Жанр: Драма
Червь
...падению разбойников", я мало что сам не походил на игранного мною Робина
Хапугу, но еще и дрожал, как бы не наскочил на нас кто-нибудь из Робиновой
братии. Слава Богу, пронесло.
В: Полно, полно, Лейси, это до дела не относится.
О: Позвольте нижайше возразить, сэр. Высказавши такие мысли мистеру Б., я затем
с похвалой отозвался о предпринимаемой нынешним правительством политике quieta
non movere "не трогать то, что покоится (лат.)", на что он окинул меня таким
взглядом, будто держится иного мнения. Я стал допытываться, что же он думает на
этот счет. Он ответствовал, что отдает должное сэру Роберту: он человек
распорядительный и подлинно имеет государственный ум - дюжинному политику было
бы не под силу снискать одобрение и дворянина-помещика, и горожанина-торговца.
Что же до упомянутого мною правила, которое он положил в основу своего
управления, то его мистер Бартоломью объявил заблуждением. "Ибо если мир, каким
мы его видим, не будет меняться, то откуда в будущем взяться лучшему миру?" -
спросил он. И еще спрашивал, не согласен ли я, что по крайности одно из Божиих
изволений явлено нам со всей очевидностью: не для того Он дал нам свободу
двигаться и выбирать себе путь в безбрежном океане времени, чтобы мы весь свой
век простояли на якоре в том порту, где нас соорудили и спустили на воду. А еще
как-то заметил, что скоро в мире будут править одни торговцы и их корысть, что
политики уже ею прониклись, что, по его словам, "пару недель политик еще может
быть честным, но на месяц его честности уже не станет", что в этом и состоит
торгашеская философия, которую исповедуют не только мелкие барышники и
негоцианты, но и те, кто повыше. При этом он печально улыбнулся и добавил: "В
присутствии отца я бы такое высказать не осмелился". На что я ответствовал, что,
как ни прискорбно, все отцы желают воспитать детей по своему образу и подобию.
На что он сказал: "И так до скончания времен ничего не изменится. Увы, Лейси,
мне это хорошо известно. Родительские законы вроде "закона о присяге" "в 1661,
1672 и 1678 гг. парламент принял ряд законов, обязующих всех, кто желает
поступить на государственную службу, приносить присягу и причащаться по
англиканскому обряду; целью этих законов было не допускать к государственной
службе лиц, не исповедующих государственную религию".
Если же сыну вздумается отцовской воле не подчиниться, жизнь его будет самая
незавидная.
В: Что он еще говорил о своем родителе?
О: Больше ничего на память не приходит. Вот разве что при первой нашей встрече
сетовал на отцовскую строгость. А в другой раз назвал отца старым дуралеем и
прибавил, что старший брат ничуть не лучше. Помянутый же выше разговор он
заключил признанием, что, вообще говоря, к политике равнодушен, причем сослался
на мнение некого Сондерсона "Сондерсон, Николас (1682-1739) - крупный английский
математик; ослеп на первом году жизни", каковой преподает математику в
Кембриджском университете и, должно быть, обучал мистера Бартоломью в бытность
его в этом заведении; этот Сондерсон, когда ему сделали вопрос о политике,
отвечал, что политика что тучи, скрывающие солнце: больше житейская докука,
нежели истина.
В: И мистер Б. пребывал в тех же мыслях?
О: Так мне показалось. И еще он как-то заметил: "Будь свет в три раза меньше, мы
бы ничего от этого не потеряли", желая этими словами выразить, что в мире много
лишнего - по его, то есть, разумению. Он относил эти слова к вышеназванному
ученому джентльмену: тот лишен зрения, однако силою разума почти превозмог свой
недуг и, видно, заслужил безмерную любовь и уважение своих учеников.
В: Не высказывался ли мистер Б. о религии, о церкви?
