Жанр: Драма
Червь
...ас разум от хождения по этакой жаре? Я
не говорю, что вы лжете, однако ж не могло ли статься, что вы в смятении ума
увидали не въявь случившееся, но то, что показало вам разгоряченное воображение?
О: Нет тут никаких сомнений.
В: Женщина, мало того, знатная дама и в придачу иноземка - и вдруг совсем одна в
этой глуши. Я таких примеров не припомню.
О: В этой истории будет много еще беспримерного. Дай досказать и суди сам.
В: Что ж, досказывайте.
О: И вот Его Милость подошел ко мне и промолвил: "Пора, Фанни.
Хранители ожидают". А надобно тебе знать, что, пока мы пребывали в этом месте, у
меня на душе вдруг сделалось тревожно. Не понравилась мне эта мрачная пещера: не
путь к целебному источнику, а сущие врата адовы. И я призналась Его Милости, что
мне боязно, и он отвечал: "Поздно теперь бояться". Я просила его дать мне слово,
что эта затея не обернется для меня бедой, но он на это пригрозил, что за
ослушание меня ждет беда и того злее. Я стала выведывать про хранителей вод, и
тут он вышел из терпения и прикрикнул: "Довольно слов!" - и потащил к камню, где
стоял Дик, и принудил надеть майский венец. Дик ухватил меня за руку и повел к
пещере, а Его Милость следовал несколько позади, как бы из почтения. Но мне в
тот миг с перепугу вообразилось, будто это на тот случай, если я вздумаю
убежать. Иду ни жива ни мертва. Господи помилуй, думаю, не бесы ли это в
человечьем обличье? А воды, о коих речь, - не те ли воды, в которых кипят
грешники в бездне адовой? А хранители их, которых я вот-вот увижу, - уж не сам
ли это дьявол? И как ударило мне это в голову, так я тотчас бросилась на колени
и взмолилась, чтобы Его Милость открыл мне правду. Подлинно, что я грешна, но
мало ли на свете есть людей грешнее меня? Неужели же он не умилосердится, не
избавит меня от неведомой кары? На это Его Милость в сердцах обозвал меня
малоумной: если я думаю, что они хотят ввергнуть меня в ад, то для чего мне
страшиться адских мук? Напротив, там меня приветят как родную: большую я аду
службу сослужила. Не я ли была верной приспешницей нечистого? Уж если мне чего и
бояться, так скорее гнева небесного. Сказал - и потащил дальше.
В: Не грозил ли он вам шпагой?
О: Нет. Шпагу достал, это правда, но угрозы никакой не делал. Он не злобился, а
словно бы досадовал, что я не в ту сторону принимаю его замысел.
В: Вернитесь немного назад. Прежде чем Его Милости к вам подойти, не получил ли
он из пещеры какого знака о том, что время приспело? Может, женщина в серебре
его поманила или слуга?
О: Не знаю. Я тогда была отвлечена своими страхами и недоумениями, а на пещеру и
не смотрела.
В: А не приметили вы подле пещеры выжженного места?
О: И верно. Забыла рассказать.
В: И как оно вам показалось?
О: Пепелище свежее, но пепла мало наберется. Кругом выжжено, как после большого
костра.
В: Хорошо. Дальше.
О: После солнечного света я сперва ничего в пещере не видела - тени какие-то.
Шла, куда Дик ведет. И вот поворотили мы налево, а там...
В: Что же вы запнулись?
О: Червь.
В: Какой такой червь?
О: Висит на воздухе посреди пещеры как бы раздутый белоснежный червище
преогромной величины.
В: Что за притча!
О: Да-да. Видом совершенный червь, хоть и не взаправдашний. Смотрит на нас
сверху, глазище горит. У меня кровь в жилах заледенела. Я ведь тогда не
понимала, что это за тварь. Не удержалась и в крик. Тут Его Милость вышел
вперед, взял меня за другую руку. Подвели они меня ближе и поставили на колени.
В: Только вас или все опустились?
О: Все, точно в храме. Или как тогда на тропе.
В: Расскажите-ка пространнее про этого червя. Какой он имел вид?
