Жанр: Драма
Червь
...ли мы моего коня - он, слава Богу, стоял на прежнем месте. Она
забралась в седло, а я взял коня за повод и повел в сторону дороги.
В: Больше вы ее не выспрашивали?
О: Как же, сэр. Но все попусту: она твердила, что все мне откроет не раньше чем
мы отъедем подальше от этих мест. Тогда я примолк. А уже почти у самой дороги
остановился и спросил, в какую сторону нам по ней ехать - потому как по пути я
кое-что измыслил и хотел заручиться ее на то согласием. А замысел у меня был
такой, чтобы доставить ее к отцу Его Милости. Она и отвечает: "Надо мне сколько
возможно быстрее добраться до Бристоля". - "Отчего же до Бристоля?" - спрашиваю.
"Оттого что там живут мои родители". - "А известно им про твое нынешнее
занятие?" А она знай свое: должна, мол, повидаться с родителями. "Тогда, -
говорю, - назови свое истинное имя и расскажи, где тебя сыскать". - "Я зовусь
Ребекка Хокнелл, но иные называют меня Фанни. Отец мой столяр и плотник именем
Эймос, а найти его можно в приходе Богородицы Редклиффской, возле трактира "Три
бочонка", что на Квин-стрит, в Ремесленном квартале". И знаете, сэр, ведь я ей
туда писал. В июне. Как услыхал про Дика, так и написал. Однако ответа нет как
нет. Так что правду ли она мне рассказала - Бог весть, но при той беседе я ей
поверил.
В: Хорошо. Что же потом?
О: Стоим мы, значит, беседуем, и вдруг внизу на дороге голоса. Идут через лес
человек шесть или семь - мужчины, женщины - и песню распевают.
Припозднились на празднике, домой возвращаются. И не поют даже, а просто козла
дерут - видать, крепко навеселе. Мы тотчас умолкли, и уж так-то легко сделалось
на душе, оттого что нашим приключениям конец и снова перед нами простые смертные
- нужды нет, что пьяные горлопаны.
В: Ночь уже опустилась?
О: Не то чтобы совсем, но уже помрачнело вокруг, как в ненастье. И вот отстучали
по дороге деревянные башмаки, как вдруг Ребекка - уж я ее теперь так и стану
называть - вдруг Ребекка восклицает: "Нет мочи! Я должна!
Должна!" Я и слова вымолвить не успел, а она скок наземь, метнулась в сторону и
бросилась на колени, словно вновь хочет возблагодарить Господа за избавление.
Потом слышу - плачет. Намотал я поводья на сук - и к ней. А она дрожит странной
дрожью: не то ее лихоманка треплет, не то озноб бьет, хоть вечер не так чтобы
прохладный. И при каждом вздроге стонет как от боли: "Ох, ох, ох". Я ей руку на
плечо кладу, а она отшатнулась вот этак, будто я ее обжег. Ничего не говорит,
ничего вокруг не замечает. А потом как бросится ничком на землю, трясется,
стонет. Ну прямо падучая болезнь.
Вот когда у Джонса мурашки-то по спине забегали. Я уж подумал, что те, про кого
она давеча так непонятно говорила, сперва задали ее душеньке трезвону, а теперь
завладели ее телом и наказуют за прегрешения. Боже милосердный, такие вздохи и
рыдания раздаются разве что в геенне огненной.
Я только раз в жизни слыхал, чтобы женщина выводила такие звуки - когда одна при
мне, прошу прощения вашей чести, мучилась родами. Вот и Ребекка так же. Ей-богу,
так же. Я отступил назад и стал ждать. Наконец она успокоилась. Минуту-другую
лежала без движения, только нет-нет да и всхлипнет. Подошел я к ней, спрашиваю:
"Не захворала ли ты?" А она помедлила и как бы сквозь сон отвечает: "В жизни так
славно себя не чувствовала". И прибавила: "Иисус вновь поселился в моей душе".
"А я, - говорю, - уже было почел тебя одержимой". - "Истинно так, - отвечает, -
но это одержимость праведная, ибо я одержима лишь Им одним. Не тревожься же:
теперь я спасена". Потом она села и уткнулась лицом в колени, но тотчас подняла
голову и спрашивает: "Нет ли у тебя какой еды? Я умираю с голоду".