О: Было однажды и такое, сэр, несколько позже. На дороге - или, вернее сказать,
при дороге нам повстречался преподобный джентльмен: он был так пьян, что не мог
взобраться в седло, и слуга, держа коня под уздцы, дожидался, когда хозяин вновь
наберется сил продолжать путь. Каковую сцену мистер Б. оглядел с омерзением и
промолвил, что подобные примеры не редкость: мудрено ли, что при таких пастырях
и паства сбилась с пути истинного. В воспоследовавшем разговоре он объявил себя
ненавистником лицемерия. Господь, по его словам, видел пользу в том, чтобы
облечь Свою тайну драгоценными покровами, слуги же Его этими покровами слишком
часто застят глаза своим чадам, обрекая их на невежество и вздорные суеверия.
Сам же мистер Б. полагал, что всякому воздается и спасение всякого свершится по
делам его, а не по внешнему образу его веры. Но ни одна господствующая церковь
не признает этого простого суждения, дабы не лишиться тем самым своего наследия
и своей земной власти.
В: Опасное вольномыслие! И вы не сочли его речи преступными?
О: Нет, сэр. Я счел их благоразумными.
В: Порицание господствующей церкви?
О: Порицание пустосвятства, мистер Аскью. В этом мире лицедействуют не только на
подмостках. Таково, сэр, мое мнение, не во гнев вам будь сказано.
В: От вашего мнения до крамолы один шаг, Лейси. Презирать облеченного званием -
презирать самое звание. Но оставим празднословие. Где вы расположились на
ночлег?
О: В Бейзингстоке, в "Ангеле". Наутро выехали в Андовер, а оттуда - в Эймсбери,
где и провели следующую ночь.
В: Похоже, вы не слишком спешили.
О: Не слишком. А на другой день спешки было и того меньше, потому что в Эймсбери
мистер Б. пожелал осмотреть знаменитое языческое капище, что находится
неподалеку, в Стоунхендже. Нам же было предложено расположиться в Эймсбери на
отдых. Хотя я думал, мы продолжим путь.
В: Вас это удивило?
О: Удивило, сэр.
В: На этом прервемся. Мой канцелярист отведет вас обедать, а ровно в три часа
продолжим допрос.
О: Но, сэр, миссис Лейси ждет меня к обеду домой.
В: Ждет, да не дождется.
О: Вы даже не дозволите уведомить ее, что я задержан?
В: Не дозволю.
Тот же самый далее под присягой показал, die annoque praedicto "в вышеуказанный
день и год (лат.)".
В: Не случилось ли в ту ночь, которую вы провели в Бейзингстоке, чего-либо
примечательного?
О: Нет, сэр, все прошло, как было задумано. Мистер Б. изображал моего
племянника, уступил мне лучшую комнату в "Ангеле" и на людях обращался ко мне с
сугубой почтительностью. Мы отужинали у меня в комнате - в общий зал он выйти не
захотел, и то же повторялось всюду, где бы мы ни останавливались. Сразу после
ужина он не мешкая удалился к себе, а мне предложил распоряжаться собой по
собственному усмотрению. Он поступил так, по его уверениям, не в знак немилости,
но дабы избавить меня от общества такого нелюдима. И до самого утра я его не
видел.
В: Вам неизвестно, чем он занимался наедине с собой?
О: Нет, сэр. Вернее всего, чтением. Он возил с собой сундучок с книгами, которые
называл bibliotheca viatica "дорожная библиотека (греч. - лат.)". При мне от
открывал сундучок не более двух-трех раз. На постоялом дворе в Тонтоне, где нам
пришлось поселиться вдвоем в одной комнате, он после еды принялся за чтение
каких-то бумаг.
В: Что же лежало в сундуке - книги или бумаги?
О: И книги, и бумаги. Он сказывал, математические труды, походная библиотека,
как я вам докладывал. И что будто ученые занятия отвлекают его от тревожных
мыслей.
В: Не давал ли он более подробных объяснений, какого рода труды?
О: Нет, сэр.
В: А сами вы неужто не полюбопытствовали?
О: Нет, сэр. Я не весьма сведущ в таких предметах.
В: Не углядели вы заглавия хотя бы одной книги?