О: Весь белый. Да не из плоти, а точно как покрытое лаком дерево или
свежелуженое железо. Три кареты одну за одной поставить - вот какой большой,
если не больше. Голова и того огромнее, а в ней свет извергающий глаз. И вдоль
боков глаза, и тоже горят, но как бы через зеленоватое стекло. А у другого конца
черные-пречерные впадины - исторгать из чрева ненужное.
В: Не имел ли он зубов, челюстей?
О: Не имел. И ног не имел. Снизу было только шесть черных отверстий - шесть
пастей.
В: Он, говорите, не на земле лежал? На чем же он был подвешен?
Приметили вы канаты, балки?
О: Нет, ничего такого.
В: Как высоко?
О: Выше двух человеческих ростов. Не мерила я: не до того.
В: Отчего же вы называете его червем?
О: За такого я его вначале почла. Все как у червя: голова, хвост. И цветом
похож, и толстый.
В: Он шевелился?
О: Сперва, когда мы перед ним стояли, - нет. Просто висел на воздухе, точно
воздушный змей, хоть и без бечевки. Или как птица, только что крыльями не
плескал.
В: Толщиной каков?
О: Побольше человеческого роста. Чуть не вдвое больше.
В: А в длину больше трех карет? Уж это из веры вон! Завралась, сударыня. Может
ли статься, чтобы этакая громада, которая ни в устье, ни в проход не влезет,
оказалась внутри пещеры?
О: Может или не может - не знаю, а вот оказалась. А не веришь, так я и вовсе
рассказывать брошу. Все, что ни есть на душе, стеснено, точно вода в запруде,
излиться хочет - так стану ли я лгать?
В: Скорее поверю тому, что ты наплела Джонсу - про трех ведьм да про твои шашни
с дьяволом.
О: На то ты и мужчина. Мужчины обо всех женщинах так понимают, как ты обо мне.
Знаешь ли, мистер Аскью, что есть блудница? Блудница - это та, кого вашему брату
угодно видеть во всякой женщине, чтобы было чем оправдать свое худое о нас
мнение. Мне бы столько гиней заиметь, сколько мужчин досадовало, отчего я не их
жена или отчего их жена на меня не похожа.
В: Довольно. Сыт по горло твоими дерзостями. А что до твоих россказней, то душу
я тебе изливать не препятствую, но заливать не позволю. Этот пренелепейший червь
- имел ли он на себе еще какие знаки?
О: Изображение колеса на боку, а дальше в ряд шли какие-то начертания.
То же на брюхе.
В: Что за колесо?
О: Краской выведено по белой коже. Синее, точно море летней порой. Или небо. А
спиц в ступице множество.
В: А начертания?
О: Мне они неведомы. Стоят рядком, как буквы или цифры, - чтобы человек
понимающий мог прочесть. Все одинаковой величины. Одно имело вид птицы: словно
бы ласточка в полете. Другое - цветок, но не как в натуре, а как малюют на
фарфоровых чайниках. А еще такое: круг, а внутри дугой поделен, одна половина
круга черная, другая - белая, как луна на ущербе.
В: Буквы либо цифры имелись?
О: Нет.
В: А знаки, относящиеся до христианской веры?
О: Нет.
В: Производил ли он какие звуки?
О: Гул. Глухой, правда. Как от пламени в закрытом горне. Или как печь, когда для
стряпни поспеет. Или еще на кошачье урчание похоже. И тут я, как тогда в капище,
различила благоуханный дух и увидала, что на меня льется свет, что озарял нас
сверху в ту ночь. И сердце мое успокоилось: я уверилась, что зрелище это лишь по
видимости ужасно, а по правде, никакого зла от него не будет.
В: Как же это? Мерзостная диковина, ни с одним законом природы несообразная, - и
вы от нее никакого зла не ждете?
О; Да, я по запаху догадалась, что она мне вреда не сделает, что это не более
как труп львиный, имеющий внутри себя мед "намек на эпизод из библейской Книги
Судей Израилевых (гл.13): рассматривая труп льва, растерзанного им несколько
дней назад, Самсон обнаруживает в нем рой пчел и мед". Вот ты сам увидишь.
В: Никак вы добро и зло по запаху разбираете?
