Жанр: Драма
Червь
...ду тем поставили наземь и открыли, и Его Милость передал
мне новый наряд - он лежал поверх прочих вещей.
В: Что же это был за наряд?
О: Исподница, юбка, платье из тонкого белого полотна. Манжеты у него батистовые,
плоеные, и еще по рукавам розовые ленточки, стянутые в узелки.
Потом чулки из тонкого ноттингемского шелка, со стрелкой, тоже белые.
Башмачки белые. Все белое, все с иголочки либо только что из стирки.
В: Словом, точно для майского праздника?
О: Да, какие крестьянки в праздники носят. Только на крестьянках-то платья из
канифаса, а это из тонкого полотна, отменной работы, что и леди надеть не
зазорно.
В: Впору ли оно пришлось?
О: Сидело изрядно.
В: Прежде вы об этих вещах не ведали?
О: Нет.
В: Что дальше?
О: Дальше Его Милость сказал, что, прежде чем надеть новый наряд, надлежит мне
омыться.
В: Омыться! Скажите на милость!
О: Очистить тело от всего, чем я запятнала себя в прежней жизни. Он указал в ту
сторону, откуда мы шли: там неподалеку ручей в одном месте делался несколько
глубже. Получался вроде как пруд, только что не такой широкий и помельче: ручей
сам по себе был не так чтобы глубок.
В: Что вы на это подумали?
О: Что вода больно студеная. Он же возгласил, что поток этот должен стать мне
Иорданом.
В: Так прямо и выразился: "Пусть этот поток станет тебе Иорданом"?
О: Так и выразился.
В: Уж не в шутку ли он это?
О: А вот увидишь, в шутку или нет. В тот миг и правда недолго было почесть его
слова за шутку, да только мне было не до шуток.
В: И вы таки омылись?
О: С грехом пополам. Вода едва достигала до колен, пришлось присесть - а вода
ледяная.
В: Вы купались нагишом?
О: Да, нагишом.
В: И Его Милость смотрел?
О: Я видела, что он поворотился ко мне спиной. Тогда и я отвернулась.
В: Что потом?
О: Обсохла я на берегу, надела новое платье и села на припеке обогреться. Тут
Его Милость опять ко мне подошел, а в руке у него нож, который носил Дик.
Подходит и говорит: "Нынче майский праздник, вон и ты цветешь как майский день.
Будешь ты у нас, Фанни, майской королевой.
Только уж корону себе изволь приготовить сама".
В: Он снова пришел в доброе расположение духа?
О: Хмуриться перестал, а все же что-то его томило. Отошел он и стал глядеть в ту
сторону, куда удалился Дик.
В: А когда он удалился? Прежде чем вы вошли в воду?
О: Как только открыл сундук и привязал коней поудобнее. Перешел ручей, полез по
склону и скрылся из глаз.
В: Так, стало быть, коней успели отвязать?
О: Да нет. Когда я шла купаться, Дик их распряг, расседлал и пустил на длинной
привязи пощипать травку и попить из ручья. А конец привязи примотал к кусту.
В: Это показывало, что вы задержитесь тут надолго?
О: Да.
В: И вы не приметили наблюдавшего за вами Джонса?
О: У меня была своя забота, ни Джонс, ни кто другой на мысль не шел. Я, как
умела, делала себе венок. А тут воротился Дик, увидал, что Его Милость
дожидается, и подал ему знак.
В: Вот так?
О: Нет, не так.
В: Джонс показывал, что знак был такой.
О: Да нет же. Джонс не доглядел. И что он мог видеть из своего укрытия?
В: Какой же тогда?
О: Вот как: руки сцеплены перед грудью. Я его и прежде видала, а знаменует он:
"Дело сделано" или "Все исполнено по вашему слову". А при той оказии понимай
так: "Те, кого мы ищем, ожидают наверху". Его Милость тотчас воротился ко мне и
объявил, что пора идти. И мы пошли. Но вначале меня несли на руках, а то склон
крутой, кремнистый, и Дик подхватил меня в охапку.
В: Не выказывал ли он, вернувшись к вам, волнения или радости?
О: Нет.