О: Я приметил написанный по-латыни труд сэра Исаака Ньютона - забыл название. Ни
один ученый муж не удостаивался от него столь лестной похвалы, как сэр Исаак:
мистер Б. говорил, что почтение к этому имени внушил ему его Кембриджский
наставник, вышеназванный мистер Сондерсон.
Как-то в дороге мистер Б. тщился растолковать мне учение сэра Исаака о
производных и переменных величинах. Я, признаться, стал в пень и осторожно
намекнул, что его объяснения пропадают всуе. В другой раз, когда мы приехали в
Тонтон Дин, он завел речь о монахе, который много веков назад открыл способ
увеличивать числа. Это уж я уразумел, премудрость невелика: для получения
каждого числа надо сложить два предшествующих, вследствие чего получаем один,
два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один и так далее, сколько вам будет
угодно. Мистер Б. утверждал, будто, по глубокому его убеждению, эти числа здесь
и там скрыто запечатлены в природе как некие божественные тайнообразы, с тем
чтобы все живое им подражало; соотношение между соседствующими числами есть
тайна, ведомая еще древним грекам, которые вывели совершенную пропорцию. Мне
помнится, он определил это отношение как один к одному и шести десятым. И он
уверял, будто бы можно найти эти числа во всем, что нас в тот миг окружало, и
множество иных примеров привел, только я все перезабыл - кроме того, что
некоторые из этих чисел усматриваются в расположении лепестков и листьев у
деревьев и трав.
В: Он рассуждал об этих тайнообразах как о важном для него предмете?
О: Нет, сэр, как о занятной диковине.
В: Не разумел ли он, что проник в некую тайну природы?
О: Не совсем так, мистер Аскью. Вернее сказать, будто он угадал эту тайну,
однако до конца еще не постиг.
В: Не нашли вы тогда странным, что предпринятому по указанной причине
путешествию сопутствуют подобные изыскания и походная библиотека?
О: Да, сэр, я немного удивился. Но чем дальше, тем больше я убеждался, что это
необычный человек и, уж конечно, необычный возлюбленный. Я заподозрил, что
страсть к ученым занятиям в нем куда сильнее, чем мне было явлено, и он не хочет
отрываться от них, даже отправляясь увозить свою избранницу.
В: Вот вам последний вопрос касательно его занятий. Не видали вы в сундуке
сделанный из меди инструмент со множеством колесиков, по виду сходный с часами?
О: Нет, сэр.
В: Но вы ведь говорите, будто видели сундук открытым?
О: И каждый раз он бывал полон и наверху лежали разметанные листы; я не имел
случая обозреть все содержимое сундука.
В: Вам не случалось замечать, чтобы он работал с таким инструментом?
О: Нет, сэр.
В: Вернемся в Эймсбери.
О: Но прежде я должен упомянуть одно происшествие, имевшее место в Бейзингстоке.
В: Хорошо.
О: Оно касается до горничной Луизы. Джонс рассказал, что она не пожелала, как
заведено, спать в отдельной комнате с тамошними служанками и спросила себе
особый покой. За общий стол она также не села, но просила, чтобы немой подал ей
обед наверх. И вот еще что: как уверял Джонс, немой слуга из-за нее ходит сам не
свой. Джонса это весьма удивило. Уж мы с ним судили, рядили, но так ни к чему и
не пришли.
В: Замечал он в девице те же чувства?
О: Он никак не мог разобрать, сэр, а только усмотрел, что девица немого не
чурается. Дальше открылись новые обстоятельства, но о них в свое время.
В: Она всегда держалась этого обычая - есть и почивать отдельно?
О: Всюду, где только находилась для нее комната. А то на постоялом дворе в
Уинкантоне к таким капризам не привыкли, и вышел спор - пришлось обратиться к
мистеру Б., и он велел уважить ее просьбу. Меня при этом не было, я знаю со слов
Джонса.
В: Рассказывайте про Эймсбери.