О: По такому разберу. Потому что это запах невинности, запах благодати.
В: Экие, право, тонкости! Так растолкуйте мне, чем пахнут невинность и
благодать.
О: Словами я выразить не умею, хоть и теперь его чую.
В: Как я - смрад твоей самомненной добродетельности: его и такими ответами не
отобьешь. Вам говорю: опишите, каков показался бы этот запах тому, кто такой,
как вы, благодати не сподобился.
О: Как собрание всего что ни есть лучшего во всех запахах.
В: А все же - нежный или по резче? Запах ли мускуса, бергамота ли, розового
масла, мирра? Цветочный ли, плодовый или же как у искусственных вод: кельнской
""кельнская вода" - одеколон", венгерской? Аромат ли курений или того, что от
природы душисто? Что молчите?
О: Дух жизни вечной.
В: Вот что, сударыня, когда бы я спрашивал о ваших подозрениях и чаяниях, то
такой ответ был бы еще извинителен. Но я сделал вам вопрос иного рода. Сами
говорите, что и теперь слышите этот запах. Вот и славно.
И не смейте мне зубы заговаривать.
О: Тогда скажу, что более всего он сходствовал с благоуханием розы, что растет в
кустах на меже. Когда я была маленькой, мы ее звали "девичья роза", и если в
пору ее цветения игралась свадьба, то невеста, идучи под венец, всегда украшала
себя этим цветком. Век у него короткий: день-другой - и отцветает. А как
распускается, то благоухает как сама чистота. И сердечко золотое.
В: А, так вы про белый шиповник?
О: Ну, роза, немощная такая, без подпоры все к земле клонится. Душистее садовых
будет. Так вот точно и благоухало, только крепче, будто вытяжка, из этой розы
добытая. А все же по запаху судить - все равно что угадывать душу человека по
его обличью.
В: Не горел ли в пещере костер, о коем вы сказывали Джонсу?
О: Костер не горел, но костровище имелось - такое точно, как снаружи.
Уже старое, только потемневшая зола осталась.
В: Но при вас огонь не горел?
О: Давным-давно отгорел. Ни искорки, ни красного уголька.
В: Точно ли? И даже гарью не пахло?
О: Точно, точно. Не пахло.
В: Теперь, сблизи, не разобрали вы, что же именно, какое светило производит
столь яркое сияние?
О: Не разобрала: глаз был укрыт от меня как бы млечным стеклом или плотной
кисеей. Сколько живу, не видывала такого яркого фонаря ни пламенника.
В: Какую же он имел величину?
О: Примерно фут в поперечнике.
В: Не больше?
О: Нет, как я сказала. Но при этом ярче солнца. Смотреть глазам больно.
В: На каком удалении стояли вы от этого висящего на воздухе предмета?
О: Не так чтобы далеко. Как от меня вон до той стены.
В: И вы положительно утверждаете, что то была машина, перелетевшая с капища в
пещеру, что она имеет свойство взмывать в поднебесье подобно птице?
О: Да, и многое еще.
В: Без колес, без крыльев, без лошадей?
О: Дай срок, узнаешь, мистер Аскью. Я тебя понимаю. Тебе удобнее видеть во мне
полоумную, обмороченную собственным бредом. Ты ждешь, что я снаряжу дыхание
Божие колесами да крыльями. Ясное дело: женщина неученая, грамоте хорошо не
знает, да еще из простых. Только вот что я тебе скажу: мне это было явлено не в
бреду и не во сне, а по виду было больше как те диковинки, что выставляют в
лондонских балаганах. Ты скажешь, балаганные чудеса не истинные, а сплошь обман,
работа ловких искусников. Но в пещере я ничего этого не обнаружила.
В: Не приметили вы при всем том, как держал себя Его Милость?
Встревожился ли он при виде этого диковинного чудовища, перепугался ли?
О: Скорее, как бы ждал чего-то. А шляпу держал под мышкой.
В: Словно в присутствии высокой особы?
О: Так.
В: А что Дик? Тоже не показал испуга?
О: Его, должно быть, обуял священный трепет. Стоит и глаз от земли не поднимает.
В: Дальше.