- "Только малая краюха хлеба да кусочек сыра". - "Мне, - говорит, - больше и не
надобно". Принес я ей свои припасы. Она поднялась, взяла еду и уселась поудобнее
на поваленном дереве. Откусила кусочек и спохватилась:
"Может, ты тоже проголодался?" - "Что верно, то верно, - говорю. - Но это
пустяки. Мне еще и не так случалось голодать". - "Нет, - говорит она, - так не
годится. Ведь это же ты ободрил меня в горькую минуту. Давай поделимся". Я
присел рядом, и она отломила мне хлеба и сыра. Кусочки вышли махонькие, на один
зубок. А потом я спросил, как разуметь ее слова:
"Теперь я спасена". - "Это, - говорит, - к тому, что Господь вошел в меня.
И я молю Его, чтобы Он пребывал и с тобою, Фартинг. Теперь Он нас не оставит и,
может статься, мы сподобимся прощения за то, что совершили и подглядели". Я,
сказать по чести, никак не ожидал таких слов от шлюхи и только ответил: "Дай-то
Бог". А она продолжала: "С самых дней моей юности я принадлежала к "друзьям". Но
за эти пять лет не стало света в моей душе.
Ныне же Господь Всеблагой возжег его вновь".
В: И вы дали веру этим лицемерным рацеям? Поверили ее дерганью и тряске?
О: Мудрено было не поверить, сэр. Все было так натурально. Много я на своем веку
повидал актеров, на такую искусную игру ни один не способен.
В: На такую гнусную игру. Однако продолжайте.
О: Я, стало быть, отвечаю: "Чем всякие слова говорить да рассуждать о спасении,
растолковала бы ты лучше, за какой нуждой Его Милость занесло в это место и куда
подался Дик". А она мне на это: "Зачем ты, Фартинг, мне солгал?" - "Когда это я
тебе лгал?" - "Ты уверял, будто послан отцом Его Милости". - "Правда, -
говорю, - послан". - "Нет, не правда. Будь это правдой, ты бы точно знал, кто я
такая, а не лез с вопросами". Надо же, как подался! Уж я ее убеждал-убеждал - не
верит. Только руку мне пожимает, точно хочет показать, что я напрасно стараюсь.
Потом спрашивает: "Ты боишься? Не бойся. Мы теперь друзья, Фартинг, а дружбе
ложь не сродна". А я себе смекаю: раз уж в этих водах я сел на мель, пущу-ка
свой корабль другим курсом. "Положим, что и ложь, - говорю. - Но что бы нам с
тобой не переладить ее в правду? Отчего бы не поступить так, как если бы то была
правда? А уж Его Сиятельство на вознаграждение не поскупится". Она меня поняла и
отвечает: "Наградой нам вернее всего станет смерть. Мне ли не знать, что за люди
сильные мира сего. Того, кто способен навлечь на них позор, они в живых не
оставят. Мне же ведомо такое, что им от позора нигде глаз нельзя будет показать.
А и расскажи я им, все равно не поверят. Кто станет слушать таких, как ты да я?"
В: Ловко она тебе зубы заговорила. Так ты и учинился пособником продувной
потаскухи.
О: Так ведь ее, сэр, как подменили. Теперь она сделалась такой ласковой.
В: Нечего сказать, ласка: в глаза называет тебя лжецом. Отчего же вы не
возразили, что ваш христианский долг - донести обо всем Его Сиятельству?
О: Я почел за лучшее отложить исполнение своего замысла. Все равно она стояла на
своем: дала-де при молитве обет прямо отсюда воротиться к родителям. Она точно
знала, что те еще живы. Тогда я свернул на другие предметы. Я предложил, чтобы
она ехала со мной в Бристоль. Она и сама того хотела, но объявила, что боится
ехать прежним путем и лучше нам податься в Бидефорд, а оттуда перебраться по
морю.
В: Она привела свои резоны?