В: Добро. На этом пока остановимся. К пещере, сударыня, за тобой не полезем. Мой
человек сведет тебя в отдельный покой обедать. Ни с супругом, ни с кем иным - ни
слова. Ясно ли?
О: Так и быть. Стану говорить с духовным моим супругом, с Иисусом.
Долговязый сутуловатый писец открывает дверь и пропускает свою пленницу. Однако,
оказавшись в коротком коридорчике, он выходит вперед и ведет ее за собой.
Коридор заканчивается другой дверью. Чиновник и молодая женщина проходят в
комнату. Женщина оборачивается к нему, и лишь тогда он нарушает молчание:
- Эля, сударыня, или еще воды?
- Воды.
- Из комнаты ни шагу.
Она покорно кивает. Чиновник смотрит на нее долгим взглядом, словно не слишком
верит ее молчаливому обещанию, потом выходит, прикрыв за собой дверь.
Тесная комнатушка с единственным окном служит, по-видимому, спальней. У окна
стоит стол и два стула. Но женщина к окну не подходит, она направляется к
кровати, нагибается и, откинув покрывало, глазами ищет что-то на полу. Наконец
нужный предмет найден. Женщина достает его из-под кровати, поддергивает юбки и
садится на него.
Снимать прочие предметы туалета ей нет необходимости - по той простой причине,
что в описываемую эпоху англичанки какого бы то ни было сословия ничего под юбки
не надевали: эта мода появится еще лет через шестьдесят.
Смутные и малоизвестные факты, касающиеся нижнего белья - или его отсутствия, -
это материал для целого очерка. Итальянки и француженки к тому времени давнымдавно
исправили это упущение, англичане мужского пола тоже. Другое дело
англичанки. Все эти ослепительно элегантные и величественные светские щеголихи в
выходных туалетах, на разные лады запечатленные живописцами XVIII века, ходили,
грубо говоря, без трусов.
Более того, когда эта мода и в Англии наконец взяла верх (точнее, низ), когда в
начале XIX века исподние штаны, а затем и панталоны стали носить женщины, это
воспринималось как вызов, брошенный мужчинам, и уже, конечно, поэтому-то они так
быстро и сделались de rigueur "привычное, распространенное (фр.)".
Облегчившись, Ребекка встает, задвигает глиняный ночной горшок обратно под
кровать и поправляет покрывало. Затем не спеша подходит к окну и озирает
просторный задний двор гостиницы.
В дальнем конце двора стоит запряженная четверней карета. Судя по тому, что
коней еще не выпрягли, она подъехала совсем недавно. На дверце красуется родовой
герб владельца: геральдический щит, который поддерживают лев и дракон.
Рассмотреть его подробно и прочесть девиз с такого расстояния невозможно, в
глаза бросаются лишь два красных ромба в поле щита. Пассажиров и кучера нигде не
видать, у кареты дожидается лишь мальчишка - подручный конюха, должно быть,
оставленный присматривать за лошадьми. По двору, выклевывая корм из щелей между
булыжников, расхаживают куры, бойцовый петух и пара белых голубей, прыгают
воробьи. Прислонившийся к карете мальчишка швыряет им зерно. Время от времени он
выбирает из горсти зернышко покрупнее и отправляет в рот. Внезапно Ребекка
опускает голову и закрывает глаза, словно у нее нет сил наблюдать эту невинную
картинку. Губы ее шевелятся, однако слов не слышно. Без сомнения, речь ее
обращена к тому самому супругу, право на беседы с которым она только что себе
выговорила.
Но вот губы замерли. Из коридорчика доносится стук башмаков по деревянному полу.
Ребекка открывает глаза и поспешно опускается на стул, отвернувшись от двери.
