к домам вроде вашего?
О: Как есть гусеныш.
В: Что это значит?
О: А это те, которые тароваты не в меру, прилепляются к одной девице и больше
одной услуги у них не спрашивают, имя свое скрывают, уходят и приходят тайком.
Вот таких мы и зовем гусенышами.
В: А гусаки у вас закоренелые распутники?
О: Они.
В: И тот, о котором мы говорим, еще не оперился?
О: Он выбирал одну только Фанни, имя свое от меня скрывал - вернее, хотел
скрыть. И задаривал сверх меры.
В: Вас или девицу?
О: Обеих.
В: Деньгами?
О: Да.
В: Какие же обстоятельства привели к ее исчезновению?
О: Как-то раз он объявил, что желает потолковать со мной об одном деле, сулящем
обоим выгоду.
В: Когда это было?
О: Около середины марта. Он поведал, что приятель приглашает его вместе с
другими распутниками в свое оксфордширское поместье, где затевается празднество.
Каждый должен захватить с собою по шлюхе и, когда их всех перепробуют и решат,
которая из них оказалась наиотменнейшей, привезшего ее ожидает награда.
Придумали они и иные забавы, и все эти дурачества должны продолжаться две
недели. Добавить время на дорогу туда и обратно - получится три. Он попросил
меня уступить ему Фанни на этот срок и назначить цену в возмещение убытков,
какие я понесу из-за ее отсутствия.
В: Он не сказал, где располагается поместье?
О: Не сказал. Они скрывали свою затею из боязни ославиться на весь свет.
В: Что же вы на это?
О: Что этакого у меня в заводе не бывало. Он же был убежден, что для меня это
дело привычное: ему-де так сказывали. Я признала, что, если гость мне коротко
знаком и если мы с ним столкуемся об условиях, я, бывает, отпускаю девицу к нему
домой на ужин или для каких-нибудь увеселений. Но Его Милость я, мол, знаю
слишком плохо, даже его подлинное имя мне неизвестно.
В: Он носил вымышленное?
О: Он называл себя мистер Смит. Но тут уж он открыл и подлинное - то, которое я
уже слышала от лорда Б., и прибавил, что Фанни об увеселениях извещена, что она
спит и видит иметь в них соучастие, однако оставляет последнее слово за мной. Я
отвечала, что должна все взвесить: где это видано - приступать с такими
просьбами перед самым отъездом?
В: И как он принял ваши слова?
О: Просил взять в толк, что, как мне теперь известно, в рассуждении знатности он
человек не последний и на бедность не жалуется. С тем и откланялся.
В: Об условиях вы не договаривались?
О: В тот раз - нет. Денька через два он вновь пожаловал к Фанни, а потом
заглянул ко мне. К тому времени я уже порасспросила лорда Б., наслышан ли он о
празднестве. Оказалось, наслышан и сам получил приглашение, однако ему
препятствовали неотложные дела. Он еще подивился, как это я до сих пор ничего не
проведала. По его суждению, прогневить отказом такую высокую особу, как сын
герцога, было бы неразумием, зато согласиться - прямой расчет: за ценою он не
постоит. Привел и другие резоны.
В: Что за резоны, сударыня?
О: Такие, что после об этих дурачествах разблаговестят по всему свету и всякий,
кто станет в них соучаствовать, прославится. А мистрис Уишбурн как раз отряжает
туда двух своих девок - так вот как бы она меня не обошла.
В: Кто такая эта Уишбурн?
О: Выскочка одна. Недавно открыла заведение в Ковент-гардене.
В: Так он вас и уломал?
О: Так он меня одурачил. А чтобы такой одурачил, надо быть последней дурой.
В: Говорили вы об этом предложении с девицей?
О: У нее был один ответ: мне, дескать, все равно, а впрочем, как скажете. А сама
обманула, шельма продажная.
В: Как так обманула?
О: Да она с самого начала все знала. Ишь навострилась корчить смиренницу - даже
я поверила. А ее уже подкупили.
В: Вы имеете тому доказательства?
О: Какие еще нужны доказательства, раз она не вернулась? Уж я такие убытки через
нее терплю!
В: Зато добродетель не в убытке. Я желаю знать, какую цену положили вы за ее
услуги.
О: Столько, сколько выручки она приносила за три недели у меня в заведении.
В: Сколько же?
О: Триста гиней.
В: Он согласился без торга?
О: Еще бы ему торговаться! Триста платит, а десять тысяч крадет.
В: Ну-ка язык свой прикуси! Что значит - крадет?