О: Она помнила слова Его Милости, что его сиятельный батюшка отправил за ним
соглядатаев - недаром она сперва поверила, что я подослан Его Сиятельством. И
если они в самом деле идут за нами по пятам, то при встрече ее непременно
узнают. Эх, думаю, по морю, по суше - какая разница?
Если ей морское путешествие нипочем, то и мне бояться негоже. Зато неотлучно
буду при ней до самого Бристоля. Оттого-то, ваша честь, мы и пустились в
Бидефорд.
В: Что же она вам рассказала по дороге?
О: Я, сэр, повторю вам всю ее историю, но только не совсем так, как она была
рассказала, потому как мне пришлось ее выслушать не в один прием, а частью по
дороге, частью в Бристоле: мы там провели два дня. Но об этом после. Так вот,
перво-наперво она рассказала, что познакомилась с Его Милостью у Клейборнихи
месяц назад. Привел его другой лорд, который в этом заведении был свой человек.
Она сказывала - натуральнейший сводник, хоть и лорд. Она провела Его Милость для
услаждения в свой покой, и тут обнаружилось, что ее ласки ему не надобны, хотя
прежде, когда они сидели внизу со всей честной компанией, он как будто бы
показывал такое желание.
В комнате же он объявил, что имеет ей нечто предложить, и, выложив на стол пять
гиней, пояснил, что это плата за молчание. А дело, мол, состоит в том, что есть
у него некий изъян, из-за которого он, увы, неспособен наслаждаться тем, для
чего она нанята. Но пусть она удержится от насмешек, а лучше явит ему
сострадание. И знает он лишь одно средство худо-бедно потешить свою плоть:
наблюдать чужие постельные забавы. Отчего так получается, он и сам не разберет.
Если она согласится ублажить его на такой диковинный лад, взяв себе в подмогу
усердного слугу Его Милости, то он в долгу не останется. Притом, радея о своем
добром имени, он не хотел, чтобы известие о его изъяне дошло до ушей его
приятеля и мамаши Клейборн.
По этой причине он не отваживался исполнить задуманное в этих стенах, но просил
ее дозволения сперва захаживать к ней под видом обычного гостя - а там уж он
сумеет войти в доверие к хозяйке и, когда приспеет время, под каким-нибудь
предлогом нанять девицу в отъезд. А слуга, говорил он, парень молодой, до любви
охочий, собой красавец - редкий из гостей сможет ее разудовольствовать, как он.
В: Вы разумеете, что сам Его Милость ни разу к ней в постель не ложился?
О: Она сказывала - ни разу, сэр. А при следующем посещении Его Милость показал
ей Дика - тот стоял на улице под ее окошком. И она его нашла точь-в-точь таким,
как изображал Его Милость. Одним словом, она дала согласие - из жалости, как
после мне признавалась. Тем паче что Его Милость явил такую любезность и
участие, каких она ни от кого почти не видела. Не то в этот, не то в другой раз
он плакался на свой злосчастный недуг, из-за которого ему приходится сносить
разного рода обиды. Пуще всего сетовал он на своего родителя: Его Милость
уклонялся от женитьбы, которую затеял отец, а тот отнес это на счет упрямства,
рассвирепел и пригрозил неслуху лишением наследства и Бог весть еще какими
карами. А потом Его Милость признался, что сделал свое предложение по совету
ученого лондонского лекаря: тот уверял, будто этим средством исцелил от такого
же недуга уже не одного человека.
В: Сам он прибегал к этому средству впервые? Прежде он такое лечение не
пробовал?
О: Ребекка заключила, что нет, сэр.
В: Известны ли ей таковые примеры? Делались ли ей прежде подобные предложения?
О: Про это она ничего не сказывала, сэр. А вот я так слышал, что, прошу
прощения, с греховодниками такое случается. Ну, там, со стариками, которые
одряхлели естеством. Ах, да, забыл: она еще прибавила, что он пользовал себя и
обычными снадобьями - какие продаются в аптеке. Ничего не помогало.
В: Переходите к путешествию. Что она о нем рассказывала?
О: Что он положил отправиться на запад и взять ее с собой: прошел слух, будто
там недавно открыли какие-то воды, наипервейшее средство от такой немочи, как у
него. Он и вздумал испытать разом оба лекарства. Только боялся, как бы отцовы
соглядатаи не увязались следом да не стали вынюхивать, чем это он занимается. А
потому понадобился ложный предлог.