Дверь отворяется, и на пороге вырастает все тот же чиновник. Какое-то мгновение
он смотрит ей в спину. Ребекка не оглядывается. Чуть погодя она словно
спохватывается, что, судя по звуку, в открывшуюся дверь никто не вошел, и
поворачивает голову. Но вопреки ожиданиям в двери она видит не злорадного
чиновника, а совсем другого человека. Это джентльмен преклонного возраста, в
сером костюме, невысокий, но довольно грузный. Он стоит не в коридоре, не в
комнате, а именно в дверях: застывший на пороге неумолимый рок. Ребекка
поднимается, но больше никаких знаков почтения не показывает. На незнакомце
простая черная шляпа, в правой руке он держит что-то непонятное. На первый
взгляд - пастушья клюка, однако незнакомец на пастуха не похож, а навершие
клюки, на которую он опирается, не из дерева, не из рога, а из сверкающего
серебра. Это уже не обычная клюка, а скорее символ власти - больше всего она
напоминает посох епископа.
Необычен и взгляд незнакомца: он рассматривает Ребекку с таким видом, будто
оценивает корову или кобылу. Кажется, еще немного - и он без всяких церемоний
объявит, чего она стоит. Этот взгляд человека высокопоставленного и
высокомерного, которому нет дела до простых смертных; человека, который стоит
выше всех законов. И все же в его глазах читается чувство, которому появляться в
этом взгляде непривычно, даже неловко.
Внезапно незнакомец заговорил - но, хотя взгляд его был по-прежнему прикован к
Ребекке, обращался он не к ней:
- Пусть приблизится. Свет в глаза, никак не разгляжу.
За спиной незнакомца в коридорчике показался чиновник и требовательным жестом
подозвал Ребекку: два молниеносных движения согнутым пальцем.
Женщина подошла поближе. В тот же миг конец клюки с серебряным навершием
оторвался от пола и удержал ее на расстоянии. Ребекка остановилась в шести футах
от незнакомца. Его тяжелое лицо не выражало никаких чувств - ни добрых, ни
дурных, и, что уж совсем удивительно, в нем не было и следа любопытства. На нем
лежала разве что тень угрюмых сомнений, иными словами, меланхолии. Но заметить
ее было не так-то просто: весь вид незнакомца говорил о другом - о сознании
безграничности своего права как в обыденном смысле, так и в понимании
самодержцев былых времен. К этому примешивалась внешняя бесстрастность, которая
вошла в плоть и кровь и намертво спеленала все чувства. Теперь он не осматривал
Ребекку как выставленную на продажу скотину, а глядел ей прямо в глаза, словно
силился сквозь них прочесть в ее душе, что же именно она собой воплощает.
Ребекка не прятала лица и, сложив руки на животе, отвечала таким же пристальным
взглядом - не почтительным, не дерзким, но открытым и в то же время
непроницаемо-выжидательным.
Рука мужчины медленно скользнула вниз по клюке, он вытянул ее перед собой - не
угрожая, а едва ли не с осторожностью, - и серебряный крюк прикоснулся сбоку к
белому чепцу. Легонько повернув клюку, мужчина потянул женщину к себе. Он
действовал так бережно - при других обстоятельствах можно было бы сказать
"робко", - что, когда серебряный крюк зацепил ее за шею и повлек за собой, она,
не дрогнув, повиновалась. Наконец она почувствовала, что ее больше не тащат
вперед, и остановилась. Незнакомец и Ребекка оказались лицом к лицу. Однако
между ними по-прежнему лежала пропасть: их разделял не только пол и возраст, но
и то, что они люди двух бесконечно чуждых друг другу пород.
Незнакомец обрывает эту безмолвную беседу так же внезапно, как и начал.
Клюка отдергивается и твердо упирается в пол. Отвернувшись с разочарованным
видом, незнакомец удаляется. Ребекка успевает заметить, что он сильно припадает
на ногу: посох с крючковатым навершием он носит не столько из щегольства,
сколько по необходимости. Еще Ребекка видит, как чиновник, согнувшись в низком
поклоне, отступает в сторону. Отдает поклон и мистер Аскью - правда, этот
кланяется не так угодливо и бредет вслед за своим патроном. Чиновник подходит к
двери и чуть насмешливо поглядывает на женщину. Неожиданно его правое веко
подергивается - это он едва заметно подмигивает. Он исчезает и вскоре
возвращается с деревянным подносом, на нем - холодный цыпленок, кубок и
кувшинчик с водой, кожаная пивная кружка, потемневшая от времени, миска
маринованных огурцов, солонка, два яблока и булка. Чиновник расставляет все это
на столе и достает из кармана нож и пару двузубых вилок. Затем стаскивает камзол
и швыряет на кровать, Ребекка неподвижно смотрит в пол. Присев к столу, чиновник
хватает цыпленка и берется за нож.