О: Так ведь это же правда. Что ни говори, шлюха она была завидная: бесплодница,
с хорошими манерами и в работе всего три года.
В: Хватит про это распинаться. Какая часть денег ей причиталась?
О: Девицы же полностью у меня на содержании: кормлю, одеваю, достаю белье.
Аптекарю плачу, когда с ними дурная болезнь приключится.
В: Что мне за дело до ваших хозяйственных забот! Я спрашиваю, сколько ей
причиталось?
О: Пятая часть. А что подарят, то ее.
В: Шестьдесят гиней?
О: Да, хоть она того и не заслужила.
В: И вы ей эти деньги отдали?
О: Решила поберечь до ее возвращения.
В: Чтобы держать ее на привязке?
О: Да.
В: В целости ли у вас эти деньги? Будет чем с ней расплатиться?
О: Пусть только вернется: уж я с ней сполна расплачусь.
В: С тех пор вы от нее никаких вестей не имели?
О: Никаких, провались она в тартарары.
В: Там-то вы с ней и свидитесь. Что же было, когда она не вернулась к сроку?
О: Я пожаловалась лорду Б. Тот обещал справиться, а через два дня приходит и
рассказывает, что история приключилась не разбери-поймешь: по слухам, Его
Милость отправился вовсе не на празднество в поместье, а во Францию. Человек,
побывавший на празднестве, уверял лорда Б., что ни Его Милость, ни Фанни там не
появлялись. Лорд Б. советовал мне набраться терпения и не поднимать шум, а то
выйдет еще накладнее, чем бегство Фанни.
В: Вы ему поверили?
О: Поверила. Вовек ему не прощу. Я ведь только потом узнала: Уишбурн никуда
своих девиц посылать и не думала. А про дурачества те никто ведать не ведает.
Это лорд Б. выдумал, чтобы меня оплести.
В: Вы его за это не бранили?
О: Расчета нет. Я как-никак разбираю, где барыш, а где шиш. Он же ко мне гостей
водит. Так и пришлось спустить обиду, хотя будь моя воля...
В: Довольно.
О: ...отплатила б ему тою же монетой, чтоб весь Лондон видел его в дураках.
В: Полно. Что рассказывала девица про человека, о коем я доискиваюсь, вам и
вашим потаскухам?
О: Говорила, будто зелен, но дозреет - будет малый хоть куда. Быстро
разгорается, быстро и до края доходит: с такими девицам меньше хлопот.
В: Она ему приглянулась больше прочих?
О: Да, потому что других он не брал, уж на что они его обхаживали да
приваживали.
В: Он ей тоже приглянулся?
О: Так она и признается! Она хорошо помнила мои правила: никаких тайных амуров и
даровых услуг.
В: До этого случая она от правил не отступала?
О: Ни разу. Все из хитрости.
В: Как "из хитрости"?
О: Думала замазать мне глаза. Она ведь только с виду простушка, а на деле палец
в рот не клади. Вот и догадалась одурачить меня тем же манером, что и гостей.
В: А как она дурачила гостей?
О: Я же говорю: все невестилась, делала вид, будто никогда прежде мужчин не
знала. Ее, мол, с наскока не возьмешь, с ней надобно лаской, тогда и уступит. Те
млеют: после привычных ухваток такое жеманство куда как прельстительно. А уж
когда она раздвинет ноги да позволит гостю порезвиться, он так ликует, точно
взял какую неприступную твердыню. Больше одного гостя за ночь не принимала. Я на
это смотрела сквозь пальцы: другая за ночь нескольких переменит, а выручка все
равно меньше, чем от Фанни с одним-единственным гостем. А ведь я могла в
продолжение ночи отдавать Фанни внаймы шести гостям подряд! У нее, бывало, вся
неделя наперед расписана.
В: И сколько всего женщин в вашем заведении?
О: С десяток. Это которые постоянно тут.
В: Она была самым отборным лакомством? Ценнее ее у вас не имелось?
О: Самые отборные - самые свеженькие. А эта хоть и корчила невинность, но все же
не девственница. И бестолковый же народ эти мужчины: товар не первой свежести, а
они готовы платить втридорога.
В: Прочие девки удивлялись, что она не вернулась?
О: Да.
В: И как же вы им это объяснили?
О: Сбежала - ну и скатертью дорога.
В: И прибавили, что вы со своими головорезами положите конец ее блудням на
стороне, не так ли?
О: Не стану я отвечать, это поклеп. Или я не вправе воротить то, что мне
принадлежит?