О: Стоим мы, как я сказывала, на коленях, Его Милость шпагу уставил острием
вниз, руки на эфесе - будто джентльмен из стародавных времен перед королем.
Вдруг от летучего червя повеяло ветерком, и он начал опускаться.
Медленно-медленно, точно перышко. Опустился так низко, что едва не доставал
брюхом до земли, и лишь тогда остановился. А из брюха выставились четыре тонкие
лапы с большими черными ступнями. И едва он на этих лапах утвердился, как в тот
же миг сделалась в боку его отверстая дверь.
В: Как так - дверь?
О: Покуда он парил наверху, я ее не замечала, а как опустился, то различила я
посреди тулова дверь. А от двери до земли откинулась складная подножка на хитрых
петлях, как у кареты. Ступеньки три-четыре, серебряные, решетчатые. А кто ее
откинул, я того не видала.
В: И что же вы усмотрели внутри?
О: Не сердце, не кишки, нет. А как бы стену, сложенную из блистающих самоцветов.
Каких тут камней не было: изумруд и топаз, рубин и сапфир, коралл и хризолит и
не знаю еще какие. Не самой чистой воды самоцветы, чуть затуманенные. А горят
так, точно с оборотной стороны за ними поставлены свечи. Ну, сама-то я свечей не
видела. Такие в колокольнях разноцветные окна бывают, только в тех стеклышки
покрупнее.
В: Что-то я не совсем понимаю. Растолкуйте еще раз: то был не истинный червь, не
одушевленная тварь, но рукотворное устройство, машина?
О: Да. И изнутри на нас еще ощутительнее пахнуло благовонным бальзамом.
И тогда Его Милость склонил голову, как бы давая понять, что те, кого он называл
хранителями вод, сейчас будут здесь.
В: Эти лапы - откуда они выступили?
О: Из тулова, из тех черных отверстий, о которых я сказывала. Тонкие: я думала -
подломятся. Ан нет, выдержали.
В: Какой они были толщины? Имели они икры, ляжки?
О: Да нет, толщины всюду одинаковой. Не толще молотильного цепа или жезла
пристава. Но под такой тушей смотрелись совершенно как паучьи лапки.
В: Дальше.
О: И выступила из двери та, в серебре, которую мы видали, и в руках она имела
букет белоснежных цветов. Улыбнулась, быстрым шагом сошла по ступенькам и
остановилась перед нами. И тотчас оборотилась назад, а наверху, откуда ни
возьмись, показалась другая леди в таком же наряде.
Постарше, волосы впроседь, а все же прямая и осанистая. И тоже нам улыбнулась,
но со всевозможной величавостью, точно королева.
В: В каких она была летах?
О: Много если сорок. Не вовсе еще увядшая.
В: Продолжайте. Отчего вы замолчали?
О: Ты сейчас опять усомнишься в моих словах, но, видит Бог, я не лгу.
В: Бог, может, и видит, да я не вижу.
О: Придется тогда верить на слово жалкой рабе Его. Вторая леди также спустилась
по серебряной лесенке, и едва ступила наземь, как появилась в дверях еще одна,
как бы дама из свиты вслед за знатной особой. Эта была уже старая, в сединах,
телом немощна. Оглядела нас, как и те две, и тоже сошла вниз и встала рядом с
теми. Стоят, смотрят на нас, глаза у каждой ласковые. И тут - новое чудо: я
вдруг увидала, что это мать, дочь и дочь дочери. Возрастом отличны, а черты ну
так схожи, словно это одна женщина в разных летах.
В: Как были одеты две другие?
О: В те же престранные наряды, что и первая: серебристые штаны и курточки. Ты,
верно, думаешь, неприличен даме в летах такой наряд, а как посмотришь - никакого
неприличия. Сразу видно, к наряду этому им не привыкать и надет он не для смеха,
не для забавы, а просто это платье приглянулось им за то, что оно простое и
свободное.
В: Имели они на себе украшения, драгоценности?
О: Никаких. Только и было что три букета: у старой цветы темно-багровые чуть не
до черноты, у младшей, как я сказывала, чистейшей белизны, а у матери ее, точно
кровь, алые. Во всем же прочем все три - словно горошины из одного стручка,
только что летами несходны.