- Вам, сударыня, надобно подкрепиться.
Стряхнув оцепенение, Ребекка садится напротив, у окна. Чиновник протягивает ей
отрезанную грудку, но женщина лишь качает головой:
- Сделай милость, отошли лучше на улицу, моему супругу и отцу.
- Э нет. Покормите хоть своего ублюдка. Если самой не хочется.
Возьмите.
Он отрезает кусок хлеба, кладет на него грудку и подвигает Ребекке:
- Берите же. Пока вы носите ребенка, виселица вам не грозит.
Его правое веко снова дергается, словно ему не дает покоя неудержимый тик.
- Муженек-то ваш и отец обедают не так сытно. Что ж, вольному воля.
Распорядился я отнести им хлеба с сыром. И что же? Не берут. Говорят:
"Дьявольское угощение". И валяется теперь это угощение на улице прямо перед
ними. За свою же доброту в грешники угодил.
- Что ты, какой тут грех. Дай тебе Бог здоровья.
- И тебе, сударыня. За отпущение грехов.
Как и в те минуты, когда она в одиночестве творила молитвы, Ребекка вновь
наклоняет голову и, помолившись, принимается за еду. Не отстает от нее и
чиновник. Подцепив вилкой несколько пикулей, он обертывает их большим куском
хлеба, в другую руку берет куриную ножку и поочередно кусает то одно, то другое.
Уплетает он жадно, не разбирая вкуса. Сразу видно, что жизнь его не балует: не
каждый день удается наесться досыта, и, если видишь такое изобилие, тут уж не до
церемоний. Ребекка наливает в кубок воды, затем вонзает вилку в огурец. За ним
второй, третий.
Сотрапезник молча протягивает ей еще кусочек грудки, но женщина отказывается и
берет яблоко. Она все смотрит на сидящего напротив человека и, когда тот наконец
расправился с цыпленком и выпил эля, спрашивает:
- Как твое имя?
- Имя, сударыня, у меня королевское: Джон Тюдор.
- Где же тебя выучили так прытко писать?
- Скорописи-то? Сам выучился. Дело немудрящее, только руку набить.
Переписываешь иной раз ясным почерком и наткнешься на такое, что сам не
разберешь - ну и пишешь, что вздумается. Захочу - пошлю на виселицу, захочу -
помилую. И вся недолга.
Правое веко опять дергается.
- Читать я умею. А писать - только свое имя.
- Тогда у вас одной докукой в жизни меньше: писать не приходится.
- А я бы все равно не прочь выучиться.
Чиновник не отвечает, но лед уже сломан, и Ребекка продолжает разговор:
- Ты женат?
- Женат. И без жены.
- Как так?
- Жена мне попалась такая вздорщица - хуже вас. Что ни слово, то поперек. Ни
дать ни взять из побасенок Джо Миллера "Миллер, Джозеф (или Джосайас, 1684-1738)
- английский актер и юморист; в 1739 г. был издан сборник его анекдотов, имевший
огромную популярность". А поди цыкни на нее: такой голос окажет, сам не будешь
рад. И вот как-то задал я ей трепку. За дело. А она не стерпела и ушла из дома.
То-то разодолжила.
- Куда ушла?
- Уж это я, сударыня, не знаю и знать не хочу. Куда там обыкновенно уходит
женщина - к другому либо ко всем чертям. Ну ее совсем, невелика потеря. Добро бы
еще красавица. Вот ты иное дело. - Он снова подмигивает.
- Тебя бы я разыскивать стал.
- Так она и не вернулась?
- Нет. - Чиновник с досадой дергает плечом, как будто уже раскаивается в своей
откровенности. - Ну да с тех пор много воды утекло. Тому уж шестнадцать лет
будет.
- А ты постоянно состоишь при одном хозяине?
- Да уже давненько.
- Так ты, выходит, знавал Дика?