О: Как я уже говорил, мистер Б. предуведомил меня, что в Эймсбери мы задержимся,
хотя могли бы ехать и дальше. Ему пришло на мысль осмотреть капище.
Вознамерившись отправиться в долину после обеда, он пригласил и меня
полюбоваться этим местом. День выдался погожий, ехать предстояло недалеко, а я и
подлинно любопытствовал взглянуть. Только, сказать по правде, зрелище оказалось
куда менее приятным и величественным, чем я воображал. Вам, сэр, не доводилось
посещать это место?
В: Видел на гравюре. Слуги поехали с вами?
О: Только Дик. Мы с мистером Б. спешились, чтобы прогуляться среди камней. К
моему удивлению, он показал хорошее знакомство со святилищем, хотя прежде
уверял, что, как и я, приезжает сюда впервые.
В: Из чего вы это заключили?
О: Он пустился в пространные рассуждения о том, какой видится из нашего века
варварская религия, для какой причины ставились каменные колонны и какой вид
имело капище до разрушения. Чего-чего не рассказывал! Я, подивившись, спросил,
как он обо всем этом уведал. На что он с улыбкой ответствовал: "Смею вас
уверить, Лейси, к чернокнижию я не обращался". И сообщил, что сведениями этими
обязан преподобному мистеру Стакели из Стэмфорда, большому любителю древностей,
каковой показывал ему свои рисунки и ландкарты и давал объяснения. Он ссылался
на читанные им трактаты и размышления об этом памятнике, однако нашел достойными
внимания лишь взгляды мистера Стакели.
В: Вот когда он разговорился?
О: Ваша правда, сэр. И с каким блеском говорил! Признаться, ученость его привела
меня в большее изумление, чем вид святилища. Среди прочего он как бы походя
спросил, разделяю ли я веру древних в благоприятные дни. Я отвечал, что никогда
об этом не задумывался. "Хорошо, - сказал он, - зайдем с другого конца: решились
бы вы без всяких колебаний назначить первое представление новой пьесы на
тринадцатое число месяца, которое вдобавок приходится на пятницу?" Я сказал, что
у меня не достало бы духу, и все же по мне это суеверие. "Вот, - заметил он, - и
так думают едва ли не все. И вернее всего заблуждаются". Он отвел меня на шагдругой
в сторону, указал на громадный камень в полусотне шагов от нас и
объяснил, что, если в день Рождества Предтечи, пору летнего солнцестояния,
встать посреди святилища - то бишь там, где мы сейчас и находимся, - и смотреть
на восход, то солнце покажется как раз над этим камнем. Это открыл один ученый
автор, имени коего я не помню; он писал, будто размещение камней сопряжено с
положением солнца в этот день и по нечаянности так получиться не могло. А потом
мистер Бартоломью промолвил: "Вот что я вам скажу, Лейси. Древние знали тайну,
за обладание которой я готов отдать все, что имею. Им был ведом небесный
меридиан их жизни, я же свой только ищу. Пусть в рассуждении прочего они
пребывали во мраке, зато уж в этом их озарил великий свет. Я же хоть и живу при
ярком свете, а все-то гоняюсь за призраками". Я возразил, что, по моему
суждению, прелестный предмет, ради которого затеяно наше путешествие, если
верить мистеру Б., нимало с призраком не сходствует. Тут он заметно смутился, но
вслед за тем улыбнулся и ответил: "Вы правы, меня увлекли досужие умствования".
Но не прошли мы и нескольких шагов, как он продолжил прежний разговор: "Ну не
диво ли, что эти грубые дикари обжили те пределы, куда мы еще боимся ступить, и
уразумели истины, которые мы едва начинаем постигать. В понимании коих даже
столь великий философ, как сэр Исаак Ньютон, подобен несмышленому дитяте". Я,
мистер Аскью, заметил, что никак не возьму в толк, о каких скрытых истинах он
рассуждает. На это он ответил: "О той истине, Лейси, что Бог есть бесконечное
движение. И капище это есть ничто как планетариум древних, это движение
показывающий. Знакомо ли вам подлинное название этих камней? Chorum Giganteum
"хоровод гигантов (лат.)", пляска Гогов и Магогов "племена, упоминаемые в
библейской Книге пророка Иезекииля и Откровении св.Иоанна Богослова; по
сложившейся в средние века легенде их появление в Судный День приведет к
уничтожению всего человечества; английская фольклорная традиция изображает их
злобными великанами". По верованиям селян, они пустятся в пляс не прежде Судного
Дня. Однако имеющий глаза увидел бы: они и теперь уже пляшут и кружатся".