В: История про увоз девицы и ее горничную?
О: Да, сэр.
В: Не было ли речи про забавы в отдаленном поместье в обществе других
распутников?
О: Нет, сэр.
В: Бог с ними. Как Его Милость объяснил ей, для какой нужды потребовалось ваше
соучастие?
О: Резонный вопрос, сэр. В пути я и сам ее спрашивал. Оказывается, Его Милость
представил ей, будто берет нас с собой, чтобы придать больше достоверности
своему вымыслу, и мистер Лейси должен изображать его спутника. А ей было велено
держаться наособицу, вопросов нам не предлагать, а наши вопросы оставлять без
ответа.
В: Как она добралась до того места, где вы с ней встретились, до Стейнса?
О: Я в это не входил, сэр. Вернее всего, Его Милость до того дня где-нибудь ее
скрывал: она сказывала, что к тому времени уже исполнила вместе с Диком желание
Его Милости и получила за это деньги и благодарность. Но едва мы тронулись в
путь, она нашла, что Его Милость очень к ней переменился и былая его любезность
спала как маска. В следующую ночь он заставил ее повторить то же самое, но
остался уже не так доволен и выговорил ей за то, что она свою, с позволения
сказать, бордельную искусность кажет не в полную силу. Как ни доказывала она,
что виною всему Дик - больно тороплив, не удержишь, - но Его Милость и слушать
не захотел.
В: Мы ведем речь о ночлеге в Бейзингстоке?
О: Да, сэр.
В: Каков показался ей Дик?
О: Она сказывала, что до хозяйской нужды ему дела не было - словно бы девица
предназначалась ни для чего другого, как только ему на забаву.
Точно ему невдомек, кто она есть. Думал, раз он ее этак оседлал, то она его уже
и любит. А что обстоятельства несообразные - этого он в толк не брал.
В: Выходит, ее приязнь к нему была всего лишь притворством?
О: Она объяснила, сэр, что это из жалости: ведь его-то страсть была
непритворной. С полоумного какой спрос. У него об этих предметах понятия
ничтожные. В ту же ночь, после того как Его Милость их отпустил, Дик опять
пришел к ней за тем же делом. И она с перепугу уступила.
В: Вы узнали, что же произошло в Эймсбери? Куда они ездили среди ночи?
О: Узнал, сэр. Тут такая история, рассказать - не поверите.
В: Может, и не поверю. Рассказывайте.
О: По приезде в Эймсбери Его Милость уединился с ней у себя в комнате и просил
прощения за давешнюю несдержанность: раз не проняло, стало быть, сам виноват,
что уповал на нее сверх меры. Потом он заговорил про некое место, что находится
близ Эймсбери и якобы имеет силу исцелять такой, как у него, недуг. Нынче же
ночью он хочет это испытать, и Ребекка должна отправиться вместе с ним. Бояться
ей нечего: просто ему вспала на ум блажь доказать ложность этого суеверия. Он
божился, что, как бы ни обернулось дело, ей ничего не угрожает.
В: Так и сказал: "доказать ложность суеверия"?
О: Этими самыми словами, сэр. К нему вернулась прежняя ласковость, однако на
душе у девицы сделалось неспокойно: она заметила, что Его Милость пребывает как
бы в помешательстве - словно у него разум перекосило. Она уже пожалела, что
отправилась в это путешествие. Но Его Милость так пристал с уверениями и
посулами, что ей пришлось согласиться.
В: Первая часть рассказа до этого места представилась вам правдивой?
О: Сколько я мог судить - да, сэр. Правда, впотьмах я ее лица не видел, но мне
казалось, что она хочет этим рассказом облегчить душу. Как бы ни был велик ее
грех, сейчас она не лукавила.
В: Дальше.
О: Так вот, сэр. Как они отъезжали - это я подглядел и доложил мистеру Лейси.