- Ну, знать-то его никто не знал. Такого поди узнай. Зато тебя он, похоже,
познал. Бывают чудеса да свете.
Женщина опускает глаза:
- Что же он, не мужчина разве?
- Мужчина, говоришь?
Ребекка робко поднимает голову. Она чувствует в вопросе насмешку, но не
понимает, чем она вызвана. Чиновник бросает взгляд в окно и снова поворачивается
к ней:
- Ты что же, не слыхала про таких, когда этим делом занималась?
- Каких таких?
- Полноте, сударыня. Не все же вы были святошей. Вы нынче прямо показали, со
всей достоверностью, что мужчин знаете как свои пять пальцев.
Так-таки ничего не заметили?
- Я тебя не постигаю.
- А грех-то против естества, величайшее беззаконие? При коем слуга может
заступать место хозяина, а хозяин слуги.
Женщина устремляет на него долгий взгляд. Чтобы уничтожить последние сомнения,
чиновник едва заметно кивает, веко опять легонько дергается.
- Я не знала.
- Неужто и намека не было?
- Нет.
- Ну хоть в мыслях вы такое допускали?
- Да нет.
- Что ж, сударыня, дай вам Бог и вперед сохранять этакую невинность.
Только сами-то вы про это молчок, разве что спросят. Да не выдумайте, если жизнь
дорога, повторять это где-нибудь еще.
Со двора доносится цокот копыт, натужный скрежет обитых железом колес по камням
и окрик кучера. Чиновник встает и выглядывает в окно. Лишь после того как карета
выехала со двора, он, не оборачиваясь, как бы размышляя вслух, произносит:
- Такие толки для него нож острый.
Затем чиновник берет брошенный на кровать камзол и надевает.
- Теперь, сударыня, я вас оставлю. Делайте свои дела, а я скоро вернусь и отведу
вас к мистеру Аскью.
Женщина отвечает легким кивком.
- Говорите одну только правду. И не бойтесь: он лишь с виду такой.
- Я и говорила правду, и дальше от нее не отступлю. Ни в едином слове.
- Эх, сударыня, правда правде рознь. Одно дело - то, что вы за правду почитаете,
и совсем другое - правда истинная. От вас мы полагаем услышать первую, но
доискиваемся-то мы второй.
- Буду говорить, как думаю.
Чиновник направляется к двери, но на пороге останавливается и бросает взгляд на
Ребекку:
- Да, тебя бы я разыскивать стал.
Правое веко напоследок еще раз дергается, и чиновник уходит.
ДАЛЕЕ РЕБЕККА ЛИ
Показала, die at anno praedicto.
В: Продолжим, сударыня. И помните, что свидетельствуете под присягой. И вот что
мне желательно узнать прежде всего. Известно ли вам, что есть содомский грех?
О: Известно.
В: Не случалось ли вам замечать, чтобы Его Милость и слуга его во все время
вашего с ними знакомства хоть раз показали наклонность к этому греху? Не имелось
ли знаков того, что они вместе ему предаются?
О: Нет. Верно говорю - нет.
В: А когда Его Милость впервые поведал вам о своей немощи, не имелось ли каких
указаний, что недуг его происходит от этой именно причины?
О: Нет.
В: А впоследствии?
О: Нет.
В: Не приходило вам на мысль, что, какие бы объяснения он ни представлял, как бы
ни таился, а истинная причина все же в том самом и состоит?
О: Я знавала иных, о ком ходила такая слава, у них повадка другая. В том месте,
где я греховодничала, про них чего-чего ни знают. Прозвание им - "петиметры" "от
фр. petit malt re - щеголь, вертопрах" и "смазливцы".
Расфуфырены так, что на мужчин не похожи. Уж такие хлыщи, такие кривляки.
Только и занятий, что строить козни и злословить. Люди говорят, это оттого, что
они сами себе противны: видят, что им вовек из грязи не выбраться, ну и марают
грязью всех без разбора.
В: И Его Милость был с ними несхож?
О: Ни капельки.
В: Когда Дик сходился с вами у него на глазах, не понуждал ли он вас совершать
соитие противоестественным образом?
О: Ни словом, ни поступком не побуждал. Молчал как каменный.