В: Ну а жабы, зайцы, черные кошки - их вы, часом, поблизости не приметили? Или,
может, воронье близ пещеры каркало?
О: Нет, нет и нет. И котлов с метлами не случилось. Ох, смотри, не знаешь, над
кем насмехаешься.
В: Послушать тебя - только их и недоставало. И тебе летучий червяк на паучьих
ножках, и женщины, обряженные ворон пугать.
О: А теперь, сударь, слушай такое, чему ты и подавно не поверишь.
Женщина средних лет стояла посредине, а молодая и старая - по сторонам. И вот
эти две поворотились и шагнули к третьей, и уж не знаю каким чудом, но в тот же
миг они с ней слились, точно как всочились в нее и пропали. Так призраки
проходят сквозь стену. И где стояли три женщины, осталась одна - та седоватая,
мать. Я это ясно видела, как тебя вижу. А букет у нее в руках уже не алый, как
прежде, но разноцветный: из белых, алых и темно-багровых цветов - чтобы мы хоть
так поверили, если не поверим своим глазам.
В: Ну, сударыня, уж этакой дичи не даст веры и самый легковерный дурак во всем
крещеном мире.
О: Вот ты себе должность и определил. Ведь я тебе ничего, кроме правды,
рассказывать не стану, хоть бы эта правда и располагала тебя к подозрениям. Не
хмурься, сделай милость. Конечно, ты законник, тебе надлежит приступать к моим
словам не иначе как с пилой и молотком. Но помни: слова мои - внушение духа. Не
извести бы тебе отменную доску на щепы да опилки. Такая трата тебе мудрости в
этом мире не прибавит.
В: Там видно будет, сударыня. Плети дальше свои небылицы.
О: Эта леди - назову ее матерью - приблизилась к нам. Сперва к Его Милости:
протянула руки и подняла с колен. А как он поднялся, заключила в объятия. И
обнялись они, словно мать и сын, сей лишь час воротившийся из дальних
странствий, словно она его целую вечность не видела-не обнимала. А потом она
обратилась к нему на неведомом наречии, и голос у нее был тихий и нежности
неописанной. И Его Милость отвечал на том же непонятном наречии.
В: Постой-ка, не спеши. Что это был за язык?
О: Я такого никогда прежде не слыхивала.
В: Какие же языки тебе доводилось слышать?
О: Голландский, немецкий. Еще французский. Малым делом испанский и итальянский.
В: И этот был не из их числа?
О: Нет.
В: И Его Милость изъяснялся без труда, точно язык этот ему знаком?
О: И очень знаком. А обычное свое обращение он переменил.
В: В какую сторону переменил?
О: Отвечал почтительно, с видом непритворной благодарности. Я же говорю: как
сын, представший после долгой отлучки перед матерью. Ах да, вот еще какое диво:
едва она подошла, как он отбросил шпагу, будто бы в ней нету больше надобности.
И препоясание, и ножны - все отбросил. Словно бы путь его лежал через места,
полные опасностей, но теперь он вновь под родным кровом и все его тревоги
позади.
В: Вот вы, сударыня, говорите: "отбросил". Именно что отшвырнул как ненужную
вещь или все же бережно отложил?
О: Отшвырнул назад, далеко отшвырнул. Будто и в мыслях не имеет когда-нибудь
снова ее носить. Будто все они - и шпага, и ножны, и ремень - были ему не более
как маскарадным нарядом и теперь уж отслужили свое.
В: Скажите-ка вот что. Не обнаруживали их взаимное приветствие и беседы, что они
прежде уже встречались?
О: Будь они незнакомы, он бы показал больше удивления. Затем он оборотился к нам
и представил нас этой леди. Первым Дика: тот по-прежнему стоял на коленях. Леди
протянула ему руку, и он с жаром ее схватил и прижал к губам. Тогда она и его
подняла с колен. Наступил мой черед. А надобно сказать, что, покуда они
беседовали на своем языке, я хоть речей Его Милости не понимала, но ясно
услышала, как он произносит мое имя. Не Фанни, а истинное, крестное: Ребекка. До
той поры он меня ни разу этим именем не называл. И как он его вызнал - Бог
весть.