В: К чему же вы отнесли такие речи?
О: Он говорил шутливо, точно насмехался над моим невежеством. И я, взяв тот же
шутливый тон, не упустил его за это укорить. Он уверил меня, что его слова не
заключают никакой насмешки, что все это чистая правда. "Мы, смертные, - сказал
он, - словно бы ввергнуты в Ньюгейтскую тюрьму, пять наших чувств и отмеренный
нам короткий век суть решетки и оковы. Для Всевышнего время - неразъятая
целокупность, вечное "ныне", для нас же оно распадается на прошлое, настоящее и
будущее, как в пьесе". Он указал на обступившие нас камни и воскликнул: "Как не
подивиться тому, что еще до прихода римлян, до самого Рождества Христова дикари,
воздвигшие эти камни, обладали познаниями, которые недоступны уму даже ньютонов
и лейбницев нашего века?" Далее он уподобил человечество театральной публике,
которой невдомек, что перед нею актеры, что роли придуманы и написаны заранее, а
что у пьесы есть сочинитель и постановщик, публика и подавно не догадывается. В
этом я с ним не согласился, сказавши: "Кто же не слышал об этой священной пьесе
и не знает ее Сочинителя?" На это он опять улыбнулся и сказал, что не отрицает
существование этого Сочинителя, но лишь позволяет себе усомниться в правильности
наших о Нем представлений. И прибавил: "Вернее было бы сравнить нас с героями
рассказа или романа: мы почитаем себя истинно сущими и не подозреваем, что
составлены из несовершенных слов и мыслей, что служим отнюдь не тем целям,
каковые себе полагаем. Может статься, и Сочинителя мы себе примыслили по своему
образу и подобию - то грозного, то милостивого, на манер наших государей. Хотя,
по правде, мы знаем о Нем и Его помыслах не больше, чем о происходящем на Луне
или в мире ином". Тут уж, мистер Аскью, и мне показалось, что его слова противны
учению господствующей церкви, и я заспорил. Но он вдруг точно потерял всякую
охоту продолжать беседу и поманил слугу, который дожидался в стороне. Затем
объявил, что должен по просьбе мистера Стакели произвести некоторые измерения,
что работа эта долгая и докучная и он не хочет затруднять меня ожиданием.
В: Иными словами, "пора и честь знать"?
О: В этом смысле я его и понял. Словно спохватился: дескать, что-то я непутем
язык распустил, надо бы найти предлог замять разговор.
В: Что он, по вашему мнению, разумел под великой тайной, недоступной нашему уму?
О: Чтобы вам ответить, сэр, мне придется заскочить несколько вперед.
В: Будь по-вашему, заскакивайте.
О: Добавлю лишь, что больше я мистера Б. в тот день не видел. На другой же день,
следуя далее на запад, мы проезжали мимо известного нам памятника, и я не
преминул вернуться к этому разговору и спросил мистера Б., что еще он может
рассказать о древних и в чем состояла их тайна. На что он ответствовал: "Они
знали, что ничего не знают". Но тотчас присовокупил: "Я, верно, говорю
загадками?" Я согласился, тем побуждая его к дальнейшим рассуждениям. Тогда он
продолжал: "Наше прошлое, наши познания, наши историки обрекают нас на
ничтожество. Чем яснее мы видим минувшее, тем туманнее рисуется нам грядущее.