В: Какие же вы к тому взяли меры?
О: Какие могут быть меры, когда она дала стречка за границу.
В: А такие, чтобы ваши разбойники и лазутчики ее не упустили, если вздумает
воротиться. Вы, без сомнения, уже об этом распорядились. Только смотри мне,
Клейборн, я тебя по должности предупреждаю: девица теперь моя.
Буде ваши мерзавцы-подручные ее сыщут, а вы промешкаете мне о том доложить,
больше вам своих гусаков и гусенышей не пасти. Как Бог свят, не пасти. Прихлопну
вашу торговлишку раз и навсегда. Постигаете ли?
О: Отчего же не постегать, коли просите.
В: На такую сердиться - много чести. Повторяю: все ли ты уяснила?
О: Все.
В: Добро. А теперь, мадам, пошла вон. Видеть не могу эту скверную размалеванную
харю.
Jurat die quarto et vicesimo Aug. anno domini coram me "Приносит присягу
двадцать четвертого августа года от Рождества Христова в моем присутствии
(лат.)".
Генри Аскью.
ДАЛЬНЕЙШИЙ ДОПРОС И ПОКАЗАНИЯ МИСТЕРА ФРЭНСИСА ЛЕЙСИ,
Данные под присягою августа двадцать четвертого числа anno praedicto "в
вышеуказанный год (лат.)".
В: Сейчас, сэр, я хочу вернуться к двум обстоятельствам из ваших вчерашних
показаний. В тот раз, когда мистер Бартоломью описывал свои занятия, или в
приведенных вами рассуждениях при осмотре капища в Эймсбери, или же при иных
беседах не усмотрелось ли вам, что он обращается к этим предметам лишь затем,
чтобы любезности ради развлечь вас разговором и тем скоротать досуг? Или он не в
силах был умолчать о вещах, основательно его занимающих, - а лучше сказать, едва
ли не единственно его занимающих? Не пришло ли вам на мысль, что любовник верно
изрядный чудак, если груда камней производит в нем больший пыл и красноречие,
нежели чем предвкушение встречи с той, которую он, по его словам, боготворит?
Другому юноше всякий лишний час пути показался бы мукой, а этому ради ученых
исследований и задержка нипочем. Не странное ли соседство - безудержная страсть
и сундук с учеными трудами?
О: Конечно, я об этом задумывался. Но что побуждало мистера Бартоломью к этим
разговорам - простая причуда или глубокий интерес, - я в ту пору так и не
разобрал.
В: А сейчас что скажете?
О: Скажу, что под конец мистер Бартоломью признался: никакая девушка его в
Корнуолле не дожидалась. То был лишь предлог. Истинная же цель нашего
путешествия мне, сэр, неизвестна и поныне - как вы увидите из дальнейшего.
В: Что, по-вашему, он разумел, говоря о меридиане своей жизни?
О: Трудно понять подобное этому темное и затейливое иносказание. Но должно быть,
он разумел хоть сколько-нибудь прочную веру или убеждение.
Боюсь, принятое у нас исповедание веры отрады ему не приносило.
В: Вы ничего больше не рассказали о его слуге. Каков он вам показался в дороге?
О: Сперва я не нашел в нем почти ничего достойного замечания - сверх того, о чем
говорил давеча. Но позже мне открылись некоторые подозрительные стороны его
натуры. Как бы их описать? Одним словом, мистер Аскью, меня взяло сомнение, а
слуга ли он на самом деле, не был ли он нанят для этой роли подобно нам с
Джонсом. Причиною тому были не его поступки, ибо, выполняя хозяйские повеления,
он выказывал если не расторопность, то подобающее усердие. Но вот манеры его
отзывались какой-то - не скажу дерзостью, но... Никак не подберу верное слово.
Стоило хозяину отвернуться, он поглядывал на него с таким видом, будто он сам
хозяин и знает не меньше своего господина. В этих взглядах угадывалась скрытая
неприязнь, я бы сказал - зависть, какую подчас питает дюжинный актеришка к
своему прославленному собрату по ремеслу. На людях-то они друг другу улыбаются и
расточают похвалы, а в душе завистник ворчит: "Ишь вознесся! Дай срок, уж я тебя
подлеца за пояс заткну".
В: Вы говорили об этом с мистером Бартоломью?