Приехали они на холм, где стоит языческое капище, прозываемое Стоунхендж. Его
Милость приказал Дику взять обоих коней и удалиться с ними за пределы капища, а
Ребекку вывел на середину и указал на большую каменную плиту, вросшую в землю, -
прочие камни стояли торчмя, а этот лежал. И велел он ей улечься на эту плиту,
потому что молва, если верить его словам, гласит: овладеешь женщиной на этом
месте - вернешь себе мужскую силу. Эту самую молву он и называл суеверием. Но на
Ребекку напал страх, и она нипочем не хотела подчиниться. Тогда он вновь осерчал
и осыпал ее грубой бранью. Делать нечего, пришлось исполнить приказание. И вот
улеглась она навзничь, лежит на камне, точно как на кровати, а сама от ужаса ни
жива ни мертва.
В: Она лежала обнажившись?
О: Нет, сэр. Его Милость приказал ей только задрать юбку, открыть, прошу
прощения, мшавину и изготовиться для любодейства. Она все это исполнила и уже
было ожидала, что Его Милость попробует в этом якобы благоприятном месте оказать
свою удаль, но он вместо этого отступил в сторону, встал меж двух высоких камней
и словно бы расположился наблюдать.
Спустя несколько времени она окликнула Его Милость и спросила, не будет ли ему
угодно приступить, а то она озябла. Он велел ей молчать и не шевелиться, сам же
так и остался стоять меж двух камней в десятке шагов от нее. Сколько минут это
продолжалось - неизвестно, только времени прошло изрядно; она совсем продрогла,
тело на жестком ложе затекло. Вдруг - чу! - не то шорох, не то свист: над
головой во тьме точно пронесся громадный сокол. А потом без всякого грома
полыхнула молния, и в ярком вспыхе она различила на каменном столбе прямо над
собой темную фигуру, как бы изваяние. По виду - огромный арап в черной епанче.
Стоит и смотрит на нее хищным-прехищным взглядом, будто он и есть тот самый
сокол, чьи крыла произвели этот шум. А епанча на нем развевается, как если бы он
сей лишь миг сюда слетел. Вот-вот ринется на нее, словно птица на добычу.
Правда, сэр, это мрачное и жуткое видение тотчас пропало, и она почла его за
обман воображения, но после увиденного в пещере удостоверилась, что это был не
обман. А чуть погодя ее обдало странным дуновением. Точно из горнила пахнуло - а
откуда тут быть горнилу? И не то чтобы жар палящий, но отвратительнейший,
зловоннейший дух, дух горящей падали. Но и это, слава Богу, продлилось лишь один
миг. И опять мрак, опять холод.
В: Тот, кто стоял на столбе, - он так на нее и не бросился?
Почувствовала она что-либо помимо теплого дуновения?
О: Ничего, сэр. Я спрашивал. Случись что еще, она бы точно вспомнила: этакие
страсти не скоро забудешь. Она даже как рассказывала - и то дрожала.
В: Что же это, по вашему разумению, была за фигура? Что за сокол арапской
наружности?
О: Не иначе Владыка Ада, сэр, Князь Тьмы.
В: Сам Сатана? Дьявол?
О: Он, сэр.
В: Она, что же, видела рога, хвост?
О: Да нет, сэр. Едва не сомлела от ужаса - где уж ей было разглядывать.
Притом и времени не было: мелькнул да исчез. Она сказывала, как раз-другой
пальцами щелкнуть - вот сколько она его видала. Но из дальнейшего ей стало ясно,
что это он самый и был. Я, ваша честь, про это еще расскажу.
В: Что произошло дальше там, в капище?
О: Дальше - опять чудеса, только на этот раз без нечистой силы. На Ребекку нашло
беспамятство. Сколько она так лежала, она и сама не знает. А как опамятовалась,
глядь - Его Милость стоит подле нее на коленях. Руку ей подал, помог подняться,
поддержал. Да вдруг и обнял. Как сестру, говорит, обнял, как жену. И похвалил:
"Ты отважная девушка, я тобой очень доволен".
Она и призналась, что от страха чуть жива, а кто бы, сэр, на ее месте не
испугался? А потом спросила Его Милость, что это промелькнуло там наверху.