В: Добро, мистрис Ли. На ваше суждение о сем предмете воистину можно положиться.
Вы, стало быть, знаете за верное?
О: Знаю, что по ухваткам он ничего общего с теми господчиками не имел и слухов
таких о нем не ходило. На что уж у мистрис Клейборн любили перемывать косточки
гостям - бывало, распустим языки и ну пересказывать, какой у кого изъян да какие
о ком толки. Но про Его Милость в этом смысле никто не поминал. Тоже и лорд Б. у
меня про него выпытывал, - а это такая ехидна, другой во всем Лондоне не
сыскать. Услыхать худое о приятеле - большей радости для него нету. Но и тот не
давал никакого намека на такой порок. Только прохаживался насчет холодности Его
Милости - что он свои книги и ученые занятия ни на какие женские стати вроде
моих не променяет.
И все допытывался, не победила ли я в нем эту страсть.
В: Что же вы на это?
О: Что он в Его Милости обманывается. Тем самым его самого обманула.
В: Хорошо. Теперь - про пещеру.
О: Только знай, мистер Аскью: я стану говорить правду.
В: А я по своему усмотрению поверю или не поверю.
О: Правда - верь или не верь - останется правдой.
В: Тогда мое неверие ей не в убыток. Рассказывайте.
О: Стали мы подниматься к пещере, но самой пещеры еще не видели - она скрывалась
от наших глаз за взгорком. И тут откуда ни возьмись дорогу нам заступила леди в
серебре.
В: Как - в серебре?
О: Наряд на ней был преудивительный - словно как из серебра. А узоров на нем не
было, ни цветочных, никаких. А еще удивительнее, что она носила узкие штаны -
вот как носят поверх коротких панталонов моряки и северные жители. Я как-то
видела одного такого, когда он верхом ехал по Лондону. И на ней были такие же,
только уже. В обтяжку, как лосины. И курточка, тоже в обтяжку и из такой же
серебристой материи. А на ногах сапожки из черной кожи - вроде мужских для
верховой езды, только что голенища пониже. И смотрит она так, словно нас-то и
поджидала.
В: И вы положительно утверждаете, что она будто из-под земли выросла?
О: Похоже, она до поры хоронилась в укрытии.
В: Отчего же вы взяли, что она непременно леди?
О: Видно, что не из простых.
В: Имела она сопровождение? Был ли при ней грум или слуга?
О: Нет, она стояла одна.
В: Молодая или в летах?
О: Молодая, пригожая. Волосы не собраны. Пышные, прямые, ни завиточка.
И черные что вороново крыло. На лбу выстрижены ровно, как по ниточке. Так чудно!
В: А шляпа или чепец?
О: Ничего этого она не носила. И знаешь, у нее не только наружность была
диковинная, а и повадка. Стоит ли, ходит ли - все не как леди, а будто бы
молодой джентльмен из тех иных, что всегда держатся просто, без принужденности,
а чванство да церемонии ни в грош не ставят. И приветствовала она нас странным
манером: сложила руки перед собой, точно при молитве - вот так - и тут же
опустила. Сделала она это походя, вот как махают рукой приятелю при встрече.
В: Была ли она удивлена вашим появлением?
О: Нисколько.
В: Как ответствовал на это Его Милость?
О: Тотчас пал на колени и обнажил голову, как бы изъявляя почтение. Дик за ним.
Пришлось и мне тоже. Но к чему это и кто эта леди, мне было невдомек. Она же в
ответ улыбнулась с таким видом, будто вовсе этой учтивости не ждала, но находит
ее для себя приятной.
В: Она что-нибудь произнесла?
О: Рта не раскрыла.
В: А Его Милость с ней не заговорил ли?
О: Он только стоял на коленях, опустив голову, словно бы показывал, что не смеет
глаз на нее поднять.
В: Не показалось ли вам, что прежде они уже встречались?
О: Я только то разобрала, что Его Милость, как видно, знает, кто она такая.
В: Не имел ли Его Милость от нее какого-либо знака или приветствия, лишь ему
предназначенного?
О: Нет.
В: Из какой материи был сшит этот чудесный наряд?