О: Напрямик не говорил, сэр. Но однажды за ужином - дело было в Уинкантоне - я
завел речь о Дике и мимоходом обронил, что не возьму в толк, с чего бы это
мистеру Бартоломью вздумалось принять на службу убогого. На что он ответил, что
его с Диком связывает не столь скороспелое знакомство, как может показаться: Дик
родился в поместье его отца, он сын женщины, ставшей его - мистера Бартоломью -
кормилицей. Вскормленные одной грудью, они суть молочные братья. "Более того, -
продолжал он, - по прихоти звезд мы впервые увидели свет и испустили первый
вздох в единый час, в один и тот же осенний день". В детстве они с Диком были
неразлучны, а когда мистеру Бартоломью пришло время обзавестись собственным
слугой, должность эта досталась Дику. Мистер Бартоломью рассказывал: "Всему, что
Дик знает и умеет, он обязан мне: никто как я научил его изъясняться знаками,
исполнять свою службу, держаться приличным образом. Без меня он бы так и остался
дикарем, неразумием своим подобным скоту, и сделался бы посмешищем деревенских
мужланов, если бы те прежде не забили его насмерть камнями". Тут-то, сэр, и я
ввернул, что взгляды, которые Дик бросает на хозяина, мне не нравятся.
В: И что на это мистер Бартоломью?
О: Рассмеялся. То есть почти рассмеялся: настоящего смеха я не слышал от него ни
разу. Так вот, этим своим смешком он как бы желал выразить, что я заблуждаюсь.
Затем промолвил: "Знаю я эти взгляды, всю жизнь их ловлю.
Так он изливает досаду на судьбу, обрекшую его на столь жалкое состояние.
А на кого он при этом сверкает глазами - дело случая, будь то вы, или я, или
просто прохожий. Дерево, дом, стул - ему все едино. Он, Лейси, не таков, как мы
с вами. Он не дает себе отчета в своих чувствованиях.
Точь-в-точь мушкет: в какую сторону повернется, проклиная судьбу, в ту и
выпалит". К этому он добавил, что у них с Диком одна душа, одна воля, один
желудок. "Что по вкусу мне, то и ему по вкусу, чего желаю я, того и он, я
поступлю так - и он так же. Если, увидавши некую даму, я воображу, что передо
мною сама Венера, то же вообразится и ему. Если я выряжусь как готтентот, он не
преминет нарядиться так же. Если я назову смердящую падаль яством, достойным
богов, он примется уплетать ее за обе щеки". Он сказал далее, что напрасно я
равняю Дика с другими людьми, у которых все пять чувств в сохранности. Мистер
Бартоломью не раз пытался вперить в него понятие о божестве, показывая ему
изображения Иисуса и Господа на небесном престоле. "Но все было тщетно, -
признавался он. - И уж я-то хорошо разумел, в чьем образе неизменно видится ему
единственный истинный Бог, которого он знает. Вздумай я его зарезать, он и
пальцем не пошевелит, чтобы меня остановить. Да что зарезать - кожу с живого
содрать, да мало ли что еще - все безропотно снесет. Только мною он и жив,
Лейси, без меня он все равно что корень древесный или камень. Умри я, он не
переживет меня ни на миг. И он понимает это не хуже меня. Понимает не умом, но
каждой жилкой, каждым суставом. Подобно тому как скакун понимает, когда в седле
чужой, а когда истинный хозяин".
В: Какой же смысл вы из всего этого вывели?
О: Мне ничего другого не оставалось, как принять эти слова на веру. Он же
заключил свою речь тем, что, хотя Дик во многом вовсе не сведущ, зато в каких-то
вещах на свой особый лад умудрен, и эта его мудрость внушает мистеру Бартоломью
уважение и даже некоторую зависть. У него поистине звериное чутье на людей, он
умеет различать то, что скрыто от наших глаз, и никакие внешние покровы - речь,
манеры, платье - ему в этом не помеха.
Не раз и не два мистеру Бартоломью случалось убедиться, что когда он в том или
ином человеке обманывался, то мнение о нем Дика оказывалось справедливо. Я не
скрыл удивления, и он подтвердил, что во многих делах Дик для него все равно что
магнитная стрелка - именно такое сравнение он и употребил, - и он высоко ценит
эту не рассудком добытую проницательность.
В: Теперь, Лейси, мне придется коснуться до одного не весьма удобного
обстоятельства. И вот мой вопрос. Не замечали вы в продолжение путешествия или
при иной оказии каких-либо свидетельств - потаенных взглядов ли, жестов ли,
обоюдных знаков ли, - по коим можно было бы заключить, что взаимная приязнь
мистера Бартоломью и его человека проистекает от противоестественного влечения?
О: Я не вполне постигаю ваш вопрос, сэр.