"Это, - отвечает, - так, пустое. С тобой от этого никакой беды не случится". И
прибавил, что им пора уходить. Пошли они прочь, а он ее под руку поддерживает и
опять про то, что она все сделала наилучшим образом и теперь он точно убедился,
что она-то ему и надобна.
В: Что же тем временем поделывал Дик?
О: Я как раз про него и хотел сказать. Дик дожидался, где ему было велено. Его
Милость приблизился и его точно так же обнял. Да не безучастно, как хозяин
слугу, а от души, как ровню.
В: Знаками не обменялись?
О: Про это она не сказывала, сэр. Потом она с Диком отправилась назад, а Его
Милость задержался в капище, и когда он воротился, ей неведомо.
Прокрались они на постоялый двор, а Дик нет чтобы к себе в комнату - норовит
опять к ней в постель. Только на этот раз она его не пустила, а он не двинул
напролом, как тогда в Бейзингстоке, но тотчас отстал. Смекнул, верно, что она
так умаялась и извелась, что ей не до него. Вот и вся история, сэр, от слова до
слова.
В: Не нашла ли она еще каких объяснений этому приключению? Не было ли с вашей
стороны других вопросов?
О: Она уверилась, что Его Милость имеет в предмете какое-то черное дело, и с
ужасом гадала, что же ее ждет впереди. И страхи ее сбылись - как раз в тот день,
когда она мне все это рассказывала.
В: Об этом потом. Не приключилось ли других происшествий до вашего прибытия в
"Черный олень"? Она об этом ничего не говорила?
О: Нет, сэр, ничего такого. А в "Черном олене" накануне того злосчастного дня
впрямь приключилась история. Его Милость, как и прежде, призвал ее к себе в
покой и опять пошел чудить. Сперва разбранил за дерзкие поступки: ему
вообразилось, что она забрала слишком много воли, а у нее и в мыслях ничего
похожего не было. Потом стал попрекать ее распутством, стращать адскими муками и
Бог весть чем еще. Да в таких выражениях, точно он не высокородный джентльмен, а
какой-нибудь анабаптист "секта эпохи Реформации; отвергали многие церковные
обычаи и обряды, требовали правового равенства и социальной справедливости для
всех; некоторые идеи анабаптизма были впоследствии восприняты квакерами" или
велеречивый квакер, каких она смолоду навидалась. И ведь за что карами-то
грозит: за то, что она его же приказ исполняет. Уже после она на него дивилась:
не иначе о двух умах человек. А как вернулась она в свою комнату да легла в
кровать, так и всплакнула. Кому же приятно терпеть обиды ни за что ни про что. Я
говорю: "Что же он в капище-то тебя нахваливал?" А она:
"У вельмож всегда так. Флюгарки, а не люди, и прихоти их переменчивы, как
ветер, - их и крутит из стороны в сторону".
В: И часто она высказывала подобные мысли? Часто ли неуважительно отзывалась о
высоких особах?
О: Увы, сэр, не без того. Я в свое время расскажу.
В: Да уж, придется рассказать. А теперь вот что. Девица, стало быть, догадалась,
что делается какое-то скверное и ужасное дело, не так ли?
Догадалась еще у капища - а ведь с тех пор минуло уже три дня. Что бы ей тогда
же не учинить бегство, не кинуться за советом и защитой к мистеру Лейси или не
взять иные меры? Отчего она, как невинный агнец, влекомый на заклание, следовала
за вами еще три дня?
О: Так ведь она, ваша честь, полагала, что я и мистер Лейси заодно с Его
Милостью - какой же ей был резон к нам обращаться? А что До бегства, то при
ночлеге в Уинкантоне и в Тонтоне она-таки подумывала бежать куда глаза глядят,
но духу не хватило: одна на всем белом свете - кому она нужна, кто оборонит от
напасти?
В: И вы поверили?
О: Что она со страху ум растеряла? Да, сэр, поверил. Известно, один в поле не
воин. Тем паче когда это слабая женщина.
В: В разговоре, случившемся в тот вечер в "Черном олене", Его Милость никак не
предуведомил ее касательно завтрашнего?
О: Нет, сэр. Когда они тронулись в путь, она удивилась, что я исчез, и спросила
мистера Лейси, но тот только сказал, что я ускакал вперед.