О: Я такой сроду не видывала. Блестит точно наиотменнейший шелк, но при движении
заметно, что мягкостью шелку уступает.
В: Леди, говорите, молодая?
О: Не больше как моих лет.
В: Далеко ли от вас она Стояла?
О: Много если за полсотни шагов.
В: Какова она была наружностью: природная англичанка или же иноземка?
О: Нет, не англичанка.
В: Из каких же тогда?
О: Да вроде той, какую два лета назад показывали в балагане близ Мэлла - по
прозвищу Корсарша. Ее взяли с корабля, захваченного в Западных морях.
Лютостью, сказывали, всех морских разбойников превзошла, даром что была у
корсарского капитана в полюбовницах. Тот был вероотступник, его в Дептфордском
порту повесили, а ее пощадили. Мы, которые за погляд деньги платили, стоим
вокруг, а она жигает глазами: когда бы не оковы, всех бы порешила. А собой
статная и красоты неописанной. Клейборн подумывала откупить ее к себе в бордель
для ретивейших распутников: им ее укрощение будет кровь горячить. Да что-то не
сошлись в цене. Притом хозяева ее сказывали, она такого срама не перенесет и
скорее наложит на себя руки, чем даст собой овладеть. Нет-нет, ты не думай, это
не она стояла тогда на тропе. У этой леди лицо было не свирепое, а доброе.
В: Женщина из балагана - она кто была? Арапка? Турчанка?
О: Вот не знаю. Глаза и волосы черные, лицо смуглое впрожелть. Ни румян, ни
белил. Немного походила на евреек, которых мне случалось видеть в Лондоне,
только те все больше застенчивые и боязливые. А про эту, в балагане, люди
говорили, будто она не истинная корсарша, а обыкновенная цыганка, нанятая
корсаршу изображать... Это я рассказываю, как оно мне представлялось тогда, на
тропе, при первом ее появлении.
В: Отчего вы сказали, что она повадкой походила на молодого джентльмена?
О: Оттого что не манерничала вроде лондонских дам - не было ей нужды доказывать
свою знатность модными нарядами и жеманством. А когда мы преклонили колена, она
заметно смешалась - видно, почла это за лишнее. А потом с озадаченным видом
уперла руки в бока: совершеннейший мужчина.
В: Разгневалась?
О: Вовсе нет - улыбнулась: мы ее, похоже, забавляли. И вслед за тем неожиданно
отвела руку назад, как бы приглашая войти в дом или в комнату.
Ну как хозяйская дочка, пока родители не вышли, сама встречает на пороге гостей.
В: Не выражал ли ее вид злобу или угрозу?
О: Что я про нее Джонсу наплела, это все, прости Господи, поклеп. А по правде, я
лишь то разобрала, что платье и манеры у нее не наши, что она чудо как хороша и
простодушна. Хоть ни Англии, ни обычаев наших не знает, зато держится так
свободно и нестесненно, как ни одна англичанка не умеет.
В: Что же было дальше?
О: Она вновь сложила руки вот так, а потом повернулась и пошла прочь.
Идет как ни в чем не бывало, точно гуляет на досуге по своему саду.
Сорвала цветик, понюхала - и дальше. Про нас будто и думать забыла. Тогда Его
Милость встал с колен, и мы поднялись туда, откуда она появилась.
Тут-то нам это место и открылось, и пещера показалась. А у пещеры стоит та самая
леди и указывает на озерцо, будто бы велит подождать возле. И исчезла в темной
пещере.
В: Тропа, которой вы поднимались, казалась торной? Часто ли по ней хаживали?
О: Едва-едва заметная: одно название что тропа.
В: Не полюбопытствовали вы у Его Милости, кто такая эта леди?
В: Я спросила, и он ответил так: "Дай Бог, чтобы она сделалась тебе подругой".
Только и сказал.
В: Дальше.
О: Подошли мы к озерцу, к стоящему, где пещера, камню. Его Милость остался в
сторонке, а я опустилась на колени у самой воды. Умылась, напилась - а то ведь
солнце пекло, мочи нет как жарко.
В: А что, сударыня, не пошатнулся ли у в
...Закладка в соц.сетях