В: Вы ему своего имени не открывали? Ни Дику, ни кому другому?
О: Даже в борделе не открывала. Разве мамаше Клейборн.
В: Стало думать, от нее он и уведомился. Дальше рассказывайте.
О: Встала леди передо мной и улыбнулась, как давней подруге, с которой долгое
время была врозь, а теперь наконец свиделась. А потом вдруг наклонилась, взяла
меня за руки и подняла с колен. Стоит близко-близко, рук моих не выпускает и все
улыбается. И смотрит мне в глаза пытливым взглядом, точно желает понять, сильно
ли переменилась давняя подруга за годы разлуки. Потом, как бы в знак своей
милости, протянула мне трехцветный букет. А взамен сняла с моей головы майский
венец и принялась разглядывать. Но на себя не надела, а с улыбкой вновь
возложила мне на голову. А возложив, ласково поцеловала меня в губы, как было
заведено встарь, тем самым показывая, что она мне рада. Я совсем потерялась. Ну,
присела учтиво - дескать, благодарствую за цветы - и ответила ей улыбкой.
Но куда моей улыбке до ее: она-то улыбалась, точно мы давно знакомы. Ну да, как
мать или любезная тетушка.
В: Было ли при этом что-либо произнесено?
О: Ни слова.
В: Она и двигалась как леди - вальяжно, с изяществом?
О: С величайшей простотой, под стать своей дочери - а та, как видно, про
всяческие принятые у нас ужимки знать не знала и знать не хотела.
В: И все же по виду представлялась особой знатной?
О: Да, и еще какой знатной!
В: А что цветы, которые она вам пожаловала?
О: Цветы были все одинаковые, различались только окраской. Вроде тех, какие
среди лета привозят в Бристоль с Чеддарских скал. Их зовут июньские гвоздики. Но
эти были крупнее и много душистее. Да и не цветут они так рано.
В: Вы такие прежде видывали?
О: Никогда. Но есть у меня надежда, что вновь их увижу и духом их надышусь.
В: Как - увидите вновь?
О: Дальше узнаешь. Потом леди опять взяла меня за руку и повлекла в недра червя.
Ее-то я больше не робела, а войти внутрь было боязно. Я и поглядываю через плечо
на Его Милость: как, мол, прикажете? Он же приложил палец к губам: "Молчи", - и
кивнул на привечавшую нас женщину - на мать - в знак того, чтобы я ее слушалась.
Я перевела взгляд на нее, и она, видно, угадала мой вопрос и точно как ее дочь
сложила руки перед собой. И тоже улыбнулась - это, понятно, чтобы рассеять мои
страхи. Я повиновалась.
Взошли мы с ней по серебряной лесенке, и она ввела меня в свою карету - или
гостиную... Не знаю, как и назвать. Нет, не гостиная - чудо из чудес, покой со
стенами из горящих самоцветов: тех, что я снизу заприметила.
В: Его Милость и Дик последовали с вами?
О: Да.
В: Но первой леди ввела тебя?
О: Меня.
В: Не дивилась ли ты, что тебе, шлюхе, - и такой почет?
О: Как не дивиться. Так дивилась, что слова вымолвить не могла.
В: Расскажите-ка еще про тот покой. Что за самоцветы его украшали?
О: Цветом все разные. Какие горели ярче, какие не слишком, иные граненые, иные
круглые. И располагались они по всем стенам, а частью и на потолке. И многие
несли на себе знаки, как бы показывающие, что всякий из тех камней имеет
волшебные свойства или тайное назначение. Но мне эти знаки неведомы. А еще
многие имели возле себя маленькие часы - не заведенные, правда: стрелки стояли
на месте.
В: С обозначением каждого часа?
О: Были обозначения, да только не такие, как принято у людей.
В: Сколь пространен был тот покой?
О: В ширину - футов десять - двенадцать, в длину же был вытянут футов на
двадцать. Высоты такой же, как ширины.
В: Как он освещался?
О: Были на потолке две большие плиты, через них и падал свет. Неяркий, не такой,
как испускало из себя око червя.
В: Плиты?