Ибо, как я уже сказывал, мы подобны героям повествования, как бы чужой волей
предопределенным к добру или ко злу, к счастью или к несчастью. Те же, кто
установили и обтесали эти камни, Лейси, жили еще до начала повествования - так,
как нам сегодня и представить не можно: в одном лишь настоящем без прошлого". И
он привел мнение мистера Стакели, каковой полагал, что строители капища
назывались друидами, что они пришли сюда из Святой Земли и принесли с собой
начатки христианский веры. Сам же мистер Б. считал, что им отчасти удалось
проникнуть в тайну времени. Даже враждебные им римляне в исторических сочинениях
показывают, что они имели способность угадывать будущее по форме печени и полету
птиц. Однако мистер Б. пребывал в убеждении, что они в своем провидческом
искусстве изощрились и того пуще, чему доказательством этот памятник, и у кого
достанет умения верно изобразить его устройство при помощи чисел, тот и сам в
этом убедится. С этой целью мистер Б. и делал свои измерения. Он говорил: "Я
верю, что они знали всю историю нашего мира до конца, прочли книгу до последнего
листа, как вы своего Мильтона", ибо я возил в кармане великое сочинение Мильтона
и мистер Б. спрашивал, что я читаю.
В: И что вы на это?
О: Я выразил недоумение, отчего, зная будущее, они все же подпали под власть
римлян и исчезли с лица земли. Он отвечал так: "То был народ провидцев и мирных
философов, им ли тягаться с многоопытным римским воинством?" И прибавил: "Да и
сам Иисус разве избежал распятия?"
В: Не он ли прежде уверял, будто всякий волен выбирать и переменять свою участь?
Но если будущее может быть предсказано, если мы не более свободны, чем раз и
навсегда изображенные герои уже сочиненной пьесы или книги, стало быть, участь
наша предрешена и непреложна. Одно другому противоречит.
О: То же самое пришло на мысль и мне, мистер Аскью, и я поделился с ним этими
сомнениями. На что он ответствовал, что в рассуждении безделиц мы свободны
поступать как нам заблагорассудится - подобно тому, как, готовя роль, я сам
выбираю, как мне играть, в какое платье нарядиться, какие совершать телодвижения
и прочее; что же до более важных обстоятельств, то мне надлежит ни в чем от роли
не отступать и представить судьбу героя такой, какой задумал ее сочинитель. И
еще он заметил: хоть он и верует, что Промысл Божий имеет попечение обо всем
человечестве, но что Господь радеет о каждом в отдельности, что Он пребывает во
всяком человеке, такому никак нельзя статься. Не верит он, что Бог пребывает и в
добрых, достойных и в жестокосердых, порочных, что, вдунув в человека дыхание
жизни, Он затем допустил его без вины претерпевать боль и лишения - а таких
примеров мы находим вокруг в избытке.
В: Весьма опасные рассуждения.
О: Не могу не согласиться, сэр. Однако я лишь пересказываю то, что услышал.
В: Хорошо. Но мы остановились на вашем возвращении в Эймсбери.
О: У ручья я повстречал Джонса, ловившего плотву. Вечер был славный, и я присел
рядом. А через час с лишком, вернувшись на постоялый двор, я обнаружил у себя в
комнате записку мистера Б., в которой он просил меня ужинать без него, поскольку
его одолела усталость и он желает немедля лечь в постель.
В: И что вы из этого вывели?
О: Тогда - ничего, сэр. Но позвольте, я докончу. Так вот, тогда я и сам
притомился, а потому лег пораньше и крепко уснул. Знать бы наперед, что
приключится ночью, - глаз бы не сомкнул. А приключилась престранная вещь - я
проведал о ней на другое утро от Джонса. Он спал в одной комнате с Диком. И вот
незадолго до полуночи он пробудился и услыхал, как Дик шмыгнул в дверь. Джонс
было подумал - по нужде. Ан нет. Прошло с четверть часа, колокола ударили
полночь, и тут во дворе шорох. Джонс - к окну, смотрит: три фигуры. И хотя луны
не было, он их ясно разглядел. Первый - Дик: он вел двух коней, а копыта у них
были обмотаны тряпьем, чтобы не цокали по мостовой. Второй - его хозяин. А
третья - горничная. Джонс ручается, что с ними больше никого не было. Я у него
все до малости выспросил.