Доехали до виселицы, а там - новая нечаянность, еще удивительнее: оказывается,
мистер Лейси должен с ними расстаться. И ей придется продолжать путь со своими
мучителями. Было отчего встревожиться. Двинулись дальше, Его Милость едет
впереди и молчит. Только у брода близ разлога, где я их нагнал, она отважилась
наконец заговорить, спросила. И Его Милость отвечал, что они почти достигли
источника и что ей также надлежит испить эти воды.
В: Воды, про какие он рассказывал в Лондоне? Те, что почитаются целебными при
его недуге?
О: Они, сэр.
В: А пока ехали до Девоншира, о водах разговора не было? Мистер Лейси о них не
поминал?
О: Нет, сэр, ни единым словом.
В: А на постоялом дворе?
О: И там тоже. Да что воды - не было никаких вод. Все это попросту недобрая
шутка Его Милости. Вот вы сами увидите.
В: Продолжайте.
О: Стало быть, так, сэр. Дальше она выспрашивать не осмелилась. Его Милость с
Диком, по всему видать, в намерениях своих были согласны, а на нее смотрели все
одно как на скарб, который везли с собой. Остановились они у разлога, где я их и
застал, когда они были вдвоем, без Дика. Но прежде чем я на них набрел, Его
Милость велел Дику отвязать и спустить на землю один ящик. А в нем поверх прочих
вещей лежало платье для майского праздника, новая исподница и юбка и новые
нарядные чулки. До той минуты Ребекка об этих предметах знать не знала. Потом
Его Милость приказал ей скинуть платье и нарядиться в одежду из ящика. Но хотя
это новое безумство умножило ее страх, она все же спросила, для чего это нужно.
А он отвечал - чтобы понравиться хранителям вод. Она нашла эти слова
непонятными, но, хочешь не хочешь, пришлось повиноваться.
В: Как он сказал? Хранители?
О: Да, сэр. Дальше вам станет ясно, что он разумел. А вслед за тем, как я вам и
сказывал, стали они подниматься по склону. Раз-другой она спрашивала Его
Милость, что это он умышляет - ведь такого уговора между ними не было. Но он
велел ей помалкивать. Наконец добрались они туда, где я нашел их стоящими на
коленях.
В: Перед женщиной в серебристом платье?
О: Перед ней, сэр. Ребекка сказывала, она появилась в полусотне шагов от них.
Вынырнула ниоткуда, точно ее наколдовали. Повстречать в глухом углу этакую
нежить, этакую зловредную бесовку, ох, не к добру. Что появилась она не полюдски
- это еще полбеды, но вот наружность... А Его Милость, едва ее увидал, в
тот же миг преклонил колена и обнажил голову, а за ним и Дик. Ну и Ребекка тоже
- что ей оставалось? И стоят они перед ней, будто перед вельможной дамой или
самой королевой. Да только не похожа она была на владычицу земную. Лицо грозное,
свирепое - за ничтожное ослушание со свету сживет. Стоит и буравит их взглядом.
Черные волосы разметаны, глаза - еще чернее волос. Было бы чем полюбоваться,
когда бы не веяло от нее злобой и бесовством. Стояла, стояла да вдруг и
улыбнулась.
Только Ребекка говорит, улыбка вышла в тысячу раз ужаснее взгляда. Так, верно,
улыбается паук, когда к нему в тенета угодит муха и он, пуская слюнки,
подбирается к лакомству.
В: В каких она была летах?
О: Молодая, сэр, не старше Ребекки. А во всем прочем нисколько с ней не схожа.
Это Ребекка так говорит.
В: Женщина что-нибудь произнесла?
О: Нет, сэр, стояла в молчании. Хотя можно было догадаться, что она их ожидала.
Да и Его Милость с Диком как заметили эту кромешницу, так даже не вздрогнули.
Видать, она была им знакома.
В: А что серебряное одеяние?
О: Ребекка сказывала, женщины из простых такого не носят. В Лондоне она ни в
маскараде, ни в пантомиме, ни в иных увеселениях подобного не встречала.
Вычур
...Закладка в соц.сетях