В: Не имелось ли признаков, хотя бы и наиничтожнейших, что эти двое подвержены
постыдному и мерзостному греху, которому в древности предавались жители Содома и
Гоморры? Что же вы не отвечаете?
О: Дух занялся. У меня и мысли такой не возникало.
В: А сейчас?
О: Статься тому нельзя! Для такого подозрения не было никаких оснований. Притом
все помыслы слуги были явно устремлены к горничной.
В: Не было ли это уловкой с целью отвести подозрения?
О: Нет, сэр, это не уловка. Я ведь еще не все рассказал.
В: Хорошо. Вернемся к вашему путешествию. Где вы остановились на ночь в
следующий раз?
О: В Уинкантоне. На моих глазах никаких достопамятных происшествий там не
случилось. Но на другой день, уже в пути, Джонс, который спал в одной постели с
Диком, шепнул мне, что ночью тот прокрался в соседний покой, где досталось
ночевать горничной Луизе, и пропадал там до самого утра.
В: Как же вы это объяснили?
О: Решил, что она истинно та, кем себя называет, и что давеча мы возвели на нее
напраслину.
В: То есть ни отъявленной шлюхой, ни знатной дамой в обличье служанки она быть
не могла?
О: Совершенно верно.
В: Вы не говорили об этом с мистером Бартоломью?
О: Нет. Путешествие наше все равно близилось к завершению, и я рассудил за благо
держать язык за зубами.
В: Вы сказывали, что чем дальше на запад, тем молчаливее он становился.
О: Истинно так. В дороге он теперь все больше безмолвствовал, как бы снедаемый
некой заботой. Да что в дороге - теперь и застольные беседы чаще приходилось
поддерживать мне, а скоро и я сравнялся с ним в немногословии.
Я приписал его молчаливость новым опасениям или же унынию. Он, правда, старался
и виду не показывать, но я решил, что эта моя догадка верна.
В: Что за опасения? Он сомневался в счастливом исходе?
О: Так мне казалось.
В: Вы не пробовали его ободрить?
О: И-и, мистер Аскью, уж я к нему пригляделся. Да и вы, смею думать, знаете
натуру мистера Бартоломью лучше моего. Будучи чем-либо поглощен, он не терпит
отвлечений. Поэтому даже самый невинный вопрос или слово утешения становятся как
бы неучтивостью.
В: Стало быть, вы с Джонсом больше ничего не разузнали? Случилось ли что-либо
замечательное в Тонтоне?
О: Нет. Только то, что я уже упоминал: нам с мистером Б. досталась одна комната
на двоих. И вот тогда, сразу после ужина, он, извинившись, объявил, что желает
почитать свои бумаги. Я уже отошел ко сну, а он все еще читал. Престранный,
право, путешественник.
В: После Тонтона вам оставалось ехать вместе еще один день?
О: Да, сэр.
В: Не было ли в этот день каких особых происшествий?
О: Разве лишь то, что ближе к концу пути мистер Бартоломью в обществе Дика и
горничной дважды отъезжал в сторону, как если бы хотел обозреть открывающуюся
впереди местность.
В: Доселе он так не поступал?
О: Нет, сэр. Оба раза они взъезжали на случавшиеся при дороге возвышенности, и я
видел, как Дик указывает вдаль - может, на какой-нибудь холм, может, на иное
место.
В: Мистер Бартоломью представил вам какие-либо объяснения?
О: Да, он сказал, что они выбирают дорогу. Тогда я спросил, далеко ли еще ехать,
на что он ответил: "Мы уже достигли того самого порога, о коем я вам сказывал,
Лейси". И прибавил: "Скоро мне останется лишь поблагодарить вас за любезную
услугу". Но мы с Джонсом по этим остановкам для осмотра окрестностей и сами уже
смекнули, что путешествие близится к концу.
В: Разве мистер Бартоломью и его человек не побывали в этих краях шестью
неделями ранее? Да и горничная, стало думать, тут живала. Отчего же им
понадобилось высматривать дорогу?
О: Уж мы и то дивились, сэр. Но, не будучи посвященными в их намерения и
замыслы, мы рассудили, что они имеют в мыслях отыскать самый укромный путь, ибо
впереди лежали места, которых им надлежало опасаться паче всего.
В: Вас впервые уведомили, что назавтра вы должны разъехаться?
О: Да, сэр. Но уж и без того было ясно, что мы почти на месте: до Бидефорда
оставалось не более дня езды. Так что я ничуть не удивился.
В: Теперь расскажите, что прои
...Закладка в соц.сетях