В: Они отъезжали прочь?
О: Отъезжали, сэр. Джонс хотел было меня растолкать, но, заметив, что они едут
без поклажи, решил дождаться их возвращения. Примерно час он боролся со сном, но
Морфей все же взял верх. Проснулся он с петухами, глядь - а Дик спит себе как ни
в чем не бывало.
В: Уж не во сне ли ему пригрезилось?
О: Не думаю, сэр. Спора нет, в компании он не прочь прихвастнуть и развести
турусы на колесах, но морочить меня, да еще при такой оказии - быть того не
может. Притом он заподозрил неладное и испугался, как бы с нами обоими чего не
стряслось. Надобно заметить, мистер Аскью, что в прошедший день я всю дорогу
приглядывался к горничной и окончательно уверился, что до борделя она никакого
касательства иметь не может.
Где-где, а на театре на женщин такого пошиба не хочешь, а насмотришься. У этой -
ни их ужимок, ни их бесстыдства. И все же я приметил, что девица не просто
скромная, а себе на уме. А насчет Дика Джонс не ошибался: так и пожирает
горничную глазами. И она, странное дело, не только его не одергивает, но словно
бы отвечает благосклонностью, нет-нет да и подарит улыбкой. Больно уж это с ее
натурой несогласно - будто она играет роль, чтобы отвести нам глаза.
В: Какие же подозрения явились у Джонса?
О: Он спросил меня: "А вдруг, мистер Лейси, история про юную леди и мистера
Бартоломью не выдумка, да только одно в ней не так - что девушка с дядей
проживают на западе? Что, если день-два назад ее и правда держали взаперти, но
не там, где мы думаем, а в Лондоне - где мистер Бартоломью, по его уверениям, ее
повстречал? Так, может, он..." Смекаете, сэр, куда дело пошло?
В: Вы оказались пособниками увоза post facto? "после случившегося (лат.)" О:
Меня, мистер Аскью, так в жар и кинуло. Чем больше я размышлял над давешними
своими наблюдениями, тем больше мне воображалось, что эта догадка не такой уж
вздор. Против нее говорило лишь одно: приязнь горничной к Дику, но я уже
порешил, что это делается для вида, чтобы водить нас за нос. Джонс приписывал
ночную отлучку молодых намерению сочетаться тайным браком, с каковой целью
мистер Бартоломью и задержался в Эймсбери, изобретя столь пустячный предлог.
Лишь то меня утешало, что, приведши дело к развязке, мистер Бартоломью больше не
будет нуждаться в наших услугах, о чем мы верно скоро услышим. Не стану
пересказывать все наши домыслы, сэр. Только спускаюсь я поутру вниз, а у самого
дух занимает: а вдруг мистера Бартоломью и его нареченной уже и след простыл?
В: Однако он не уехал?
О: Ничуть не бывало, сэр. И держался так, будто ничего не произошло. Мы
отправились в путь, а я все ломал голову, как бы половчее вывести его на
разговор. До отъезда мы с Джонсом условились, что, если ему представится случай
перемолвиться с девицей без свидетелей, он шутливым образом намекнет, что ему
кое-что известно о ночном приключении, - словом, доймет ее насмешками с
намерением хоть что-то выведать.
В: Добился он своего?
О: Нет, сэр, хоть случай и представился. Сперва девица сконфузилась и стала все
отрицать, но Джонс не отставал, и она так осерчала, что и вовсе не захотела с
ним разговаривать.
В: Она не призналась, что уезжала с постоялого двора?
О: Нет, сэр.
В: Скажите мне вот что. Не довелось ли вам в дальнейшем узнать, что же было
причиной ночного приключения?
О: Нет, сэр, не довелось. Увы, оно, как и многое другое, по сей день остается
для меня загадкой.
В: Хорошо, Лейси. Имея много дел, я пр
...Закладка в соц.сетях