О: Как будто бы из дымчатого или, как я сказывала, млечного стекла, и что за
ними было, что производило этот свет, не разглядеть.
В: Мебелей, шпалер не имелось ли?
О: Когда мы вошли, ничего этого не было. Но леди тронула пальцем один самоцвет,
и дверь за нами затворилась - сама собой, как и открывалась, каким-то невидимым
устроением. А серебряная лесенка сложилась, и тоже будто по своему произволению.
Тогда леди тронула другой камень - а может, прежний, - и от обеих стен
откинулись не то скамьи, не то другие какие сиденья. Как это сделалось, не знаю:
стало думать, не обошлось без каких-то пружин и петель, как у потайных ящичков в
комодах. Она же пригласила нас сесть: Его Милость и Дика по одну сторону, меня -
по другую. Я опустилась на скамью, а она обтянута белой кожей, нежнейшей
шагренью, и седалищу моему было мягко, как на пуховой перине. А леди отошла в
дальний конец покоя и притронулась к другому самоцвету, и растворился шкап, а в
нем - множество пузырьков и склянок дымчатого стекла. Совершенно как в
аптекарской лавке. Верно не скажу, но в одних, похоже, были порошки, в других -
жидкости. И достает леди одну склянку с чем-то золотистым наподобие Канарского
вина и наполняет три хрустальные стопки. А стопки тонкого стекла, не граненые,
чудо какие легкие. Наполняет она их и как простая прислуга подносит нам. Я
сперва пить остерегалась: не зелье ли какое, а потом гляжу - Его Милость пьет и
не боится, и Дик с ним.
Тут леди приблизилась ко мне и вновь улыбнулась, взяла у меня стопку и
пригубила, как бы говоря: "Пей, не бойся". Тогда и я стала пить. На вкус - то ли
абрикос, то ли груша, только слаще и тоньше. Вот когда я жажду утолила, а то
горло совсем пересохло.
В: Не имело ли это питье спиртуозного вкуса? Не походило ли на бренди, джин?
О: Нет, на добытый из плодов сок.
В: Дальше.
О: Дальше она присела подле меня, протянула руку и коснулась синего камня в
стене над моей головой. И в тот же миг света в комнате как не бывало. Сделалось
темно, и просвечивало только в окошки, которые я вначале приняла за глаза. Да,
забыла сказать: изнутри они виделись не так, как снаружи: стекло в них было не
зеленое, а чистое-пречистое. Хоть бы где пузырек или трещинка. Я бы прямо умерла
со страху, спасибо, леди обняла меня за плечи, а другой рукой нашла в темноте
мою руку и пожала ободряюще: все силилась уверить меня, что никакого вреда мне
не умышляет и не причинит. Держит меня как свое родное дитятко, словно желает
унять мой страх перед этими чудесами, которые не вмещаются в мое понятие.
В: Она прижимала вас к себе?
О: Как подругу или сестру. В борделе мы, бывало, в минуты досуга или ожидания
тоже так сиживали.
В: Что было дальше?
О: И тут приключилось чудо против всех прежних величайшее. Вдруг в дальнем конце
покоя, где у червя голова, сотворилось окно, а за ним показался большой город, и
мы летели над ним точно птица.
В: Что?
О: Истинно говорю тебе, так и было.
В: А я говорю - не было. Уж это чересчур!
О: Господом Богом клянусь, так и было. Так мне виделось.
В: Что ваш расчудесный покой, изукрашенный самоцветами, порхнул из пещеры и, как
глазом моргнуть, перенесся в большой город? Не почитаете ли вы меня за иного из
своих желторотых гусенышей? Не на такого, сударыня, напали!
О: Если и есть тут обман, то обманывает мой рассказ, но не я. Я передаю, что
видела, а от какой причины мне это увиделось, я не знаю.
В: Таким баснословием книжки для сброда наполнять, а человеку с понятием такое и
слушать зазорно. Ты, как погляжу, так и осталась продувной шлюхой, хоть и
толкуешь про пилы да молотки, щепы да опилки.
О: Мои слова - чистая правда. Ну поверь же ты мне! Ты должен мне верить!
В: Не стало ли причиной сказочного ви
...Закладка в соц.сетях
